- Ты слышишь, Ибрагим Али? Этот человек воистину везир и в отличие от большинства людей подобной должности мудр.
— Точно так же, — ответил доктор. — Только с большей жестокостью. Сервиден была сильная девушка, она боролась с убийцей, и это привело его в бешенство.
- Единственное, что не нуждается в красивом определении и не поддается измерению, так это мудрость, - заметил Гуль Моманд.
— Значит, — лицо мисс Варрен исказилось от страха, — если она была убита в саду капитана Бина, маньяк был довольно близок!
- А мудрость русского измерима? Гуль Моманд не торопился с ответом. Он долго думал, прежде чем стал говорить.
— Очень близко! — сказал доктор. — Убийство было совершено в роще.
- Воин, верь мне, он добр сердцем и широк умом. Велика ли мудрость его не ведаю. Думаю, что не очень. Мудрым человек делается к старости. Но человек, ясно видящий цвет утра и сумерек, верно ощущающий снег и жару, должен называться умным. Ум - первая ступень в великой лестнице мудрости.
Крик ужаса вырвался у мисс Варрен. Симона схватила за руку Стефана. Несмотря на то, что Элен была взволнована больше других, она заметила, как умело эта дама использует создавшуюся ситуацию. Ньютон, прищурившись, наблюдал за ней.
- Говори, - попросил эмир, - говори дальше, друг.
- Наш народ не верит речам, - пошутил Гуль Моманд. - Ведь речь-порожденье языка, а язык - оружие женщины. Русский мало говорит, потому что больше он любит слушать. Он любит слушать наши песни. Песня - зеркало души, окно в сердце. Так?
— Как вы установили, что убийство было совершено в роще? — спросил профессор.
— Она зажала в руках сосновые иголки, и одежда ее была порвана, словно ее протащили через изгородь… Конечно, очень трудно проследить за всеми импульсами маньяка, однако кажется явной нелепостью принимать такие ненужные предосторожности. Тело могло бы лежать несколько часов в роще, и его бы там никто не увидел.
- Да, это так, - ответил Дост Мухаммед.
- А этот русский понимает и любит наши песни. Больше я ничего не знаю о нем, но и этого хватит, чтобы отвести ему место в душе.
— Неизвестно, — заметил профессор. — Можете быть уверены, что его поступок, кажущийся нам абсурдным, продиктован определенной навязчивой идеей.
- О львах, помнишь, он говорил о льве и львенке? - спросил эмир рассеянно. - Ты согласен с ним?
Ньютон, разделявший неприязнь к его эксцентричному соседу, хмыкнул:
- Он честный человек, этот самый русский, он не стесняется переспросить, когда не понимает названия места или зверя. Но о львах у нас разговора пока что не было.
— Бин был счастлив, когда пришел домой и увидел на ступеньках труп.
В это время Ибрагим Али, все так же неподвижно стоявший в дверях, сердито обернулся. Замахнулся на кого-то, кто подошел к входу в мастерскую.
— Он был немного не в себе, — холодно сказал доктор Перри. — Довольно сильный шок для человека в его возрасте. Вообще-то насильственная смерть — не очень забавная вещь, особенно для жертвы. Хочу, чтобы вы хорошенько поняли: вокруг вас бродит сумасшедший убийца. Он почувствовал вкус крови и, вероятнее всего, будет убивать еще и еще. И он очень близко.
Гуль Моманд обиженно поджал губы.
— Неужели… неужели убийца попытается проникнуть в дом? — дрожащим голосом спросила мисс Варрен.
- Если ты слуга воина, так пусть аллах поможет тебе в твоей службе. Но ты у меня в гостях, а я буду плохим мусульманином, если разрешу тебе обидеть того, кто пришел к моему дому. Ну-ка, повернись! Кто там позади тебя?!
Ибрагим Али не сдвинулся с места. Тогда эмир сказал:
— Старайтесь не допустить этого. Думаю, вам не надо напоминать, чтобы вы закрыли двери и окна. Примите все меры предосторожности, даже если они покажутся вам чрезмерными.
- Обернись и посмотри.
— Я позаботилась об этом. С того времени, как была убита… гувернантка.
Мюрид обернулся. На пороге стоял Иван Виткевич. 6
— Хорошо. Вы, как умная женщина, поняли, какая опасность угрожает вам всем в этом доме, особенно некоторым вашим подчиненным. У вас будет все в порядке. — Доктор повернулся к двери.
\"Дорогой Песляк!
— Я должен покинуть вас, — продолжил он бодрым тоном. — Профессор, надеюсь, вы понимаете, как важно, чтобы сегодня ночью все мужчины оставались в доме. Надо защитить двух молодых женщин.
Целую ночь напролет сижу подле растворенного окна и слушаю, упиваюсь тишиной. Здесь, в Кабуле, она особенная. Город спит настороженно, словно солдат на привале.
Он посмотрел на Элен, потом на Симону, которая ответила ему обольстительной улыбкой.
А утро! Бог мой, какое здесь утро! Сначала по ущелию, в коем лежит Кабул, начинают летать голуби. На фоне серых скал они кажутся то черными, то темно-синими.
Она прислонилась подбородком к плечу профессора и сказала:
Солнце приходит внезапно. И сразу же картина меняется. Горы делаются серыми, а голуби белыми, словно снег. Настороженность во всем пропадает - на смену ей приходит беспечность и ласковость.
— Вы ведь не позволите доктору уйти, не предложив ему что-нибудь выпить?
Просыпается Кабул сразу. В час первой молитвы на минареты поднимаются муллы и, воздев к небу руки свои, они обращают к аллаху, великому и всемогущему, звонкие, высокие голоса. Слова их молитв сливаются в одно целое, и звук этот, усиленный горами, делается совсем не похожим на людские голоса. И сразу же после молитвы Кабул начинает шуметь, словно шмель с первым лучом солнца, или ученики в классе после ухода наставника.
Прежде чем доктор успел отреагировать на это предложение, вмешалась Элен:
На рынок тянутся тележки с горами дынь, гранатов, кавунов, яблок, груш. Бегут наперегонки босоногие мальчонки, запуская в небо, к голубям бумажных змиев. Спешат к реке стиралыцики, ловко умещая на головах своих огромные тюки с бельем и материями всяческими.
— У меня осталось немного кофе внизу. Принести его сюда?
Когда открываются городские ворота, в Кабул входят караваны - длинные, как песнь кочевника. Ах, сколько радости, Песляк, для жителей, а особливо мальчишек в приходе каравана из далеких стран!
— Как раз то, что надо, — заметил доктор. — Но я бы лучше спустился вниз и немного просох у камина.
А в семь утра базар уже шумит так, будто никто из торговцев, а тем более покупателей, вовсе не ложился спать. Все кричат, бранятся, грозно размахивают руками, а в лица всмотрись - у всех улыбка сокрыта веселая... Жизнь без возгласов, без жестов тут немыслима. Торговля идет бойко, весело. Но трудно им из-за купцов-менял, приехавших из других стран, да и потому еще, что товаров своих, афганских, кроме сладостей, сабель да патлюнов - штанов ширины невообразимеишей - нет вообще.
Полуподвальная гостиная выглядела уютной и светлой.
...События, в центре которых оказался здесь я, необычны и интересны, как и все в общем-то в стране этой. Не должно заниматься восхвалением персоны собственной, однако ж не могу не сказать тебе о том, что большой порок юности, упрямством называемый, в зрелые годы приводит к достоинству, которое зовется стойкостью. Юношеское мое упрямство в изучении восточных языков дало мне сейчас великую радость: чувствовать язык афганцев и персов точно так же, как и свой родной.
— Чему вы улыбаетесь? — спросил доктор Перри, жадно глотая горячий кофе из большой чашки.
В первые дни после прибытия при всем самом радушном гостеприимстве; которым здешний народ отличается, я почувствовал кое-где настороженное, если даже не враждебное ко мне, отношение. В этом, бесспорно, заслуга досточтимого Бернса. Услыхал я, будто в беседе Бернс вскользь говорил о том, чего в действительности не было да и не могло быть. Пока слово не сказано - оно узник человека. Сказанное же слово делает человека своим узником. Как только сэр Бернс сказал о том, что Россия - медведь, на задние лапы поднявшийся, готовый под себя все окрест лежащее подмять, и как только слова эти стали мне известными, я посчитал себя вправе опровергнуть сию ложь в беседе с эмиром Дост Мухаммедом. Ложь, надо сказать, лихую, по-английски тонко и к месту закрученную. Но попасть к эмиру оказалось делом отнюдь не легким. Неоднократные предложения Бернса пойти к эмиру вместе с ним я по причинам, тебе понятным, отвергал. Сам же я всякий раз наталкивался на вежливый отказ эмирова адъютанта: то Дост Мухаммед читает бумаги, то гуляет в саду, то занят беседой с друзьями.
— Конечно, мне не стоило бы улыбаться, — извиняющимся тоном сказала Элен. — Все ужасно. Но это жизнь. А я так мало видела и сделала…
Но давеча - хитрая вещь жизнь наша - я при обстоятельствах весьма неожиданных с эмиром встретился. И где бы ты думал? В мастерской оружейного мастера Гуль Моманда, того самого, о котором я отписывал в предыдущем письме к тебе. Придя к нему в гости, я столкнулся с человеком, лицо которого показалось мне чем-то знакомым.
- Это воин, мой приятель, - пояснил Гуль Моманд, - он и твоим другом станет.
— Чем вы занимались?
- Здравствуй, - сказал воин и пожал мне руку крепко. - Ты откуда? Из каких мест? Судя по костюму, ты с юга?
— Работала по дому. Нянчила чужих детей.
- Да, - ответил за меня Гуль, - он кандагарец. (Замечу, кстати, что кандагарцы - самые \"чистые\" афганцы по крови.)
— И все еще не унываете?
- Разве ты не слышишь этого по выговору? - продолжал Гуль Моманд.
- Да, пожалуй, - согласился его гость, - он говорит, как настоящий кандагарец. А имя твое, - спросил он меня, - столь же благозвучно, сколь и выговор?
— Нет. Никогда не знаешь, что ждет тебя впереди. Доктор Перри нахмурился.
- Столь же, - ответил за меня Гуль Моманд.
Мне очень понравилась эта беззаботная игра, и я с радостью стал ее поддерживать. Отчего-то лицо гостя мне показалось похожим на лицо одного купца с базара.
— Разве вы не слышали пословицу: «Любопытство погубило кошку»? Я думаю, если вы увидите дымящуюся бомбу, то сочтете себя обязанной проверить запал.
Я спросил его:
- Ты не торгуешь ли, воин?
— Я этого не сделаю, если буду знать, что передо мной бомба. Но как я узнаю, что это бомба, если не рассмотрю ее?
- Торгую, - ответил тот, - немногим из того, чем мог бы.
— А разве обязательно узнавать?
- Отчего так?
— Да, для меня обязательно.
- Оттого, что неведомо мне, кто товары мои купит.
Я тогда ответил:
— Господи, — простонал доктор Перри. — Неужели у вас недостаточно ума, чтобы понять: кровожадный тигр в человеческом облике подстерегает вас, желая превратить в… в то, что осталось от Сервиден.
- В России, - ты, верно, слышал о такой стране, - там многие бы товары афганские купили.
- Откуда тебе это известно?
— Ой, не надо! — внезапно побледнев, крикнула Элен.
- Говорят люди: верь незнакомцу, ему корысти нет обманывать.
Гость посмотрел на Гуль Моманда и спросил:
— Но я же хочу вас напугать! Такой маньяк бывает совершенно нормальным в промежутках между приступами безумия. Он может жить в одном доме с вами, например, в этом доме, и вы будете считать его нормальным, как считаете нормальным молодого Райса или профессора.
- Твой кандагарец, случаем, не мулла? Он так хорошо постиг красоту выражения мысли.
Элен вздрогнула.
- Нет, какой он мулла, - ответил Гуль, - ты же видишь, у него борода стрижена клином, а не палкой.
Воин осмотрел мое лицо с веселой и шутливой внимательностью и согласился с правильностью слов Гуль Моманда.
— А может, это женщина? — спросила она.
- Послушай, кандагарец, а как ты думаешь, ангризи хотят торговать с нами? Что я смогу продать им?
- Я недостаточно хорошо знаю купцов из Англии, - ответил я, - но думаю, они не откажутся торговать с тобой. Торгуют же они с Индией.
— Вряд ли. Разве что необыкновенно сильная женщина.
- С Индией?! - воскликнул мой собеседник. - Такой торговли мне не надо. Козел тоже участвует в торговле шкурой, содранной с него. Разве ангризи торгуют с Индией? Такая торговля и у нас ночью на караванных дорогах случается.
- Ты очень сердит на англичан, - заметил я, - а слова, произнесенные в гневе, не всегда верны.
— Во всяком случае, мне очень хотелось бы знать, кто убийца.
Воин взял с верстака маленький кинжал, вернее - заготовку кинжала, и, вертя его в руках, задумчиво посматривая на Гуль Моманда, сказал:
И Элен в нескольких словах сообщила доктору Перри о человеке, который прятался за деревом. На этот раз ей не надо было останавливаться на деталях, она и без того достигла желаемого эффекта; доктор смотрел на нее, нахмурившись, и крепко сжал губы, пытаясь скрыть беспокойство.
- Он не просто умен, Гуль. Он мудр.
- Да, я ошибался, - ответил ему оружейник.
— Вы не считаете меня дурой за то, что я убежала?
Я почувствовал, как лицо мое стало краснеть от смущения. (Страшный бич мой!) Увидав это, воин мягко улыбнулся и опустил глаза. Я был благодарен ему за это: вообще афганцы люди большого такта и - ежели хочешь - светского воспитания. Мы, правда, привыкли понимать под словом \"светский\" только одно и одним наделять значением. Это неверно. Думаю, что светским следует считать джентльменское воспитание.
— Я думаю, это был самый разумный поступок в вашей жизни.
- Послушай, кандагарец, - продолжал купец, - а как говорят в городе о том, что здешний эмир, Дост, неверных англичан принимает, разговоры с ними ведет?
— Жаль, что я хорошенько не рассмотрела его, — заметила Элен. — Вы думаете, он местный?
- На то он и эмир, чтобы знать, кого и зачем принимать, - ответил я, - да только не твоего ума это дело, да и не моего. Извини меня за резкость слов.
- Как же так? - с живостью возразил мне гость. - От того, с кем эмир наш дружит, мне выгода идет. От меня - к ремесленникам, к простому люду. Чем шире торговля идет, тем больше блага людям, добро производящим.
Доктор Перри отрицательно покачал головой.
Я сразу же подумал: \"Как сильна в нас российская привычка мысли свои вслух не высказывать! Я и здесь даже, за тысячу верст, продолжаю ей верным быть, а простой афганец обсуждает действия своего правителя свободно и без боязни\".
- Согласен ли ты с правильностью слов моих? - стал допытываться гость. Верно ли я говорю?
— Нет. Это убийство явно связано с прежними. Первые два совершены в городе, вполне вероятно, что убийца оттуда. Полиции прежде всего надо узнать, что делал вчера вечером какой-нибудь уважаемый житель этого города, и посмотреть, не оторван ли кусок бахромы от его белого шелкового шарфа.
- Да, верно, - ответил я.
Тогда гость вздохнул облегченно и сказал:
— Вы хотите сказать, что есть какая-то улика? — спросила Элен.
- И ты говоришь верно, кандагарец из России. Я сначала рассердился и сурово посмотрел на Гуль Моманда.
- Ты не смотри на оружейника, -засмеялся гость, - он ни в чем не повинен. Здравствуй друг, - протянул он мне руку, - меня зовут Дост Мухаммед, я эмир.
— Да. Я нашел эту бахрому во рту Сервиден. Должно быть, она вцепилась в нее зубами, когда боролась с убийцей. Ему нелегко было справиться с ней… Пойдемте со мной, вы посмотрите, чтобы все было заперто как следует.
Вот так, дорогой Песляк, началось мое знакомство, а теперь можно сказать и дружба с этим чудесным человеком.
Об остальном - когда вернусь.
Элен послушно пошла за ним, хотя без дрожи не могла подумать о том, что он уйдет в грозную темноту. Откинув щеколду, она мельком увидела в слабом свете лампы мокрые деревья, окаймляющие подъезд к дому, и вечнозеленые кусты во дворе, которые склонялись под порывами ветра, словно стремились оторваться от своих корней.
Твой Друг и Брат Иван Виткевич\". 7
После разговора с русским Дост Мухаммед убедился, что Искандер-хан неискренен и не просто так, не из-за пустой неприязни к Виткевичу, а в силу каких-то других, скрытых, неизвестных ему, эмиру, причин. Он понимал, правда, что та игра, которую вел адъютант, выдумана не им самим и рука автора, написавшего правила игры этой, куда искусней языка исполнителя.
Она захлопнула дверь и почувствовала себя в относительной безопасности. После оглушительного свиста бури холл казался тихим и застывшим, как мельничный пруд.
Окажись Виткевич хоть чем-то, хоть самую малость похожим на Бернса, эмир никогда бы не заподозрил своего адъютанта в таком страшном грехе, каким на Востоке считается двойная игра.
Искренняя доброжелательность русского к англичанам, высказанная в беседе с простым воином и купцом- не эмиром! - позволила Дост Мухаммеду сделать первые выводы, которые в дальнейшем привели к важным последствиям.
Элен направилась вниз, в свою полуподвальную гостиную. Но не успела она удобно устроиться перед камином, как дверь приоткрылась и показалась голова миссис Оутс.
Эмир хорошо знал Бернса, ценил его ум, обширные знания, но сейчас он не мог простить англичанину те семена недоверия, которые тот пытался посеять в его душе. Недоверие, страшная кара властвующим - до той поры не было знакомо Дост Мухаммеду. Узнав его, он понял, что в лице окружавших его имеются не только скрытые недоброжелатели, завистники, но и просто враги. Худшее, что могло случиться, - случилось бы, поддайся эмир воздействию этого властного, отталкивающего, восхитительного и гадкого чувства недоверия к человеку. Но Дост Мухаммед был силен духом и добр сердцем. Два эти качества делают государственного деятеля стойким к переменам судьбы, мужественным в горестях, осмотрительным в радостях и счастливым от созерцания плодов труда своего, не удобренного невинной человеческой кровью.
— Я хочу сказать вам, — хрипло прошептала она. — В этой новой сиделке есть что-то странное.
Однажды Виткевич допоздна засиделся у казаков, сопровождавших его в Кабуле. Есаул Гнуцкий, улыбчиво заглядывая в лицо Ивана своими синими круглыми глазами, спрашивал:
- А вот скажите мне, ваше благородие, отчего у людей кожа цветом рознится?
- Так бог велел, - ответил кто-то из казаков, - у него, значит, свое соображение было, кому какой цвет носить.
Глава XIV
- А вот мне тут один афганец говорил, будто в Инд-стране совсем черные ликом есть. Я ему верю, - как бы удивляясь самому себе, продолжал Гнуцкий, афганец врать не умеет. Он все по чести говорит, без лукавства.
ОСТОРОЖНОСТЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО
- Зачем же ему врать, афганцу-то? Врать отродясь никто не должен.
Элен посмотрела на миссис Оутс с некоторым опасением.
- Смешной ты человек, есаул, право слово. Это мы врать не должны, христиане, а они-то чужаки, нехристи.
— Вообще-то она грубиянка, но что в ней странного?
- То, что нехристи, это правда, - согласился есаул. - Я вот когда отправлялся сюда, так великий страх испытывал. Ото всех, понятно, таился, чтоб в смех не подняли: мол, Гнуцкий вояка хорош! Чужих земель испужался! А как сюда приехал да пообжился, так понял, что афганцы, нехристи эти, предушевного сердца люди. На базар пойдешь, так упаришься весь, подарки принимая. А поди-ка не прими. Обидится до самой последней крайности. Чудные, ей-богу. У самого зад голый - так нет же, все тебя норовит угостить, ублажить. А корысти у него в этом - ни-ни. Да и какая у афганца корысть? К земле-то он не привязан... Сегодня здесь, а завтра сел на коня и айда в степь.
— Много всего, — таинственно кивнула миссис Оутс. — Я кое-что заметила еще раньше, но не обратила внимания, а теперь вспомнила и заинтересовалась.
- Не в степь, - улыбнулся Иван, - а в горы.
- Тьфу ты, - рассердился Гнуцкий, -все как языку привычней бухаю.
— Например? — настаивала Элен.
Седой рыжеусый казак со шрамом на подбородке раздумчиво сказал:
— Всякие мелочи, — неопределенно ответила миссис Оутс. — Мне бы хотелось поговорить с Оутсом, уж он-то мог бы объяснить. Я хочу спросить его, где он посадил в свою машину эту сиделку. Оутса даже младенец обведет вокруг пальца..
- Простой человек - он завсегда душевный. Хоть христианин, хоть самая последняя нехристь. Афганец чужому богу молится, крест увидит - отплюнется, а сердцем иному православному в образ поставлен быть может.
— Он сказал нам, что посадил ее у медицинского центра, — напомнила Элен.
Нахмурившись, Иван припоминал, где он слыхал такие же, почти совсем такие же слова.
- Я это к тому, - говорил рыжеусый, - что человек на всем белом свете нутром одинаков. А на морду- так и у нас в России уж такие, не приведи господи, хари попадаются - окрестишься, а все одно страх берет.
— Правильно, но как это было? Я знаю Оутса. Он может подъехать к дому и остановиться. Раз меня не было с ним, то некому было выйти из машины и позвонить в дверь, как полагается. Он мог просто нажать на сигнал и ждать, что будет. И когда увидел кого-то в белом халате и косынке, не задумываясь, посадил эту особу в машину и привез сюда, даже не проверив, кого везет.
- Это ты что, на черномордых кивок делаешь? - поинтересовался Гнуцкий.
— Да… — протянула Элен. — Но если это не настоящая сиделка, все равно она не могла совершить убийство, потому что в то время была в машине вместе с вашим мужем.
- Да не, - поморщился рыжеусый, - я те про то и толкую, что не в морде да не в цвете дело. Ежели я конопатый, к примеру, так что, я не человек? Аль белолицый, словно сметаной вымазанный. Ты не смейся, на север-стороне такие люди есть, рожей как луна зимняя. Ей-ей! А люди хорошие, чистые. Вроде тутошних, афганских.
— Какое убийство? — спросила Оутс.
\"Вспомнил, - обрадовался Иван. - Ведь Ставрин мне то же самое говорил!\"
Элен любила рассказывать о трагических событиях, не касавшихся лично ее. Но реакция миссис Оутс на рассказ о смерти Сервиден была обескураживающей. Вместо того, чтобы задрожать от ужаса, она приняла известие совершенно спокойно, словно такое случалось каждую неделю.
И Виткевич слушал неторопливый разговор казаков и радовался тому, как широко и добро сердце простого русского человека. 8
— Вот как, — пробормотала миссис Оутс. — Помяните мое слово, прежде чем мы станем старше на одну ночь, — если только доживем до ночи, — здесь будет еще одно убийство.
Часто во время бесед с Виткевичем Дост Мухаммед приглашал сына своего Акбар-хана. Стройный, сильный юноша садился подле отца и внимательно слушал все, о чем говорили эмир с русским гостем. Акбар-хан все чаще и чаще замечал, что отец с русским делался совершенно иным, не похожим на того эмира, который разговаривал с Бернсом. Однажды, незадолго до прихода Витксвича, Акбар-хан спросил:
— Вы оптимистка! — воскликнула Элен.
- Скажи, отец, ты очень гневаешься на ангризи?
— Я не доверяю новой сиделке. Люди говорят, что у этого психа наверняка есть сообщница, которая заговаривает с девушками, чтобы отвлечь, а потом уж он набрасывается на них.
- Как бы я ни был сердит на человека и недоволен им, - ответил Дост Мухаммед, - всегда в сердце своем я оставляю место для примирения с ним.
— Приманка? — спросила Элен. — Обещаю вам, если сиделка пригласит меня погулять с ней в саду, я не пойду.
Акбар-хан улыбнулся:
— Но она здесь не для этого, — сказала миссис Оутс, — Она здесь для того, чтобы открыть ему дверь.
- О, сколь ты мудр...
- Ровно столько же, сколь и ты... - Дост Мухаммед помолчал, хитро прищурился и закончил: - будешь в мои годы.
Это была очень неприятная мысль. Элен снова напомнила себе, как одинок этот дом, вокруг которого бушует буря?
Виткевич подчас чувствовал себя неловко до крайности: он не привык, он считал незаслуженным тот почет, которым стал окружен с тех пор, как эмир в присутствии приближенных своих назвал Ивана своим \"большим другом\".
— Пойду наверх, посмотрю, что там делается, — сказала она, чувствуя, что ей нужно сменить компанию.
Каждый раз, присутствуя при беседах эмира и русского, Акбар-хан видел, что Дост Мухаммед, наученный горьким опытом с англичанами и посланниками властителя сикхов, ставил вопросы таким образом, что ответы на них исключали возможность двоетолкования. На вопросы эмира нельзя было дать иного ответа, кроме как решительного \"да\" или столь же решительного \"нет\".
Первым человеком, которого она встретила в холле, был Стефан Райс. Он открыл шкаф для верхней одежды и снимал с вешалки старую куртку.
- В чем сила государства нашего? - спрашивал Дост Мухаммед и требовательно, строго смотрел в глаза Ивану.
— Разве можно выходить из дома в такую бурю? — воскликнула Элен.
Тот отвечал так же кратко и строго:
— Тихо. Смываюсь в кабак. Я должен посидеть с нормальными парнями, чтобы отбить вкус этой мерзкой интрижки и этого отвратительного дома. Я даже могу провести смелый эксперимент и выпить пива. Я отчаянный парень и способен на все.
- В целостности Афганистана, в единстве всех земель его - от Кабула до Герата.
— Мне кажется, на одно вы неспособны. — Элен захотелось уколоть Райса.
Эмир поднимал левую, более широкую, рассеченную шрамом бровь и выразительно посматривал на сына. Акбар-хан сразу же вспомнил, что на такой же вопрос Бернс ответил: \"В уме великого Доста, отца и друга всех правоверных, в его дружбе с Англией и в могучей силе наследника - славного воина, мудреца и силача Акбара\".
— А именно?
Вообще в отличие от Виткевича Бернс в начале своей востоковедческой карьеры сделал один неверный вывод, который мешал ему потом всю жизнь. Бернс был твердо убежден в том, что лучший язык в разговорах с азиатами - язык пышноречивой персидской мудрости, исполненный намеков и иносказаний. В том же, что он несравненно выше всех этих афганцев, персов и индусов, Бернс никогда и не сомневался, вернее - такой вопрос никогда не приходил ему в голову. Поэтому в его речах проскальзывала снисходительность, а порой фамильярность. Дост Мухаммед однажды сказал ему:
- Не веди себя фамильярно ни с тем, кто выше тебя, ни с тем, кто ниже. Тот, кто выше, не ровен час, разгневается. Кто ниже - совершить может нечто для тебя опасное, возомнив себя тебе равным.
— Удрать с чужой женой.
Бернс почувствовал себя неловко и, чтобы скрыть это, ответил шуткой:
— Что верно, то верно, — кивнул Стефан. — Никаких женщин. — Он протянул руку ладонью кверху. — Сестренка, не найдется несколько монет? Хочу подвести счет в баре. Я отдал последнее за щенка.
- Спросили у царевича: \"Кому из своих друзей царь приказал заботиться о тебе?\" А царевич возразил: \"Царь поручил мне самому заботиться о них\".
— А где он?
Ответ был дерзким. Но Дост Мухаммед оценил по достоинству остроту и ответил с улыбкой:
— У меня в комнате. Спит на кровати… Сестренка а как насчет денег?
- Все это так, но у меня седых волос больше, чем у тебя. Поэтому мой совет тебе следовало бы принять, а не превращаться в розовый куст, шипами усеянный.
— У меня нет, — смущенно сказала Элен. — Мне заплатят только в конце месяца.
В отличие от Бернса Виткевич говорил с Дост Мухаммедом откровенно, прямо, меньше всего заботясь о расцвечивании речи своей мудреными эпитетами и метафорами. Он справедливо полагал, что в беседах с умным человеком не следует казаться умнее или хитрее, чем есть на самом деле. Всегда и повсюду самим собою следует быть. Искренность, как полагал Виткевич, всегда должна быть искренностью, вне зависимости от обстоятельств, места или людей, тебя окружающих. Поэтому в беседах с афганскими друзьями он говорил то, что считал нужным говорить, не считаясь с тем, приятно это собеседникам или, наоборот, больно.
— Не везет. Ну ладно, простите, что попросил. Остается только Симона. У нее полно этого мусора.
Вот именно за это качество Дост Мухаммед полюбил Виткевича и относился к нему не просто с благожелательством, но и по-настоящему дружески. 9
Как раз в это время Симона вышла в холл.
По долгу своей дипломатической службы Иван был обязан еженедельно посылать в Санкт-Петербург отчет обо всем происходившем в Афганистане. Это была, пожалуй, самая трудная для него задача.
— Куда вы направляетесь? — спросила она.
— Прежде всего, моя дорогая, я направляюсь к вам, чтобы попросить немного наличных. Потом намереваюсь пойти в бар, чтобы передать его владельцу упомянутые наличные.
Симона нахмурила подкрашенные брови.
Петербург требовал обобщенных стратегических данных. Виткевич же отсылал скупые сообщения, окрашенные его отношением к афганцам. Это сильно вредило Виткевичу. Чиновники азиатского департамента пожимали плечами; \"Чего можно ждать от неверного ляха, попавшего к диким афганцам?\" Поэтому друзья из Петербурга советовали Ивану:
— Вы могли не изобретать предлога, чтобы пойти туда, — сказала она. — Я знаю, что, вас притягивает.
\"Да объясните же им, Виткевич, что нам дружба с афганцами нужна, а не холодное и равнодушное запоминание виденного и слышанного. Должно узнать душу народа, нравы его, обычаи - словом, то, что вы пытаетесь делать, - для того, чтобы истинную дружбу завязать\".
— Белочка? — простонал Райс. — Ради бога, бросьте это. Она хорошая девочка. Мы с ней друзья, только и всего.
Но Виткевич считал, что объяснять очевидное - оскорбительно не столько для него, сколько для того народа, который стал ему по-братски близок.
Из кабинета профессора вышел Ньютон, и Райс умолк.
\"Мерзавцы, - думал Иван, - равнодушные сердцем твари! Им ли делами восточными заниматься, где все - горение и страстность, где все - братская дружба или открытая вражда...\" Глава четвертая 1
С адъютантом эмира Бернс встретился под вечер на пустынной в этот час мазари-шерифской дороге. Поздоровавшись, Бернс спросил:
— Профессор просит всех зайти к нему в кабинет, — сказал Ньютон. — Он хочет сделать объявление.
- Что нового?
Профессор сидел за столом и тихо говорил о чем-то со своей сестрой. Элен заметила, что он побледнел и осунулся. Она заметила также, что рядом с ним на столе стоит стакан с водой и бутылочка с белыми таблетками.
Не отвечая, Искандер-хан отъехал в сторону, к ручью, поросшему частым кустарником. Он не спешил с ответом. Осмотревшись по сторонам, Искандер-хан хотел было просмотреть и кусты, но Бернс остановил его шуткой:
— Я должен сказать вам кое-что, — объявил профессор. — Это касается всех. Сегодня ночью никто не должен выходить из дома.
- Такой мужественный воин и такая женская осторожность...
— Но, сэр, у меня важное свидание, — быстро отреагировал Стефан.
- Осторожность всегда нужна, - ответил адъютант, - а особенно тогда, когда дела плохи.
— Значит, вы не пойдете на него.
- Что так?
— Но я ведь не ребенок.
- Эмир проводит с русским много часов работы и досуга. Они говорят на пушту, и мне невозможно понять их, хотя я и пытаюсь подслушивать. Ведь я перс.
— Докажите. Если вы действительно взрослый, то должны понять, что нам угрожает опасность и что долг каждого из мужчин остаться сегодня дома.
- Пора бы выучить язык афганцев, - поморщился Бернс.
Стефан не сдавался:
- Меня устраивает мой язык, - огрызнулся Искандер-хан. - Но я не об этом хотел говорить с моим другом. Я хотел бы передать тебе мнение некоторых моих друзей. Вслушайся и пойми смысл того, что скажет сейчас мой язык... Наша страна похожа на женщину - так прекрасны ее земли и реки. Но у этой женщины есть муж. С ним она сильна, очень сильна. Имя мужа тебе известно: я служу ему. Так вот, если замужняя женщина подобна твердыне...
— Я бы железно остался, если бы в этом был какой-то смысл. Но это ведь чушь! Убийца не заберется в дом.
Бернс улыбнулся. Адъютант понял эту улыбку по-своему.
— Вы забыли о девушке, которая была убита в собственной спальне? — безжизненно спросила мисс Варрен.
- Я говорю о женщинах Востока...
— Она оставила окно открытым, — объяснил Стефан.
- Полно, друг мой, - засмеялся Бернс, - я ведь не о том. Моя улыбка - дань мудрости, скрытой в твоих словах.
— Но вы слышали, что сказал доктор?
— И вы слышали, что сказал я, — сурово заметил профессор. — Я хозяин этого дома и не допущу, чтобы из-за вашего упрямства кто-нибудь подвергся опасности. Я запрещаю открывать двери при каких бы то ни было обстоятельствах.
Искандер-хан был польщен.
На этот раз возразил Ньютон.
- Но если, - продолжал он, - женщина останется без мужа, то, я уверен, прекрасная вдовушка добровольно отдастся тому, кто захочет ее взять, А она очень лакома.
— Это уж слишком, шеф, — сказал он. — Может прийти кто угодно, например, полиция.
- Ну, а если этой вдовушкой хочет завладеть один, а другой ему мешает в этом? - поднял бровь Бернс.
Профессор взял со стола бумаги, показывая, что устал от споров.
- Другого убирают. Это пустяки.
— Прошу, чтобы мои указания были исполнены, — сказал он. — И предупреждаю: всякий, кто выйдет из дома хотя бы на минутку, не войдет в него. Дверь будет заперта за ним или за ней и больше не откроется.
- Меня сейчас интересует именно этот пустяк. Он может быть приведен в исполнение?
— Но если мы узнаем голос, разве этого не достаточно? — робко спросила Элен, подумав в первую очередь о докторе Перри.
- Хоть завтра.
- Завтра?
— Конечно, нет, — ответил профессор. — Повторяю. Вы не должны открывать никому. Это все. Мисс Кейпел, не будете ли вы так любезны передать мои указания миссис Оутс и сестре Баркер?
- Хоть завтра, - повторил адъютант, широко глядя на Бернса желтыми навыкате глазами.
— Хорошо, профессор, — сказала Элен и вспомнила об Оутсе.
- Хорошо. А есть ли смельчак, который согласится убить моего соперника и взять у него все те бумаги, которые хранятся в двух сундуках?
— А как же Оутс?
- Такой смельчак есть, - опустив голову, сказал Искандер-хан.
— Останется за дверью, — последовал неумолимый ответ. — Он может поставить машину в гараж и остаться там до утра.
- Тот, кто любит хорошеньких вдов, не забудет услуги смельчака, - пообещал Бернс.
— Но леди Варрен может понадобиться кислород!
- Смельчак не сомневается в этом.
Бернс и адъютант обменялись рукопожатием.
— Леди Варрен придется потерпеть. Может быть, я лучше, чем все вы, понимаю, как обстоит дело. В дни моей молодости, когда я был в Индии, тигр кружил у загородки для скота. Он прорывался снова и снова, несмотря на все предосторожности. — Профессор замолчал, потом тихо добавил: — А сейчас тигр кружит возле нашего дома.
- Я надеюсь, - сказал Бернс, - что ты познакомишь меня с теми, кто думает так же, как и ты?
- Об этом смельчак переговорит сегодня же.
В это время раздался громкий стук во входную дверь.
...Когда всадники выехали из своего укрытия и неторопливо поехали к городу, из кустарника выполз оборванный нищий. Посмотрев вслед все уменьшавшимся Бернсу и адъютанту, он злобно сплюнул и побежал по направлению к мазари-шерифским воротам. А оттуда до эмировой крепости Бала-Гиссар рукой подать. 2
Глава XV
Ночью Бернсу снилась Мэри, молоденькая жена полковника Грэя, их соседа по имению в Шотландии. Всегда строгая и холодная, сегодняшней ночью она пришла совсем нагая под его окна и прошептала:
ОТКУДА СТАРУХА УЗНАЛА
- Александр, я вдова, Александр.
Бернс прокрался к занавеси и смотрел на нее в щелку, опьяняясь зовущей красотой женщины. Потом он открыл окно и хрипло сказал:
Стук прекратился, и раздались настойчивые звонки. Элен вскочила.
- Иди скорей, я жду.
Мэри вздрогнула и, прикрыв рукой грудь, пошла к нему.
— Я открою.
Задохнувшись, Бернс проснулся. На улице шумел ливень. 3
Она пошла к двери и тут же опомнилась. Никто в комнате не пошевельнулся, но все смотрели на нее сердито или с удивлением, в зависимости от темперамента.
Той же ночью Виткевича разбудил стук в дверь. Он открыл глаза: за окном занимался серый рассвет. По подоконнику ходили голуби и сонно ворковали.
Профессор обратился к мисс Варрен, его глаза насмешливо блеснули:
- Кто там? - спросил Иван, поднимаясь с постели.
— Слабое звено.
- Открой, именем эмира!