Модестович закатил глаза — вспоминая, видимо, какой-то вшитый в память циркуляр.

— Там много позиций, — сказал он, — но есть главный смысловой стержень.

Халдей должен, так сказать, подвергать жизнь бесстрашному непредвзятому исследованию и после мучительных колебаний и сомнений приходить к выводу, что фундаментом существующего общественного устройства является добро, которое, несмотря ни на что, торжествует. А проявления зла, как бы мрачны они ни казались, носят временный характер и всегда направлены против существующего порядка вещей. Таким образом, в сознании реципиента возникает знак равенства между понятиями \"добро\" и \"существующий порядок\". Из чего следует вывод, что служение добру, о котором в глубине души мечтает каждый человек — это и есть повседневное производство баблоса.

— Неужели такое примитивное промывание мозгов действует? — спросил я.

— Э-э, юноша, не такое оно и примитивное. Человек, как я уже сказал, сложнее помидора. Но это парадоксальным образом упрощает задачу. Помидору, чтобы он дал больше сока, надо действительно ставить мажорную музыку. А человеку достаточно объяснить, что та музыка, которую он слышит, и есть мажор. Который, правда, искажен несовершенством исполнителей — но не до конца и только временно. А какая музыка будет играть на самом деле, совершенно неважно…

Энлиль Маратович, явно подуставший от этой беседы, воспользовался моментом, дернул меня за рукав и сказал:

— А вот, кстати, начальник фольклора.

Им оказался попахивающий потом толстяк, похожий на провокатора Самарцева, только без бороды и харизмы. Его фамилию мне не назвали, представив по имени — \"Эдик\" (увидев в прорезях маски фиолетовые мешки под его полными боли глазами, я отчего-то подумал, что это уменьшительное от \"Эдип\").

— Что свежего в фольклоре? — спросил я. — Анекдоты есть?

— В основном про лабрадора Кони, — ответил Эдик.

— А почему про лабрадора?

— Думаете, это трусость? — усмехнулся Эдик. — Совсем наоборот. Среди нашей элиты распространено убеждение, что реальный правитель России — это древний пес Песдец, с пробуждения которого в нашей стране началась новая эпоха. В разных культурах его называют по разному — Гарм, Ктулху и так далее. Утверждают, что именно он был представлен нашему обществу как \"лабрадор Кони\". Имя \"Кони\" — это слово \"инок\" наоборот, что указывает на высшую степень демонического посвящения. А слово \"лабрадор\" образовано от \"лаброс\" и \"д\'Ор\", что означает \"Золотой Топор\", один из титулов архистратига тьмы. Появление Лабрадора предрекал еще Хлебников в своих палиндромах — помните это смутное предчувствие зажатого рта: \"Кони, топот, инок — но не речь, а черен он…\" Президентская форма правления существует у нас главным образом потому, что статус президентской собаки очень удобен. Он позволяет неформально общаться с большинством мировых лидеров. Как говорится, президенты приходят и уходят, а пиздец остается…

Эдик встретился глазами с Энлилем Маратовичем и торопливо добавил:

— Но все-таки, согласитесь, приятно, когда это пиздец с человеческим лицом!

— Это несколько выходит за рамки устного народного творчества, — процедил Энлиль Маратович, — это уже устное антинародное творчество…

И потащил меня прочь.

Следом меня представили начальнику спорта, бодрому качку в такой же пушистой овчинной юбке, какую носил мой соперник по поединку. Наверно, из-за этого неприятного совпадения, на которое мы оба не могли не обратить внимания, наш разговор оказался коротким и напряженным.

— Как относишься к футболу? — спросил начальник спорта, окидывая меня оценивающим взглядом.

Мне померещилось, что он каким-то рентгеном замерил объем моих мышц прямо под одеждой. Я остро ощутил, что действие конфеты смерти прошло.

— Знаете, — сказал я осторожно, — если быть до конца честным, главная цель этой игры — забить мяч в ворота — кажется мне фальшивой и надуманной.

— А, ну тогда играй в шахматы.

Про шахматы я мог бы сказать то же самое — но решил не ввязываться в беседу.

Знакомства продолжались долго. Я, как мог, любезничал с масками; они любезничали со мной, но по настороженным огонькам глаз в золотых глазницах я понимал, что все в этом зале держится только на страхе и взаимной ненависти — которая, впрочем, так же прочно скрепляет собравшихся, как могли бы христианская любовь или совместное владение волатильными акциями.

Иногда мне казалось, что мимо нас проходят известные люди — я узнавал то знакомую прическу, то манеру сутулиться, то голос. Но полной уверенности у меня никогда не было. Один раз, правда, я голову готов был дать на отсечение, что в метре от меня стоит академик Церетели — доказательством была особая замысловатая умелость, с которой тот нацепил звезду героя на свою хламиду: кривовато, высоковато и как был чуть нелепо, так что издалека было видать трогательно неприспособленного к жизни подвижника духа (я видел по телевизору, что в такой же манере он плюхал ее на лацкан своего пиджака).

Но Энлиль Маратович провел меня мимо, и я так и не узнал, верна моя догадка или нет.

Наконец меня представили всем, кому следовало, и Энлиль Маратович оставил меня в одиночестве. Я ожидал, что на меня обрушится шквал внимания, но в мою сторону почти не смотрели. Про меня сразу забыли — халдеи равнодушно проходили мимо, даже не удостаивая меня взглядом. Я взял с фуршетного стола стакан жидкости красного цвета с пластиковой соломинкой.

— Что здесь? — спросил я оказавшегося рядом масочника.

— Комаришка, — презрительно буркнул он.

— Кто комаришка? — обиделся я.

— Коктейль \"комаришка\", водка с клюквенным соком. В некоторых стаканах просто сок, а у коктейля трубочка заостренная — как игла шприца.

Сказав это, он подхватил два коктейля и понес в другой угол зала.

Я выпил коктейль. Потом второй. Потом прошелся взад-вперед по залу. На меня никто не обращал внимания. Sic transit glamuria mundi /прим. — так проходит мирской гламур, лат./, думал я, прислушиваясь к журчащим вокруг светским разговорам. Беседовали о разном — о политике, о кино, о литературе.

— Это охуенный писатель, да, — говорил один халдей другому. — Но не охуительный. Охуительных писателей, с моей точки зрения, в России сейчас нет. Охуенных, с другой стороны, с каждым днем становится все больше. Но их у нас всегда было немало. Понимаете, о чем я?

— Разумеется, — отвечал второй, тонко играя веком в прорези маски. — Но вы сами сейчас заговорили об охуенных с другой стороны. Охуенный с другой стороны — если он действительно с другой стороны — разве уже в силу одного этого не охуителен?

Были в толпе и западные халдеи, приехавшие, видимо, делиться опытом. Я слышал обрывки английской речи:

— Do Russians support gay marriage?

— Well, this is not an easy question, — дипломатично отвечал голос с сильным русским акцентом. — We are strongly pro-sodomy, but very anti-ritual… /прим. — в России поддерживают гомосексуальные браки? — Это сложный вопрос. Мы за содомию, но против ритуала…/ И еще, кажется, было несколько нефтяников — это я заключил по часто долетавшему до меня выражению \"черная жидкость\". Я вернулся к столику и выпил третий коктейль. Вскоре мне стало легче.

На сцене вовсю шел капустник. Вампиры показывали халдеям что-то вроде программы художественной самодеятельности, которая, видимо, должна была придать взаимным отношениям сердечную теплоту. Но получалось это не очень. К тому же, по репликам вокруг я понял, что эту программу все видели много раз.

Сначала Локи танцевал танго со своей резиновой женщиной, которую ведущий, высокий халдей в красных робах, почему-то назвал культовой. Сразу после номера группа халдеев поднялась на сцену и вручила Локи подарок для его молчаливой спутницы — коробку, обернутую в несколько слоев золотой бумаги и перевязанную алым бантом. Ее долго открывали.

Внутри оказался огромный фаллоимитатор — \"член царя Соломона\", как его называли участники представления. На боку этого бревна из розовой резины виднелась надпись \"И это пройдетЪ!\" Я подумал, что это ответ на бессмертное двустишие с бедра учебного пособия. Из комментариев окружающих стало ясно, что эта шутка тоже повторяется из года в год (в прошлом году, сказал кто-то, член был черным — опасная эскапада в наше непростое время).

Затем на сцену вышли Энлиль Маратович и Митра. Они разыграли пьеску из китайской жизни, в которой фигурировали император Циньлун и приблудный комарик. Комариком был Энлиль Маратович, императором — Митра. Суть пьески сводилась к следующему: император заметил, что его укусил комар, пришел в негодование и стал перечислять комару все свои земные и небесные звания — и при каждом новом титуле потрясенный комарик все ниже и ниже склонял голову, одновременно все глубже вонзая свое жало (раздвижную антенну от старого приемника, которую Энлиль Маратович прижимал руками ко лбу) в императорскую ногу. Когда император перечислил наконец все свои титулы и собрался прихлопнуть комарика, тот уже сделал свою работу и благополучно улетел.

Этому гэгу искренне хлопали — из чего я заключил, что в зале много представителей бизнеса.

Потом были смешанные гэги, в которых участвовали вампиры и халдеи. Это была последовательность коротких сценок и диалогов:

— Теперь у нас будет, как выражаются французы, минет-а-труа, — говорил халдей.

— Там не минет, там менаж, — поправлял вампир. — M?nage? trois.

— Менаж? — округлял глаза халдей. — А это как?

И в зале послушно смеялись.

Некоторые диалоги отсылали к фильмам, которые я видел (теперь я знал, что это называется \"развитой постмодернизм\"):

— Желаете гейшу? — спрашивал вампир.

— Это которая так глянуть может, что человек с велосипеда упадет?

— Именно, — подтверждал вампир.

— Нет, спасибо, — отвечал халдей. — Нам бы проебстись, а не с велосипедов падать.

Потом со сцены читали гражданственные стихи в духе Евтушенко:

\"Не целься до таможни, прокурор — ты снова попадешь на всю Россию…\" И так далее.

Устав стоять, я присел на табурет у стены. Я был совершенно измотан.

Мои глаза слипались. Последним, что я увидел в подробностях, был танец старших аниматоров — четырех халдеев, которым меня так и не представили. Они исполнили какой-то дикий краковяк (не знаю почему, но мне пришло в голову именно это слово). Описать их танец трудно — он походил на ускоренные движения классической четверки лебедей, только эти лебеди, похоже, знали, что Чайковским не ограничится, и в конце концов всех пустят на краковскую кровяную. Пикантности номеру добавляло то, что аниматоры были одеты телепузиками — над их масками торчали толстые золотые антенны соответствующих форм.

Потом на сцене начались вокальные номера, и теперь можно было подолгу держать глаза закрытыми, оставаясь в курсе происходящего. К микрофону подошел Иегова с гитарой, пару раз провел пальцами по струнам и запел неожиданно красивым голосом:



— Я знаю места где цветет концентрат
Последний изгнанник не ждущий зарплат
Где розы в слезах о зеркальном ковре
Где пляшут колонны на заднем дворе…



С концентратом все было ясно — я тоже знал пару мест, где он цветет, скажем так. Мне представилась роза и ее отражение в бесконечном коридоре из двух зеркал, а потом зеленые колонны Independence Hall с оборота стодолларовой банкноты спрыгнули во двор и начали танцевать друг с другом танго, имитируя движения Локи и его покорной спутницы. Я, конечно, уже спал.

Напоследок, правда, я успел понять, от какой именно капусты образовано слово \"капустник\". Во сне эта мысль была многомернее, чем наяву: сей мир, думал я, находит детей в капусте, чтобы потом найти капусту в детях.

LE YELTSINE IVRE

Всю следующую неделю я провисел в хамлете покойного Брамы.

Мне непреодолимо захотелось залезть туда, когда машина привезла меня домой утром после капустника. Я так и поступил — и сразу впал в знакомое хрустальное оцепенение.

Это был не сон и не бодрствование. Тяжелый темный шар, которым мне представлялось сознание языка, занимал в это время какую-то очень правильную и устойчивую позицию, в зародыше давя все интенции, возникавшие у меня при обычном положении тела. Я смутно понимал, отчего так происходит: действия человека всегда направлены на ликвидацию внутреннего дисбаланса, конфликта между реальным состоянием дел и их идеальным образом (точно так же ракета наводится на цель, сводя к нулю появляющиеся между частями ее полупроводникового мозга разночтения). Когда я повисал вниз головой, темный шар скатывался в то самое место, где раньше возникали дисбалансы и конфликты. Наступала гармония, которую не нарушало ничто. И выходить из этой гармонии языка с самим собой не было ни смысла, ни повода.

Однако все оказалось сложнее, чем я думал. На седьмой день я услышал мелодичный звон. В хамлете зажегся свет, и записанный на магнитофон женский голос выразительно произнес где-то рядом:



\"Ни о чем я так не жалею в свои последние дни, как о долгих годах, которые я бессмысленно и бездарно провисел вниз головой во мраке безмыслия.

Час и минута одинаково исчезают в этом сероватом ничто; глупцам кажется, будто они обретают гармонию, но они лишь приближают смерть… Граф Дракула, воспоминания и размышления.\"



Я слез на пол. Было понятно, что включилось какое-то устройство, следящее за проведенным в хамлете временем — видимо, я исчерпал лимит.

Подождав час или два, я вновь забрался на жердочку. Через пять минут в хамлете вспыхнул свет, и над моим ухом задребезжал звонок, уже не мелодичный, а довольно противный. Снова включился магнитофон — в этот раз он произнес эпическим мужским басом:



\"Впавших в оцепенение сынов великой мыши одного за другим уничтожило жалкое обезьянье племя, даже не понимающее, что оно творит. Одни умерли от стрел; других пожрало пламя. Вампиры называли свое безмолвное бытование высшим состоянием разума. Но жизнь — а вернее, смерть — показала, что это был глупейший из их самообманов… Уицлипоцли Дунаевский, всеобщая история вампиров.\"



Я решил схитрить — спрыгнул на пол и сразу же вернулся на серебряную штангу. Через секунду над моим ухом заверещал яростный клоунский голос:



\"Что скажет обо мне история? А вот что: еще одно чмо зависло в чуланчике! Бу-га-га-га-га!\"

Я решил больше не спорить с судьбой, вернулся в гостиную и прилег на диван. На самом деле хотелось только одного — снова зависнуть в чуланчике, раздавив надежным черным ядром зашевелившиеся в голове мысли. И плевать на приговор истории… Но я понимал, что лимит выбран. Закрыв глаза, я заставил себя уснуть.

Меня разбудил звонок. Это была Гера.

— Давай встречаться, — сказала она без предисловия.

— Давай, — ответил я, даже не успев подумать.

— Приезжай в Le Yeltsine Ivre.

— А что это такое? — спросил я.

— Это оппозиционный ресторан. Если ты не знаешь, где это, мой шофер за тобой заедет.

— У тебя машина с шофером? — удивился я.

— Если нужно, у тебя тоже будет, — ответила она. — Попроси Энлиля. Все, жду. Чмоки.

И повесила трубку.

Шофер позвонил в дверь через полчаса после нашего разговора. За это время я успел принять душ, одеться в свою новую угольно-черную униформу (она выглядела очень аскетично, но ее подбирал целый взвод продавцов в \"Архипелаге\"), и выпить для смелости полстакана виски.

Шофер оказался немолодым мужчиной в камуфляже. У него был слегка обиженный вид.

— Что это за \"оппозиционный ресторан\"? — спросил я.

— А за городом, — ответил он. — Минут за сорок доедем, если пробок не будет.

Внизу нас ждал черный джип BMW последней модели — я на таких никогда не ездил. Впрочем, новость о том, что я могу завести себе такой же контейнер для стояния в пробках, совершенно меня не вдохновила — то ли я уже воспринимал финансовые возможности своего клана как нечто само собой разумеющееся, то ли просто нервничал перед встречей.

Я ничего не слышал про ресторан \"Le Yeltsine Ivre\". Название перекликалось с известным стихотворением Артюра Рембо \"Пьяный корабль\".

Видимо, имелся в виду корабль нашей государственности, персонифицированный в отце-основателе новой России. Странно, что Геру тянет к официозу, думал я, но, может быть, такие рингтоны сами звенят в душе, когда появляется казенный бумер-2 с шофером…

Я стал размышлять, как себя вести, когда мы встретимся.

Можно было притвориться, что я не придал ее укусу никакого значения.

Сделать вид, что ничего не произошло. Это не годилось: я был уверен, что начну краснеть, она станет хихикать, и встреча будет испорчена.

Можно было изобразить обиду — собственно, не изобразить, а просто не скрывать ее. Это не годилось тем более. Мне вспомнилась присказка бригадира грузчиков из универсама, где я работал: \"На обиженных срать ездят\".

Конкурировать с шофером Геры на рынке транспортных услуг я не хотел…

Я решил не забивать себе голову этими мыслями раньше времени и действовать по обстоятельствам.

\"Эльцын Ивр\" оказался модным местом — парковка была плотно заставлена дорогими автомобилями. Я никогда не видел такого оригинального входа в здание, как здесь: в кирпичную стену был вмурован настоящий танк, и посетителям приходилось взбираться на башню, над которой была дверь входа.

Впрочем, это было несложно — туда вели две ажурных лестницы, расположенных по бокам танка. По многочисленным следам подошв было видно, что экстремалы залезали на танк и спереди — просто для лихости. На пушке висело объявление:



\"Просьба по стволу не ходить, администрация\".



Коридор за входом был оформлен в виде самолетного фюзеляжа; входящим улыбалась девушка в форме стюардессы и спрашивала номера посадочных талонов — в заведение пускали только по записи. Видимо, по мысли устроителей, посетители должны были попадать с башни танка прямо в брюхо президентского авиалайнера.

Меня ожидал одетый авиастюардом официант, который повел меня за собой.

Зал заведения выглядел традиционно, удивляли только огромная эстрада с табличкой \"дирижоке с 22.00\", и еще круглый бассейн — небольшой и глубокий, с арочным мостиком сверху (рядом в стене была дверь с непонятной надписью \"мокрая\"). Проход к отдельным кабинетам находился в конце зала.

Когда мы приблизились к кабинету, где ждала Гера, я ощутил острый прилив неуверенности в себе.

— Извините, — спросил я стюарда, — а где здесь туалет?

Стюард показал на дверь неподалеку.

Проведя несколько минут в сверкающем помещении с клепаными писсуарами на авиационных шасси, я понял, что дальнейшее изучение своего лица в зеркале ничего не даст. Я вернулся в коридор и сказал стюарду:

— Спасибо. Дальше я сам.

Подождав, пока он скроется из виду, я нажал ручку двери.

Гера сидела в углу комнаты, на куче разноцветных подушек в форме пухлых рельсовых обрезков. На ней было короткое черное платье с глухим воротом. Оно казалось очень простым и вполне целомудренным, но я никогда не видел наряда сексуальнее.

У стены стоял стол с двумя нетронутыми приборами. На полу перед Герой был поднос с чайным набором и недоеденным чизкейком.

Она подняла на меня глаза. И в ту же секунду мое замешательство прошло — я понял, что делать.

— Привет, — сказала она, — ты сегодня какой-то мрачно-решитель…

Договорить она не успела — в два прыжка я приблизился к ней, опустился на корточки, и…

Тут, надо сказать, произошла маленькая неожиданность, чуть не сбившая меня с боевого курса. Когда наши лица оказалось совсем близко, она вдруг прикрыла глаза и приоткрыла губы, словно ждала не укуса, от которого меня уже не могла удержать никакая сила в мире, а чего-то другого. А когда мои челюсти дернулись, и она поняла, что именно произошло, ее лицо сморщилось в гримасу разочарования.

— Тьфу дурак. Как же вы все меня достали…

— Извини, — ответил я, отступая в угол комнаты и садясь на горку подушек-рельсов, — но после того, как ты… Я должен был…

— Да все понятно, — сказала она угрюмо. — Можешь не объяснять.

Я больше не мог себя сдерживать — прикрыв глаза, я отключился от физического мира и принялся всем своим существом подглядывать и подсматривать, выясняя то, о чем я гадал столько ночей — а сейчас, наконец, мог увидеть с полной ясностью. Меня, впрочем, не интересовали вехи ее жизни, секреты или проблемы. У меня хватило такта даже не глядеть в эту сторону.

Меня занимало совсем другое — ее отношение ко мне. И это выяснилось сразу.

Я не ошибся. Только что я мог ее поцеловать. Она была совсем не против.

Она этого даже ждала. Больше того, она не стала бы возражать, если бы все не ограничилось поцелуем, а зашло дальше… Как именно далеко, она не знала сама. Может быть, подумал я, еще не поздно? Открыв глаза, я сделал робкое движение в ее сторону, но она поняла, что у меня на уме.

— Нет, дорогой, — сказала она. — Что-нибудь одно — или кусаться, или все остальное. Сегодня, пожалуйста, не приближайся ко мне ближе, чем на метр.

Я не собирался так просто сдаваться — но решил немного повременить.

— Хочешь есть? — спросила она.

Я отрицательно помотал головой, но она все равно кинула мне книжечку меню.

— Посмотри. Тут есть прикольные блюда.

Я понял, что она старается отвлечь меня, не дать заглянуть в нее слишком глубоко — но я и сам не хотел лезть в ее мир без спроса. То единственное, что меня интересовало, я уже выяснил, а копаться в остальном мне не следовало для своего же блага, тут Локи был совершенно прав. Я чувствовал инстинктом — надо удержаться от соблазна.

Я углубился в меню. Оно начиналось со вступления, несколько разъяснившего мне смысл названия ресторана:



\"Российский старожил давно заприметил вострую особенность нашего бытования: каким бы мерзотным не казался текущий режим, следующий за ним будет таким, что заставит вспоминать предыдущий с томительной ностальгией. А ностальгии хорошо предаваться под водочку (стр. 17–18), закусочку (стр. 1–3) и все то, что обыщется промеж.\"



Мне стало ясно, что Гера имела в виду под \"прикольными блюдами\" — в книжечке была дневная рыбная вкладка с диковатыми названиями: там, например, присутствовало \"карпаччо из меч-рыбы \"Net Explorer\" под соусом из Лимонов\" и \"евроуха \"Свободу МБХ!\" Меня охватило любопытство. Я поднял лежащий на полу радиотелефон, на котором был изображен официант с подносом, и выбрал свободу.

Затем я принялся изучать карту вин, предсказуемо названную \"работа с документами\" — и старательно читал бесконечный список строка за строкой, пока прозрачность Геры не пошла на убыль. Тогда я закрыл книжечку и поздравил себя с победой рыцарства над любопытством.

Впрочем, победа была неполной — кое-что я все-таки увидел. Не увидеть этого я просто не мог, как нельзя не заметить гору за окном, с которого откинули штору. В жизни Геры произошло неприятное событие. Оно было связано с Иштар, которую Гера посетила после знакомства с халдеями (процедура была такой же, как в моем случае, только ее представлял обществу Мардук Семенович, а после сеанса ясновиденья ей пришлось отбиваться бутылкой от какой-то озверевшей эстрадной певицы). Между Иштар и Герой что-то случилось, и теперь Гера была в депрессии. Кроме того, она была сильно напугана.

Но я не понимал, что именно стряслось на дне Хартланда — это было каким-то образом скрыто, словно часть ее внутреннего измерения была затемнена. С таким я никогда раньше не сталкивался, поэтому не удержался от вопроса:

— А что у тебя случилось с Иштар Борисовной?

Она нахмурилась.

— Сделай одолжение, не будем об этом. Все спрашивают одно и то же — Митра, ты…

— Митра? — переспросил я.

Мое внимание скользнуло вслед за этим именем, и я понял, что Гера относится к Митре почти так же хорошо, как ко мне. Почти так же. А Митра…

Митра ее кусал, понял я со смесью ревности и гнева, он делал это два раза. Она тоже укусила его один раз. Больше между ними ничего не произошло, но и этого было более чем достаточно. Свидетельство их интимной задушевности оказалось последним, что я успел разглядеть в блекнущем потоке ее памяти.

Окошко закрылось. А как только оно закрылось, я понял, что безумно хочу укусить ее снова и выяснить, какое место в ее жизни занимает Митра.

Я, конечно, понимал, что этого не следует делать. Было ясно: за вторым укусом появится необходимость в третьем, потом в четвертом — и конца этому не будет… Мне в голову даже пришел термин \"кровоголизм\" — только не по аналогии с алкоголизмом, а как сумма слов \"кровь\" и \"голый\", душевная болезнь, жертвой которой я себя уже ощущал — потребность оголять чужую душу при малейшем подозрении… Поддайся искушению раз, потом два, думал я, и высосешь из любимого существа всю красную жидкость.

Видимо, что-то отразилось на моем лице — Гера покраснела и спросила:

— Что? Что такое ты там увидел?

— Митра тебя кусал? — спросил я.

— Кусал, — ответила она. — Поэтому я его видеть не хочу. И тебя тоже не захочу, если ты еще раз меня укусишь.

— Что, вообще больше ни разу?

— Надо, чтобы мы с тобой могли доверять друг другу, — ответила она. — А если мы будем друг друга кусать, никакого доверия между нами уже не останется.

— Почему?

— Какое может быть доверие, если ты и так все знаешь?

Это было логично.

— Хорошо, — сказал я. — Я и не стал бы первым. Это ведь ты начала.

— Правда, — вздохнула она. — Меня так Локи учил. Говорил, с мужчиной надо быть предельно циничной и безжалостной, даже если сердце велит иначе.

В эту зону ее опыта я тоже не заглянул.

— Локи? — удивился я. — А что он тебе преподавал?

— Искусство боя и любви. Как и тебе.

— Но ведь он… Он же мужчина.

— Когда были занятия по искусству любви, он приходил в женском платье.

Я попробовал представить себе Локи в женском платье и не смог.

— Странно, — сказал я. — Меня он, наоборот, учил, что вампир не должен кусать женщину, к которой он… Ну, испытывает интерес. Чтобы не потерять этого интереса.

Гера поправила волосы.

— Ну как, — спросила она, — не потерял?

— Нет, — ответил я. — Я практически ничего и не видел. Можешь считать, я про тебя по-прежнему ничего не знаю. Просто хотелось, чтобы мы были квиты.

Когда ты меня укусила у музея…

— Ну хватит, — сказала Гера. — Замнем.

— Хорошо. Вот только я одного не понял. Я почему-то не вижу, что у тебя случилось с Иштар. Как так может быть?

— У нее такая власть. То, что происходит между Иштар и тем, кого она кусает, скрыто от всех остальных. Я тоже не могу узнать, о чем ты с ней говорил. Даже Энлиль с Мардуком не могут.

— Мне кажется, что ты напугана. И расстроена.

Гера помрачнела.

— Я ведь уже попросила, не надо об этом. Может, я позже скажу.

— Ладно, — сказал я. — Давай поговорим о чем-нибудь жизнеутверждающем.

Как Локи выглядит в женском платье?

— Замечательно, — ответила Гера. — Он даже сиськи надевал искусственные. По-моему, ему это очень нравилось.

— А что вы проходили в курсе любви?

— Локи рассказывал про статистику.

— Какую еще статистику?

— Тебе правда интересно?

Я кивнул.

— Он говорил так, — Гера провела ладонью по волосам и нахмурилась, — сейчас вспомню… \"Отношение среднестатистического мужчины к женщине характеризуется крайней низостью и запредельным цинизмом… Опросы показывают, что, с точки зрения мужской половой морали, существует две категории женщин. \"Сукой\" называется женщина, которая отказывает мужчине в половом акте. \"Блядью\" называется женщина, которая соглашается на него.

Мужское отношение к женщине не только цинично, но и крайне иррационально. По господствующему среди мужчин мнению — так считает семьдесят четыре процента опрошенных — большинство молодых женщин попадает в обе категории одновременно, хоть это и невозможно по принципам элементарной логики…\" — А какой делался вывод? — спросил я.

— Такой, что с мужчиной надо быть предельно безжалостной. Поскольку ничего другого он не заслуживает.

— А надувная женщина у вас тоже была?

Гера изумленно посмотрела на меня.

— Что-что?

— В смысле, надувной мужик? — внес я коррекцию.

— Нет, — сказала она. — А у вас была надувная женщина?

Я промычал что-то неразборчивое.

— А что вы с ней делали?

Я махнул рукой.

— Красивая хоть?

— Давай сменим тему? — не выдержал я.

Гера пожала плечами.

— Давай. Ты же сам начал.

Мы надолго замолчали.

— Какой-то у нас странный разговор, — сказала Гера грустно. — Все время приходится менять тему, о чем бы мы ни заговорили.

— Мы же вампиры, — ответил я. — Так, наверно, и должно быть.

В этот момент принесли уху.

Ритуал занял несколько минут. Официанты установили на стол вычурную супницу, сменили нетронутые приборы, расставили тарелки, вынули из дымящихся недр сосуда ярко раскрашенную фарфоровую фигурку с румянцем на щеках — я подумал, что это и есть МБХ, но из надписи на груди стало ясно, что это Хиллари Клинтон. Официант торжественно поднес ее нам по очереди на полотенце (примерно с таким видом, как дают клиенту понюхать пробку от дорогого вина) и так же торжественно вернул в супницу. Хиллари пахла рыбой. Видимо, во всем этом был тонкий смысл, но от меня он укрылся.

Когда официанты вышли из кабинета, мы так и остались сидеть на полу.

— Есть будешь? — спросила Гера.

Я отрицательно помотал головой.

— Почему? — спросила она.

— Из-за часов.

— Каких часов?

— Патек Филип, — ответил я. — Долго объяснять. И потом, какое отношение Хиллари Клинтон имеет к евроухе? Она же американка. Это они, по-моему, переборщили.

— А такое сейчас везде в дорогих местах, — сказала Гера. — Какая-то эпидемия. И в \"Подъеме Опущенца\", и в \"IBAN Tsarevitch\". В \"Марии-Антуанетте\" на Тверском был?

— Нет.

— Гильотина у входа. А по залу ходит маркиз де Сад. Предлагает десерты.

В \"Эхнатоне\" был?

— Тоже нет, — ответил я, чувствуя себя каким-то деревенским Ванькой.

— Там вообще на полном серьезе говорят, что первыми в Москве ввели единобожие. А хозяин почему-то одет Озирисом. Или правильно сказать — раздет Озирисом.

— Озирисом? — переспросил я.

— Да. Хотя не очень понятно, какая связь. Зато четвертого ноября, в День Ивана Сусанина, он у них пять раз воскресал под Глинку. Специально кипарисы завезли и плакальщиц.

— Все национальную идею ищут, — сказал я.

— Ага, — согласилась Гера. — Мучительно нащупывают, и каждый раз в последний момент соскакивает. Больше всего, конечно, поражает эта эклектика.

— А чего поражаться, — сказал я. — Черная жидкость все дороже, вот культура и крепчает. Скажи, а этот Озирис, про которого ты говоришь, случайно не вампир?

— Конечно нет. Это не имя, а просто ролевая функция. Вампир не стал бы держать ресторан.

— А вампира по имени Озирис ты не знаешь?

Гера отрицательно покачала головой.

— Кто это?

Секунду я колебался, говорить или нет — и решил сказать.

— Мне его Иштар велела найти. Когда увидела, что меня интересуют вещи, про которые она ничего не знает.

— Например?

— Например, откуда мир взялся. Или что после смерти будет.

— Тебе правда это интересно? — спросила Гера.

— А тебе нет?

— Нет, — сказала Гера. — Это обычные тупые мужские вопросы. Стандартные фаллические проекции беспокойного и неразвитого ума. Что после смерти будет, я узнаю, когда умру. Зачем мне сейчас про это думать?

— Тоже верно, — согласился я миролюбиво. — Но раз уж сама Иштар Борисовна сказала, надо его найти.

— Спроси Энлиля.

— Озирис его брат, и они в ссоре. Энлиля спрашивать нельзя.

— Хорошо, — сказала Гера, — я узнаю. Если твой Озирис скажет что-нибудь интересное, расскажешь.

— Договорились.

Встав с места, я стал расхаживать по комнате — словно чтобы размять ноги. На самом деле они не затекли, просто я решил подобраться к Гере поближе и старался, чтобы мой маневр выглядел естественно.

Надо признаться, что эти как бы естественные перемещения по комнате перед активной фазой соблазнения всегда давались мне с усилием, которое почти обесценивало все последующее. В эти минуты я вел себя как сексуально озабоченный идиот (которым я, собственно говоря, и был). Но в этот раз я точно знал, что чувствует Гера, и собирался в полной мере воспользоваться подарком судьбы.

Дойдя в очередной раз до окна, я пошел назад к двери, на полпути остановился, повернул под углом девяносто градусов, сделал два чугунных шага в сторону Геры и сел с ней рядом.

— Ты чего? — спросила она.

— Это, — сказал я, — как в анекдоте. Сидит вампир на рельсе, подходит другой вампир и говорит — подвинься.

— А, — сказала Гера и чуть покраснела. — Верно, сидим на рельсах.

Она подтянула к себе еще одну подушку-рельс и поставила ее между нами.

Я понял, что пространственный маневр получился у меня неизящным. Надо было опять заводить разговор.

— Гера, — сказал я, — я знаешь что спросить хотел?

— Что? — спросила она, не поворачивая лица.

— Про язык. Ты его сейчас чувствуешь?

— В каком смысле?

— Ну, раньше, в первые месяц-полтора, я его все время чувствовал. Не только физически, а еще и всем… Мозгом, что ли. Или, извиняюсь за выражение, душой. А сейчас уже нет. Прошло. Вообще никаких ощущений не осталось. Я теперь такой же, как раньше.

— Это только кажется, — сказала Гера. — Мы не такие, как раньше. Просто наша память изменилась вместе с нами, и теперь нам кажется, что мы были такими всегда.

— Как такое может быть? — спросил я.

— Иегова же объяснял, — сказала она. — Мы помним не то, что было на самом деле. Память — это набор химических соединений. С ними могут происходить любые изменения, которые позволяют законы химии. Наешься кислоты — память тоже окислится, и так далее. А язык серьезно меняет нашу внутреннюю химию.

— Это как-то страшновато звучит, — сказал я.

— А чего бояться. Язык плохого нам не сделает. Он вообще минималист.

Это сначала, когда он в новую нору перелазит, он обустраивается, притирается, и так далее. Вот тогда колбасит. А потом привыкаем. Его ведь ничего не волнует, он спит все время, как медведь в берлоге. Он бессмертный, понимаешь? Просыпается только баблос хавать.

— А во время дегустации?

— Для этого ему не надо просыпаться. Что с нами происходит изо дня в день, ему вообще не интересно. Наша жизнь для него как сон. Он его, может быть, не всегда и замечает.

Я задумался. Такое описание вполне отвечало моим ощущениям.

— А ты баблос уже пробовала? — спросил я.

Гера отрицательно покачала головой.

— Нам вместе дадут.

— Когда?

— Не знаю. Насколько я поняла, это будет неожиданностью. Решает Иштар.

Даже Энлиль с Мардуком точно не знают, когда и что. Только примерно.