Через несколько минут вошла Летисия в сопровождении отца, Жоржа Пикар-Давана. Вид у нее был не такой напряженный, как в предыдущие дни.

— Добрый день, Жиль, добрый день, инспектор, у меня есть для вас кое-что относительно «Приношения», — объявила она радостным тоном, — хотя боюсь, вас это все же не удовлетворит…

Во время взаимных приветствий Летисия заметила, что комиссар принял ее отца довольно холодно.

— Жиль, мой отец был у меня, когда вы позвонили мне и пригласили прийти, и он настоял, что пойдет со мной… А так как речь идет о том, чтобы посмотреть книги этого бедняги Дюпарка, его давняя страсть к истории сможет…

— Нет проблем…

Жиль предложил всем сесть вокруг его небольшого стола для заседаний, на котором лежали два десятка книг. Летисию он на секунду удержал в стороне, шепнув ей:

— Я еще не нашел источника записки, которую вам прислали. Никаких следов ни на бумаге, ни на конверте.

— А вам не кажется, что она напоминает какую-то цитату?

— Да, я тоже так думаю. Пути разума… его нет среди живущих… это что-то из религиозных текстов. Поручу это нашим специалистам. Во всяком случае, будьте благоразумны. Во всем следуйте указаниям тех, кто вас охраняет.

Чехов Антон Павлович

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Но не говорите об этом ничего ни моему отцу, ни Паскалю.

В бане

Они присоединились к остальным, и Жиль приступил к обсуждению:

— С чего вы хотите начать? С того, о чем вы объявили нам, когда вошли?

Антон Павлович Чехов

— Нет, — сказала Летисия, — не сразу. Начнем с книг. Это книги профессора?

— Да, — ответил Жиль, — я их отобрал, потому что они в той или иной мере имеют отношение к нашему делу. На большинстве из них есть пометки, сделанные рукой Дюпарка, и я хотел бы, чтобы вы подтвердили важность этих замечаний.

В БАНЕ

— Так давайте начнем.

- Эй, ты, фигура! - крикнул толстый белотелый господин, завидев в тумане высокого и тощего человека с жиденькой бородкой и с большим медным крестом на груди. - Поддай пару!

Летисия взяла одну из книг. Это был экземпляр первого издания биографии Баха, написанной Форкелем и изданной в 1802 году. Абзацы, относящиеся к «Приношению», были подчеркнуты, но в них не оказалось ничего нового. Вторая и третья книги, изданные между 1873 и 1880 годами, были работой о Бахе Спитты. На обоих томах было множество пометок, и Летисия оторвалась от них, лишь когда все досконально изучила. Несколько раз она пробормотала про себя: «Интересно», но что ее заинтересовало, не сказала. Двое полицейских смотрели на нее с нескрываемым нетерпением, а отец — чуть снисходительно и с восхищением. А она быстро просмотрела биографические труды более поздние, но задержала внимание лишь на «Символизме в музыке Иоганна Себастьяна Баха» Джерингера, на труде Смонда «Иоганн Себастьян Бах как он есть» и на исследовании Терри «Бах, приближение к истории». И чем дальше, тем больше светилось радостью ее лицо. Лишь вняв мольбам Жиля, она наконец заговорила:

- Я, ваше высокородие, не банщик, я цирульник-с. Не мое дело пар поддавать. Не прикажете ли кровососные баночки поставить?

— Книги и пометки Огюстена Дюпарка подтверждают то, что я обнаружила, принявшись за гематрическую разработку не только одной королевской темы, но и «Музыкального приношения» в целом. Работа музыковедов Ван Хутена и Кабергена «Бах и числа» показывает, что именно в больших сочинениях мы находим наиболее интересные символические числа. И во всем «Приношении» главенствует число 3.

Толстый господин погладил себя по багровым бедрам, подумал и сказал:

— Намек на франкмасонство Фридриха? — спросил Жиль.

- Банки? Пожалуй, поставь. Спешить мне некуда.

— Безусловно, но не только. Прежде всего вопреки всем современным изысканиям об этом сочинении нужно вспомнить, что Бах изложил тему в трех четких частях: две большие фуги, или ричеркар, соната и, наконец, загадочные каноны. Начнем с сонаты — между прочим, она написана для трех инструментов, отметим это, — прекрасной, но лишенной педагогических качеств двух других больших частей. Два ричеркара, которые обрамляют произведение, достаточно разные, их легко можно различить, а это снова дает нам структуру, разделенную на три части. Смотрите, сейчас я вам изображу:

Цирульник сбегал в предбанник за инструментом, и через какие-нибудь пять минут на груди и спине толстого господина уже темнели десять банок.



- Я вас помню, ваше благородие, - начал цирульник, ставя одиннадцатую банку. - Вы у нас в прошлую субботу изволили мыться, и тогда же еще я вам мозоли срезывал. Я цирульник Михайло... Помните-с? Тогда же вы еще изволили меня насчет невест расспрашивать.

Заметим сразу же, — продолжила Летисия, — что Бах обозначал свое сочинение одним из символических чисел. Действительно, в двух ричеркарах в целом 288 тактов, что можно записать и так: 8х3х12. А 8, 3, 1, 2 — порядковые числа в немецком алфавите букв H, С, А, В. К этому я вернусь позже. А сейчас нужно отметить, что деление сочинения на три части, с сонатой или без нее, обнаруживается в трехчастной структуре самой темы: заглавное арпеджио,[137] хроматическая гамма и четыре заключительные ноты.

— Но все это не раскрывает нам имени убийцы, — вздохнул Летайи, чем вызвал брошенный на него неодобрительный взгляд Жоржа Пикар-Давана.

- Ага... Так что же?

— Итак, — продолжила Летисия, не обращая внимания на замечание инспектора, — как в начальной части, которая определяет все сочинение, так и в произведении, взятом в целом, число 3 предстает как ключевое. Плюс ко всему мы находим его без всяких объяснений в пометках Дюпарка.

— Что верно, то верно, — заметил Летайи, — у нас в этом деле уже три смерти.

Жиль сдержал раздражение.

- Ничего-с... Говею я теперь и грех мне осуждать, ваше благородие, но не могу не выразить вам по совести. Пущай меня бог простит за осуждения мои, но невеста нынче пошла всё непутящая, несмысленная... Прежняя невеста желала выйтить за человека, который солидный, строгий, с капиталом, который всё обсудить может, религию помнит, а нынешняя льстится на образованность. Подавай ей образованного, а господина чиновника или кого из купечества и не показывай - осмеет! Образованность разная бывает... Иной образованный, конечно, до высокого чина дослужится, а другой весь век в писцах просидит, похоронить не на что. Мало ли их нынче таких? К нам сюда ходит один... образованный. Из телеграфистов... Всё превзошел, депеши выдумывать может, а без мыла моется. Смотреть жалко!

— Продолжайте, Летисия, прошу вас.

— Я протестировала символическое значение числа 3. В алфавите оно соответствует С, что, возможно, относится к первой ноте королевской темы, к до, к тональности или к размеру. С вычеркивается.

- Беден, да честен! - донесся с верхней полки хриплый бас. - Такими людьми гордиться нужно. Образованность, соединенная с бедностью, свидетельствует о высоких качествах души. Невежа!

— Не очень многое ты прояснила нам, дорогая, — произнес явно разочарованный Пикар-Даван.

— Нет, но я также протестировала другим методом, он основан на обращении к тексту с тем же номером. Иоганн Себастьян часто использовал эту технику, отсылая к номеру, который соответствует музыке. Он неизменно использовал это в «Страстях по Иоанну».

Михайло искоса поглядел на верхнюю полку... Там сидел и бил себя по животу веником тощий человек с костистыми выступами на всем теле и состоящий, как казалось, из одних только кожи да ребер. Лица его не было видно, потому что всё оно было покрыто свесившимися вниз длинными волосами. Видны были только два глаза, полные злобы и презрения, устремленные на Михайлу.

— Я уже совсем дошел… — вздохнул Летайи.

— Все очень просто. Например, Христос предрекает на семи нотах свою будущую казнь столькими же словами седьмого номера. Немного дальше он предсказывает на шести нотах отречение Петра столькими же словами шестого номера и так далее…

- Из энтих... из длинноволосых! - мигнул глазом Михайло. - С идеями... Страсть сколько развелось нынче такого народу! Не переловишь всех... Ишь, патлы распустил, шкилет! Всякий христианский разговор ему противен, всё равно, как нечистому ладан. За образованность вступился! Таких вот и любит нынешняя невеста. Именно вот таких, ваше высокородие! Нешто не противно? Осенью зовет меня к себе одна священникова дочка. - \"Найди, говорит, мне, Мишель\", - меня в домах Мишелем зовут, потому, я дам завиваю, - \"найди, говорит, мне, Мишель, жениха, чтоб был из писателей\". А у меня, на ее счастье, был такой... Ходил он в трактир к Порфирию Емельянычу и всё стращал в газетах пропечатать. Подойдет к нему человек за водку деньги спрашивать, а он сейчас по уху... \"Как? С меня деньги? Да знаешь ты, кто я такой? Да знаешь ты, что я могу в газетах пропечатать, что ты душу загубил?\" Плюгавый такой, оборванный. Прельстил я его поповскими деньгами, показал барышнин портрет и сводил. Костюмчик ему напрокат достал... Не понравился барышне! \"Меланхолии, говорит, в лице мало\". И сама не знает, какого ей лешего нужно!

— Но что это дает для «Музыкального приношения»? Ведь там нет текста, на который можно сослаться…

- Это клевета на печать! - послышался хриплый бас с той же полки. Дрянь!

— Нет, есть один, но только один-единственный! — хитро улыбаясь, ответила Летисия. — Посвящение Фридриху! Я предположила, что текст ассоциируется с самой музыкой, и… нашла…

— Что же? — дружно воскликнули все, как никогда жадно ловя каждое ее слово.

- Это я-то дрянь? Гм!.. Счастье ваше, господин, что я в эту неделю говею, а то бы я вам за \"дрянь\" сказал бы слово... Вы, стало быть, тоже из писателей?

— Число 3 является ключом к тексту посвящения. Смотрите же, вот!

Летисия достала из своей сумки сложенный вчетверо листок. Это была фотокопия текста посвящения королю Пруссии «Музыкального приношения» на немецком языке.

- Я хотя и не писатель, но не смей говорить о том, чего не понимаешь. Писатели были в России многие и пользу принесшие. Они просветили землю, и за это самое мы должны относиться к ним не с поруганием, а с честью. Говорю я о писателях как светских, так равно и духовных.

— Вот, — повторила она, указывая авторучкой на листок, — я предположила, что число 3 отсылает к третьей фразе, а точнее, к трем первым словам ее, а именно: Ew. Majestät Befehl — «по приказу Вашего Величества». Это хорошее начало. Чтобы найти продолжение, можно воспользоваться классической гемагрией, которая позволяет нам записать, использовав два раза число 3: 3 + 3 = 6, или же мы сошлемся на число голосов во втором ричеркаре, их как раз шесть.

— И что дает нам число 6? — наконец-то задал вопрос заинтересовавшийся Летайи.

- Духовные особы не. станут такими делами заниматься.

— Шестую фразу, конечно.

- Тебе, невеже, не понять. Димитрий Ростовский, Иннокентий Херсонский, Филарет Московский и прочие другие святители церкви своими творениями достаточно способствовали просвещению.

— Но какие слова? — в задумчивости сдвинув брови, спросил Жорж Пикар-Даван.

— Это немного сложнее. У нас есть выбор между тремя первыми словами, как было раньше, тремя словами, начиная с шестого, или тремя словами, начиная с тридцать третьего. Первые два варианта не дают ничего. Третий же, он, кстати, более логичен с точки зрения гематрии, подходит. Он дает нам слова Grosse und Stärke, то есть «величие и сила».

Михайло покосился на своего противника, покрутил головой и крякнул.

— Но это не дает нам полной фразы, — заметил Жиль.

- Ну, уж это вы что-то тово, сударь... - пробормотал он, почесав затылок. - Что-то умственное... Недаром на вас и волосья такие. Недаром! Мы всё это очень хорошо понимаем и сейчас вам покажем, какой вы человек есть. Пущай, ваше благородие, баночки на вас постоят, а я сейчас... Схожу только.

— Будьте уверены, она впереди. Вернемся к нашим рассуждениям, — сказала Летисия и написала на листе бумаги:



Михайло, подтягивая на ходу свои мокрые брюки и громко шлепая босыми ногами, вышел в предбанник.

— Вот и все, шестьдесят шестой фразы нет, — вздохнул Жиль.

- Сейчас выйдет из бани длинноволосый, - обратился он к малому, стоявшему за конторкой и продававшему мыло, - так ты, тово... погляди за ним. Народ смущает... С идеями... За Назаром Захарычем сбегать бы...

— Нет, ведь в тексте их всего семь, — ответила Летисия. — На самом деле, чтобы найти конец фразы, достаточно не забывать, кто подписал посвящение…

— Бах, разумеется, — проговорил Летайи.

- Ты скажи мальчикам.

— Да, Бах, который в то же время, подписывая два ричеркара одним из чисел своего имени, предлагает нам сделать то же самое в «литературной» части «Приношения». Вы знаете, что из всех комбинаций с числами своего имени он наиболее часто использовал 2.1.3.8, что в сумме составляет 14.

— Следовательно, 33 + 14? — спросил Жиль.

- Сейчас выйдет сюда длинноволосый, - зашептал Михайло, обращаясь к мальчикам, стоявшим около одежи. - Народ смущает. Поглядите за ним да сбегайте к хозяйке, чтоб за Назаром Захарычем послали - протокол составить. Слова разные произносит... С идеями...

— Да, 33 + 14, значит: сорок седьмое слово, начиная с которого мы извлекаем три слова.

Летисия дополнила свою схему:

- Какой же это длинноволосый? -встревожились мальчики. - Тут никто из таких не раздевался. Всех раздевалось шестеро. Тут вот два татара, тут господин раздевшись, тут из купцов двое, тут дьякон... а больше и никого... Ты, знать, отца дьякона за длинноволосого принял?



— Вы можете заметить между тем, что эта трехчастная структура сама сочетается со структурой сочинения и…

- Выдумываете, черти! Знаю, что говорю!

— А три слова? — нетерпеливо перебил ее Летайи. — Какие слова?

— Ладно, читайте сами, инспектор, — бросила Летисия, указывая карандашом место в тексте.

Михайло посмотрел на одежу дьякона, потрогал рукой ряску и пожал плечами... По лицу его разлилось крайнее недоумение.

Летайи с трудом прочел:

— In der Musik…

— «В музыке», вот она, наша фраза, спрятанная в посвящении, которую числовой символизм Баха нам открывает: Ew. Majestät Befehl: Grosse und Stärke in der Musik.

- А какой он из себе?

— «По велению Вашего Величества: величие и сила в музыке», — перевел Жиль. — Вы хотите сказать, что…

— О, я вовсе ничего не хочу сказать. Это Бах раскрывает нам секрет Фридриха Второго. Секрет встречи в Потсдаме. В тот день, 7 мая 1747 года, король Пруссии попросил знаменитого кантора окончательно разработать произведение как в плане эстетическом, так и профессиональном, чтобы оно достойно утверждало немецкий гений в музыке. Это и есть «богатство», другого объяснения нет… но для музыкантов это важно.

- Худенький такой, белобрысенький... Бородка чуть-чуть... Всё кашляет.

— Это, пожалуй, объясняет также педагогический характер загадочных канонов, — подчеркнул Жиль.

— Да, — ответила Летисия, — тем более что контрапунктическая форма — главное в музыкальном произведении. Классики, романтики, модернисты всегда использовали ее.

- Гм!.. - пробормотал Михайло. - Гм!.. Это я, значит, духовную особу облаял... Комиссия отца Денисия! Вот грех-то! Вот грех! А ведь я говею, братцы! Как я теперь исповедаться буду, ежели я духовное лицо обидел? Господи, прости меня, грешного! Пойду прощения просить...

— Но «Приношение» было доступно всем и, вероятно, могло вдохновить музыкантов других национальностей…

Михайло почесал затылок и, состроив печальное лицо, отправился в баню. Отца дьякона на верхней полке уже не было. Он стоял внизу у кранов и, сильно раскорячив ноги, наливал себе в шайку воды.

— Это и произошло, конечно, но для Фридриха было важно, чтобы оно имело немецкое происхождение. Притом это музыка немецкая, намного более немецкая, чем музыка других композиторов, которые обращались к ней. Кроме преемственности, о которой я уже говорила, я нашла отголоски темы у Гайдна и у Шумана, словно все великие немецкие композиторы встретились в «Приношении» и почувствовали необходимость процитировать королевскую тему, чтобы лучше передать ее дальше.

- Отец дьякон! - обратился к нему Михайло плачущим голосом. - Простите меня, Христа ради, окаянного!

— Ты даешь нам очень политизированное объяснение произведения, дорогая, — согласился Пикар-Даван, — и оно полностью согласуется с гегемонистскими планами Фридриха Прусского. Он мечтал о немецком единстве ценой непрерывных войн…

- За что такое?

— Главный вопрос для нас — узнать, можно ли в наши дни, в Париже, убивать, защищая секрет Фридриха, — заключил Жиль.

Михайло глубоко вздохнул и поклонился дьякону в ноги.

Было немножко бестактно все время возвращать разговор с высот на землю, но каждый понимал, что только ответ на этот вопрос может окончательно поставить точку в кошмаре.

- За то, что я подумал, что у вас в голове есть идеи!

— Иными словами, — добавил Летайи, — действительно ли у Дюпарка были основания убивать? Но если он сумасшедший, то почему бы и нет…

II

— Безумие — слишком простое объяснение, я этого боюсь, — ответил Жиль.

- Удивляюсь я, как это ваша дочь, при всей своей красоте и невинном поведении, не вышла до сих пор замуж! - сказал Никодим Егорыч Потычкин, полезая на верхнюю полку.

— Во всяком случае, он знал секрет Фридриха, — подвела итог Летисия, — его пометки на полях не оставляют ни малейшего сомнения.

— И возможно, у него были какие-то особые связи с Германией, — предположил Жорж Пикар-Даван, — может, у него немецкие корни, он в связи с какой-нибудь группой фанатиков и сам почитатель Германской империи…

Никодим Егорыч был гол, как и всякий голый человек, но на его лысой голове была фуражка. Боясь прилива к голове и апоплексического удара, он всегда парился в фуражке. Его собеседник Макар Тарасыч Пешкин, маленький старичок с тонкими синими ножками, в ответ на его вопрос пожал плечами и сказал:

— Во всем деле безусловно присутствует фанатизм, но вот в этом ли он состоит или в чем-то другом?

- А потому она не вышла, что характером меня бог обидел. Смирен я и кроток очень, Никодим Егорыч, а нынче кротостью ничего не возьмешь. Жених нынче лютый - с ним и обходиться нужно сообразно.

Это Жиль спросил прежде всего самого себя, но вопрос повис в воздухе, потому что в эту минуту в дверь кто-то трижды постучал. Вошел полицейский и, поприветствовав комиссара, передал ему конверт, на котором — это увидели все — стоял красный штамп «Срочно». Жиль вскрыл конверт, извлек из него листок, быстро прочел и положил перед собой. Немного бесстрастным голосом он прокомментировал его:

- То есть, как же лютый? С какой это вы точки?

— Это дополнение к заключению судебного медэксперта. При повторном анализе крови Дюпарка в ней обнаружен редкий яд таллий. Еще недавно его невозможно было обнаружить. Не знаю, защищал ли профессор секрет Фридриха Второго, но, во всяком случае, его убрали из-за этого дела. Он не покончил самоубийством.

- Балованный жених... С ним как надо? Строгость нужна, Никодим Егорыч. Стесняться с ним не следовает, Никодим Егорыч. К мировому, по мордасам, за городовым послать - вот как надо! Негодный народ. Пустяковый народ.

42. СОСТОЯНИЕ ДУШ

Лейпциг, 1747 год

Приятели легли рядом на верхней полке и заработали вениками.

- Пустяковый... - продолжал Макар Тарасыч. - Натерпелся я от их, каналиев. Будь я характером посолиднее, моя Даша давно бы уже была замужем и деток рожала. Да-с... Старых девок теперь, в женском поле, сударь мой, ежели по чистой совести, половина на половину, пятьдесят процентов. И заметьте, Никодим Егорыч, каждая из этих самых девок в молодых годах женихов имела. А почему, спрашивается, не вышла? По какой причине? А потому, что удержать его, жениха-то, родители не смогли, дали ему отвертеться.

Совершенно очевидно, это с его стороны знак доверия. Знак уважения. Это даже нечто необыкновенное. Ведь он же его совсем не знал. Или почти не знал. Разве что по рассказам Карла Филиппа Эммануила. Он поверил всему, что тот рассказывал ему о нем. О его скромной жизни при церкви Святого Фомы, о музыке в семье, о множестве его сочинений для церковных служб, об условиях его работы, о том, как фальшивит Анна Магдалена, когда играет на клавесине, о его изучении священных текстов, о его преподавательской работе и руководстве хором.

- Это верно-с.

И все это смогло впечатлить молодого деспота? Ведь его, кантора, жизнь весьма скромна. Обычная жизнь в служении Богу. Всю свою жизнь он служил Богу, только Ему одному. Даже в своих светских сочинениях. Разве мог он делать что-нибудь иначе? Его молодые хулители упрекали его в чрезмерной суровости. Что они имели в виду? Они многого не понимали во всем этом споре. Мелодии слишком выразительны… Что они выражают? Они возомнили себе, что вернулись на несколько лет назад, когда префекты Святого Фомы критиковали его уроки как якобы «недоступные их пастве». Тогда он им ответил, пункт за пунктом, письменно. Но на этот раз он не станет делать этого.

Когда он ставил последнюю точку в партитуре, он не мог прогнать мысль о том, сколько музыкантов способны были бы оценить богатство гармонии, трактовку ритма, бесконечную сложность ансамбля в стремлении к чистоте идеи. Каждый раз он призывал себя не совершать греха гордыни, но это было выше его сил. И это неотступно преследовало его. Мысль обо всех его учениках, включая собственных сыновей, терзала его. Большинство из них были посредственностями, некоторые чуть способнее, но лишь дюжину можно было счесть хорошими музыкантами. За пятьдесят лет…

- Мужчина нынче балованный, глупый, вольнодумствующий. Любит он всё это на шерамыжку да с выгодой. Задаром он тебе и шагу не ступит. Ты ему удовольствие, а он с тебя же деньги требует. Ну, и женится тоже не без мыслей. Женюсь, мол, так деньгу зашибу. Это бы еще ничего, куда ни шло ешь, лопай, бери мои деньги, только женись на моем дите, сделай такую милость, но бывает, что и с деньгами наплачешься, натерпишься горя-гореванского. Иной сватается-сватается, а как дойдет до самой точки, до венца, то и назад оглобли, к другой идет свататься. Женихом хорошо быть, одно удовольствие. Его и накормят, и напоят, и денег взаймы дадут - чем не жизнь? Ну, и строит из себя жениха до старости лет, покуда смерть - и жениться ему не нужно. И уж лысина во всю голову, и седой весь, и колени гнутся, а он всё жених. А то бывают, которые не женятся по глупости... Глупый человек сам не знает, что ему надобно, ну и перебирает: то ему нехорошо, другое неладно. Ходит-ходит, сватается-сватается, а потом вдруг ни с того ни с сего: \"Не могу, говорит, и не желаю\". Да вот хоть взять, к примеру, господина Катавасова, первого Дашиного жениха. Учитель гимназии, титулярный тоже советник... Науки все выучил, по-французски, по-немецки... математик, а на поверку вышел болван, глупый человек - и больше ничего. Вы спите, Никодим Егорыч?

При таких условиях нужно ли удивляться, что король обратился к нему? Наверное, нет. Но, взявшись писать эту фугу, не отступил ли он от своих главных принципов? Писать музыку ради музыки или ради Бога — это одно и то же. Но сочинять из политических соображений…

Он знал: как только он закончит свое сочинение, он спросит себя, хорошо ли оно написано.

- Нет, зачем же-с? Это я закрыл глаза от удовольствия...

Он не мог отнестись к поручению короля как к поручениям других. Это был приказ, он обязывал его повиноваться, вот и все. Да, не считая того, что он сделал больше пожеланий короля. Он поистине персонализировал это произведение.

Он схватил лист белой бумаги, чтобы переделать титульный лист, который твердо решил завтра отправить гравировать, и нервной рукой написал: «Musikalisches Opfer».[138]



- Ну, вот... Начал он около моей Даши ходить. А надо вам заметить, Даше тогда и двадцати годочков еще не было. Такая была девица, что просто всем на удивление. Финик! Полнота, формалистика в теле и прочее. Статский советник Цицеронов-Гравианский - по духовному ведомству служит - на коленях ползал, чтоб к нему в гувернантки пошла - не захотела! Начал Катавасов ходить к нам. Ходит каждый день и до полночи сидит, всё с ней про разные науки там и физики... Книжки ей носит, музыку ее слушает... Всё больше на книжки напирает. Даша-то моя сама ученая, книги ей вовсе не надобны, баловство одно только, а он - то прочти, другое прочти; надоел до смерти. Полюбил ее, вижу. И она, заметно, ничего. \"Не нравится, говорит, он мне за то, что он, папаша, не военный\". Не военный, а все-таки ничего. Чин есть, благородный, сытый, трезвый - чего же тут еще? Посватался. Благословили... Про приданое не спросил даже. Молчок... Словно он не человек, а дух бесплотный, и без приданого может. Назначили и день, когда венчать. И что же вы думаете? А? За три дня до свадьбы приходит ко мне в лавку этот самый Катавасов. Глаза красные, личность бледная, словно с перепугу, весь дрожит. Что угодно-с? - \"Извините, говорит, Макар Тарасыч, но я жениться на Дарье Макаровне не могу. Я, говорит, ошибся. Я, говорит, взирая на ее цветущую молодость и наивность, думал найти в ней почву, так сказать, свежесть, говорит, душевную, а она уже успела приобрести склонности, говорит. Она наклонна, говорит, к мишуре, не знает труда, с молоком матери всосала...\" И не помню, что она там всосала... Говорит, а сам плачет. А я? Я, сударь мой, побранился только, отпустил его. И к мировому не сходил и начальству его не жаловался, по городу не срамил. Пойди я к мировому, так, небось, испугался бы срама, женился бы. Начальство, небось, не поглядело бы, что она там всосала. Коли смутил девку, так и женись. Купец вон Клякин, - слышали? даром что мужик, а поди-кася какую штуку того... У него жених тоже упорствовать стал, в приданом заметил что-то как будто не то, так он, Клякин-то, завел его в кладовую, заперся, вынул, знаете ли, из кармана большой револьвер с пулями, как следует заряженный, и говорит: \"Побожись, говорит, перед образом, что женишься, а то, говорит, убью сию минуту, подлец этакой. Сию минуту!\" Побожился и женился молодчик. Вот видите. А я бы так не способен. И драться даже не того... Увидал мою Дашу консисторский чиновник, хохол Брюзденко. Тоже из духовного ведомства. Увидал и влюбился. Ходит за ней красный как рак, бормочет разные слова, и изо рта у него жар пышет. Днем у нас сидит, а ночью под окнами ходит. И Даша его полюбила. Глаза его хохлацкие ей понравились. В них, говорит, огонь и черная ночь. Ходил-ходил хохол и посватался. Даша, можно сказать, в восторге и восхищении, дала свое согласие. - \"Я, говорит, папаша, понимаю, это не военный, но всё же из духовного ведомства, а это всё равно, что интендантство, и поэтому я его очень люблю\". Девица, а тоже поди разбирает нынче: интендантство! Осмотрел хохол приданое, поторговался со мной и только носом покрутил -на всё согласен, свадьбу бы только поскорей; но в тот самый день, как обручать, поглядел на гостей да как схватит себя за голову. \"Батюшки, говорит, сколько у них родни! Не согласен! Не могу! Не желаю!\" И пошел и пошел... Я уж и так и этак... Да ты, говорю, ваше высокородие, с ума сошел, что ли? Ведь больше чести, ежели родни много! Не соглашается! Взял шапку да и был таков.

Вена, 1785 год

Был и такой случай. Посватал мою Дашу лесничий Аляляев. Полюбил ее за ум и поведение... Ну и Даша его полюбила. Характер его положительный ей нравился. Человек он, действительно, хороший, благородный. Посватался и всё, этак, обстоятельно. Приданое всё до тонкостей осмотрел, все сундуки перерыл, Матрену поругал за то, что та салопа от моли не уберегла. И мне реестрик своего имущества доставил. Благородный человек, грех про него что худое сказать. Нравился он мне, признаться, до чрезвычайности. Торговался он со мной два месяца. Я ему восемь тысяч даю, а он просит восемь с половиной. Торговались-торговались; бывало, сядем чай пить, выпьем по пятнадцати стаканов, и всё торгуемся. Я ему двести накинул - не хочет! Так и разошлись из-за трехсот рублей. Уходил, бедный, и плакал... Уж больно любил Дашу! Ругаю теперь себя, грешный человек, истинно ругаю. Было б мне отдать ему триста или же попугать, на весь город посрамить, или завести бы в темную комнатку да по мордасам. Прогадал я, вижу теперь, что прогадал, дурака сломал. Ничего не поделаешь, Никодим Егорыч: характер у меня тихий!

Он быстро написал свои инициалы, как делал это часто, и улыбнулся, созерцая свой труд. Он переписал партитуру так быстро, что у него немного заболела правая рука. Сколько страниц он уже написал за свою жизнь? Несколько тысяч? Наверное, он мог бы определить это по своим записям, которые аккуратно вел. Он спрашивал себя, почему задает себе все эти вопросы. Извечное дьявольское желание бежать вперед, бороться с бегом времени. Сказать по правде, борьба неравная. Было бы справедливее дать времени какой-нибудь груз. Много миллиардов тонн, например. При этой мысли он рассмеялся: как взвалить такой груз на плечи времени?

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на затылке. Сколько их, таких, как он, сейчас осознают острую потребность смертельной борьбы со временем? Возможно, их гораздо больше, чем он думает. Страх смерти — человеческая глупость. Но только не для таких, как он, не для гениев. Да, прежде чем умереть, он должен написать еще столько гениальных сочинений! Это ведь может быть принято во внимание, разве нет?

- Смирны очень. Это верно-с. Ну, я пойду, пора... Голова тяжела стала...

Великий Счетовод там, наверху, разве не владеет Он какими-то данными, более тонко оценивающими заслуги каждого?

— Черт возьми!

Никодим Егорыч в последний раз ударил себя веником и спустился вниз. Макар Тарасыч вздохнул и еще усерднее замахал веником.

Он вскочил со стула, чертыхаясь во весь голос, хотя был в квартире один. Он очень четко мысленно соединил свою «Фантазию» с сонатой, написанной в той же мрачной тональности ут-минор[139] семь месяцев назад, чтобы не в меру любознательный историк мог отнести их вместе к его угаснувшей страсти к Терезии фон Траттер.

А ведь не так-то легко «придать живость теме», как попросил его Иоганн Кристиан, лишь немного наиграв ему оригинал. Наконец-то! Наконец-то это сделано, и он может посвятить себя другому! Небольшой опере, к примеру. Чтобы отдохнуть. Но нет. На самом деле это еще не конец. Он должен сам найти преемника, хранителя секрета. Партитура была непонятна без объяснений. Очень просто было обнаружить секрет Фридриха II, но вот секрет Иоганна Себастьяна… Лишь бы только не совершить ошибку в выборе. Как узнать преемника? А что, если смерть придет раньше, чем он найдет его?

А выбрать время, чтобы раскрыть секрет, тоже было трудно. Можно было ожидать разрушительного морального кризиса.

Нет, его выбор должен пасть на настоящего героя, такого, как граф Бельмонт из «Похищения из сераля».

Нет! И это невозможно! Он не настоящий герой, этот Бельмонт, а законченный глупец! Он похитил Констанцу, вместо того чтобы увести весь гарем!

Его хохот разнесся по квартире.



Мёдлинг, 1819 год

Волосы у него были взлохмачены, рубашка липла к телу. Было жарко, и он с нетерпением ждал дождя. Открытое окно не приносило прохлады. Но зато через него он мог видеть одно из тех мощных деревьев, которое так любил. Дуб, которому более ста лет.

Оркестр играл величественный аккорд ми-бемоль мажор, он длился дольше возможности человека не переводить дыхание. Он только что придумал один очень длинный органный пункт, которого не было в партитуре. Потом музыкальное вступление продолжилось. Интерпретация была необыкновенная. Он никогда не слышал подобной чистоты. Тема в фуге зазвучала вдруг голосом тенора: «Верую… Верую…», повторенная в следующем за ней каноне тремя другими голосами. Все было безукоризненно, тут уж ничего не скажешь. Он дирижировал оркестром, хором и солистами — всех было по меньшей мере пятьсот человек — широкими взмахами правой руки. Да и то поднимал ее только тогда, когда чувствовал, что приближается трудное место, когда надо подчеркнуть какой-то нюанс, изменить темп, о чем он условился заранее. Но оркестр играл безукоризненно. Четко, без ошибок, реагировал на его малейшие пожелания. Он ни разу не вернулся назад, никого не прервал, указывая номер такта своим зычным голосом. Музыканты, казалось, были единым сознанием, настолько совершенным, что могли угадывать малейшее его намерение…

И тут он закричал.

Душераздирающим криком, которого сам он не услышал, но который заставил вспорхнуть с дуба птиц и остановил звучание его воображаемого оркестра.

Он с трудом встал из-за рабочего стола и рухнул на постель. Он не жаловался на свою глухоту, и окружающие напрасно выражали ему глупую жалость. Он никогда так хорошо не слышал свою музыку и только сожалел, что другие не слышат такое же совершенное исполнение, как то, что звучит в его голове. Нет, настоящая драма в другом — в невозможности общения. Невозможности поделиться своими планами, своими мыслями, своими мелкими материальными заботами. Все отныне должно было делаться через эти невыносимые «разговорные тетради»…

Он спел фугу из Credo,[140] спел для себя, последовательно исполняя каждое вступление. С тех пор как он оглох, он обнаружил, что может петь все. Он охватывал все диапазоны, от баса до сопрано, и даже, наверное, его бас был немного гуще, а сопрано немного выше. Он должен быть внимателен: в прошлый раз ему нужно было написать ноту, невозможную для сопрано… Он представил себе красивую молоденькую многообещающую сопрано, сорвавшуюся на его невозможной ноте: «Я не могу петь такое! Это бесчеловечно!» Нет, нет, малютка… это сверхчеловечно, ну, давайте же, попробуйте снова.

Он очень любил фугу из Credo. Возможно, именно в ней он мог бы разработать королевскую тему лучше, чем в этом мрачном квартете, который он уже давно больше не любил. Он наиграл мелодию темы на текст Credo. Догадаются ли они об этом? Вряд ли. Он представил себе озадаченных критиков через пятьдесят, сто, двести лет: «Как вы знаете, в тексте Credo самыми важными строками для христианской веры являются Et homo factus est,[141] что свидетельствует о человеческом происхождении Иисуса, и Et resurrexit,[142] о воскрешении из мертвых… Однако в этой главной фуге „Торжественной мессы“ композитор выделяет совсем другие строки текста. Действительно, он дает максимум повторов на фразе Passus et sepultus est[143] — восемь раз. И пять раз всего на двух словах Et sepultus est — „и погребен…“. Мы можем задать себе вопрос — почему?..»

Он поднялся с кровати, снова сел за рабочий стол и взялся за партитуру с начала…

Прозвучало ля первой скрипки.

43. ЗЕРКАЛО