Эмма Бэмфорд

Глубокие воды

Deep Water by Emma Bamford

Copyright © 2023 by Emma Bamford



© Любовь Карцивадзе, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2024

«Патусан»

1

Когда проводишь во власти моря столько времени, сколько я, душа забывает, что такое отдых. Для моряка умение реагировать на малейшие изменения среды, будь то внутренние – в конструкции и мореходности судна – или внешние – в состоянии океана и неба, – решает все. От скорости твоей реакции зависят жизни. И долг капитана – внимательно прислушиваться к каждому скрипу переборки, стуку корпуса, изменению в ритме работы двигателей, к завыванию ветра.

Даже когда я свободен от вахты и сплю на своей узкой койке, моя душа начеку. Поэтому в ту декабрьскую ночь я сел в постели еще прежде, чем мой первый помощник прекратил стучать в дверь каюты, и к тому времени, как он вошел и отдал честь, я уже спустил босые ступни на холодный линолеум.

– Простите за беспокойство, капитан.

Он пошире расставил ноги, чтобы противостоять качке. Снаружи дул крепкий ветер, предвестник раннего наступления сезона муссонов, – глобальное потепление нарушило природный календарь.

– В чем дело, Юсуф?

– Сэр, замечены сигнальные ракеты.

– Ракеты? – Мы находились посреди Индийского океана, в тысяче морских миль от любой суши – Африки, Шри-Ланки, Суматры – и еще дальше от нашего порта приписки. Поблизости не было никаких морских путей, и ни один рыбак не рискнул бы отойти так далеко от берега. – Ты уверен?

– Да, сэр.

Я полез в рундук за свежей рубашкой. Натянул форменные брюки.

– Сколько?

– Две. Обе – красные парашюты. Первую Умар увидел, когда она уже падала. Мы подождали две минуты, потом взлетела вторая.

Промежуток в две минуты между первой и второй. Красные парашюты. Все по правилам. Я надел ботинки.

– АИС[1] показывает какие-то суда?

– Нет, сэр. Но радар засек что-то в семи морских милях к востоку-юго-востоку. Мы думали, это просто дождевая тень.

Я вернулся с Юсуфом на мостик. После полумрака в коридоре верхний свет резал глаза, из чьего-то телефона грохотал рэп. Воздух был пропитан специями и маслом, и запах вел к обертке от запрещенной самосы[2] возле мусорного ведра.

Мичман Умар склонился над радаром, изучая экран, на котором светились зеленые кольца дальности, въевшиеся в черноту. Тучи и нарастающие волны создавали посторонние эхо-сигналы, появляющиеся, исчезающие и меняющие форму с каждым оборотом антенны. Стеклоочистители были установлены на максимальную скорость, и ветровое стекло за их дугами помутнело от соли. Дальше чернела тьма.

Я снова повернулся к экрану радара.

– Где объект?

– Вот, – ответил Умар, опустив «сэр».

Я подозревал, что рэп – его проделка; многие из моих людей были просто мальчишками из кампонга[3], деревенскими пареньками. Умар постучал по экрану на пять часов. Я вгляделся в изображение, пытаясь различить среди пляшущих пикселей какие-то постоянные очертания, которые подтвердили бы присутствие лодки.

Рэпер все надрывался.

Никто не учится, ключ поворачивается, кайф притупляется, первый раз не получается.

Музыка на вахте была под запретом. На борту я всегда отключал личный телефон и прятал в рундук. Кроме того, даже когда мы находились в зоне сигнала, не было никого, кто мог бы мне позвонить.

Я моргнул.

– Мичман Мухаммед Умар бин Райян. Выключите это!

– Есть, капитан. – Умар бросился к электронной панели, где заряжался его телефон.

Он не расставался с ним ни на миг, постоянно протирал стекло, проверял, надежно ли он защищен чехлом.

После того как он выключил музыку, наступило мгновение блаженной тишины. А затем я услышал это. Вызов по радиосвязи.

– …дэй, мэйдэй… оче…

– Умар! УКВ.

Он уже тянулся одной рукой к микрофону, а другой выкручивал громкость трансивера. Мостик заполнили помехи, хлынувшие в уши, как рев воды, который, вероятно, слышат утопающие.

В эфир снова пробился радиосигнал.

– Мэй… дэй, мэй… эй. (Все замерли.)…та «Санта-Мария», парусная я… ария, парусная яхта «Сант… Ма… ия».

– Это женщина, – сказал Умар.

Я раздраженно посмотрел на него, напрягая слух. Она действительно сказала «Мария»?

– …буется срочная медицинская пом… – сказала женщина по-английски.

Я забрал у Умара микрофон и также по-английски заговорил:

– «Санта-Мария», это патрульный корабль «Патусан» Королевских морских сил Малайзии, прием.

Раздался треск помех, и я усомнился, прошла ли моя передача. Я подождал, держа палец над кнопкой вызова. Умар и Юсуф не сводили глаз с меня, я – с экрана радара.

– О боже. – Она шумно выдохнула в свой микрофон. Акцент у нее был британский. – Я думала, вы мираж. – Она издала какой-то звук, не то засмеялась, не то всхлипнула. – Я радировала несколько дней. Потом увидела вас на экране. Это «Санта-Мария». То есть мэйдэй[4], то есть прием.

– Мэм, – заговорил я, стараясь произносить слова как можно четче, – насколько я понимаю, вам требуется помощь. Мне нужно знать местонахождение вашего судна и характер бедствия.

Когда она диктовала свои широту и долготу, связь улучшилась. Умар записал координаты и кивнул, подтверждая, что они соответствуют точке на радаре. Юсуф изменил наш курс.

– Пожалуйста, приплывите, – сказала она, и ее голос сорвался. – Мой муж. Он тяжело ранен. Очень тяжело.

– Ваше судно, мэм. Оно вышло из строя?

– Нет, но он ранен. Ему нужен врач. Пожалуйста, поторопитесь.

– Мы уже в пути, мэм, – сказал я. – Наше РВП…[5]

– Двадцать восемь минут, – сказал Юсуф по-малайски.

– Двадцать восемь минут, – передал я по-английски.

– О боже.

Дрожь в ее голосе заставила меня потянуться через плечо Юсуфа и толкнуть дроссели вперед. В иллюминаторы ударила вода. Разогнать корабль быстрее при таком волнении моря я не мог.

– Мэм, – сказал я, нажав на вызов. – Что произошло? С вашей лодкой? С вашим мужем? – Только тихое шипение белого шума. Я снова нажал кнопку. – Мэм? Вы можете рассказать, что произошло? С «Санта-Марией»? – Я отпустил палец, прислушался. Опять ничего. Что это, нежелание отвечать? Или всего лишь неустойчивая радиосвязь? Возможно, она отошла от передатчика, чтобы позаботиться о муже.

Нажимаю на кнопку.

– Мэм. – Мой голос наполнился профессионализмом, в последние годы умение отстраняться от личных эмоций оказалось для меня благословением. – Мы плывем к вам.

Отпускаю.

Впрочем, возможно, более подходящим словом было бы «преимущество», поскольку в благословения я больше не верил.

Нажимаю.

– Мои офицеры обучены оказанию первой помощи.

Отпускаю.

Я хотел – должен был – удержать ее на связи.

Нажимаю.

– Мэм, как вас зовут?

Потрескивание.

– Виржини.

Пикуль Валентин

– Виржини. Я капитан Даниал Тенгку.

Николаю Юрьевичу Авраамову

– Помогите нам. – Теперь она определенно плакала.

Часто, когда я думаю о своей жене, мне хочется, чтобы кто-нибудь был с ней в то ужасное время. Она наверняка была так напугана. По крайней мере, я могу сделать что-то для этой женщины, постараюсь помочь ей.

Пикуль Валентин

– Виржини. Послушайте меня. Мы постараемся подойти к вашему судну по возможности быстро. Осталось, – я сверился с часами на приборной панели, – двадцать шесть минут.

Николаю Юрьевичу Авраамову

Молчание.

Плохих людей, которые мне встретились в жизни, я как-то бессознательно и нарочно перезабыл. А вот хороших помню и буду с чувством вспоминать до самой смерти.

– Вы меня слышите?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Да.

– Хорошо.

В осеннюю непогоду, когда стегало с моря прутьями дождей, нас выгнали на плац из тюрьмы. Из тюрьмы самой настоящей - соловецкой! Мы построились к ней спиной, будь она проклята. В два этажа \"тюряга\" высилась за нами, вся в решетках, и одна стена ее уходила в волны бурного озера. Мы не преступники! Но кроме этой тюрьмы у нас нет другого жилья. Несколько сотен сорванцов сейчас покорно стояли под дождем. Намокшие бескозырки наползали на уши. Из рваных бутц торчали грязные пальцы. Шумел лес, и кричали чайки, с моря залетевшие на озера.

Короче говоря, в самый разгар войны на Соловецких островах создавалась первая в нашей стране школа юнг ВМФ. Нас туда завезли морем, качнув для приличия так, что кое-кто раскаялся в своем желании быть юнгой. Монастырский \"кремль\" с его удобными кельями уже был занят учебным отрядом СФ. И нас заслали вглубь острова, где скиты, где тишь, где тюрьма. Но с теми пятью топорами, которые нам щедро и мудро выдали на \"строительство\" школы, мы не смогли выломать даже решеток в окнах камер, в которых теперь должны разместиться аудитории. И вот мы, гаврики, стоим. Дождик сечет нас. Холод собачий. Всем по младости лет жрать охота. А что дальше будет?

Я выждал тридцать секунд.

И вдруг видим, что от командного дома в окружении офицеров шагает к нам какой-то дяденька в кожаном пальто (погон тогда еще не носили). Подходит он ближе, и. Как я понимаю сейчас, внешность этого человека не была отталкивающей. Но было что-то удивительно мрачное во всем его облике. Издалека он шагал прямо на нас, и, казалось, слова не сказав, станет сейчас нас всех колошматить. Лицом же он был вроде хищного беркута. Из-под мохнатых клочков бровей клювом налезал на сизые губы крючковатый нос. Глаза ярко горели. Не знаю, что испытывали мои товарищи, но я при этом мелко вибрировал.

– Виржини, вы здесь?

Нам объявили, что это начальник школы, капитан 1 ранга Николай Юрьевич Авраамов. Не помню, что он тогда сказал в приветствие. Но голос каперанга звенящим клинком пролетел над колонной, словно одним взмахом он хотел срубить наши легкомысленные головы.

.Ррразойдись! - раздалась команда, все грехи отпускающая, и мы разбежались от Авраамова - по углам, как зайцы от волка.

– Да, – сразу ответила она.

Именно вот этот человек с внешностью почти инквизиторской оказался добрым, справедливым, все понимающим педагогом. Уже на следующий день Авраамов прошелся по нашим \"камерам\", поговорил с нами, и мы - галдящей оравой сразу потянулись к нему, как к отцу родному. Он совсем не желал нам нравиться. Но есть такие люди, в которых влюбляешься невольно. А вскоре от офицеров мы узнали, что Авраамов (еще в чине мичмана) участвовал в Цусимском сражении и тогда же получил золотое оружие \"за храбрость\". Мы плохо понимали, что такое золотое оружие, но зато были достаточно сведущи в героизме Цусимы.

– Теперь наше РВП чуть больше двадцати пяти минут.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пока мы на всех парах приближались к «Санта-Марии», я вызывал Виржини каждые тридцать секунд, всякий раз обращаясь к ней по имени, чтобы успокоить ее, показать, что она больше не одна, создать между нами связь, доверие. Десять, двадцать, пятьдесят, пятьдесят два раза. Пятьдесят два – количество недель в году, карт в колоде и жителей Пинанга, погибших в тот роковой день.

По сути дела, именно Н. Ю. Авраамов и создал школу юнг, о которой так мало известно в нашей стране. Больше знают о \"роте\" юнг, сформированной в канун войны, которая вся целиком была бездумно послана в штыковую атаку и вся целиком геройски пала у стен Ленинграда в августе 1941 года. Эти ребята (честь им и слава!) не успели доучиться. А вот нас выучили, и, думается, неплохо выучили.

– Виржини, вы здесь?

– Да.

Там, где среди озер стояло в лесу одинокое здание тюрьмы, почти голыми руками была создана флотская база - жилье, камбуз, санчасть, лаборатории, электростанция и даже конюшня, в которой жила наша любимая кобыла по кличке \"Бутылка\". Уже падал снег, когда нами были отрыты в лесу огромные котлованы землянок (на 50 человек каждая). Спасибо монахам, после которых осталось в лесу прекрасное шоссе, - это помогало при строительстве.

Наконец гул двигателей сделался тише: Юсуф снизил скорость. «Патусан» зарыскал на волнах. Я схватил фонарик и распахнул дверь на палубу. Было скользко, и, водя лучом по бурлящему черному океану, нужно было держаться за поручень.

Ничего.

Тюрьму переоборудовали в учебный корпус, и отныне ни у кого не поворачивался язык назвать это светлое здание \"тюрьмою\". От старого остались только \"глазки\", через которые коридорный надзиратель следил за сидящими без срока взломщиками сейфов и бандитами по \"мокрому\" делу. Теперь же здесь прилежно сиживали будущие рулевые, электрики, мотористы и боцманы торпедных катеров.

А в тюремной церкви, под шатром ее, вдруг вырос мостик боевого корабля - с мачтой, трапами, рубками и приборами. Авраамова, конечно, этим мостиком было не удивить, но он любил, чтобы мы бегали по трапам, лазали по рубкам и вообще. \"вращались\"!

Потом – бах! – густая ночь взорвалась, небо стало белым, как днем, и справа по носу, на фоне туч, застилающих звезды, обрисовался призрачный силуэт яхты, паруса и снасти мерцали во всполохах затухающей ракеты.

Как-то незаметно все образумилось и пришло в норму. Мы накормлены, мы одеты. Паек был флотский (только вместо курева - 300 граммов сахарного песку). В наших же землянках - не как в \"землянках\", а как в настоящих кубриках. Все в порядке идеальном, все сверкает. Учились мы с большим желанием!

«Санта-Мария».

Мария – имя моей жены.

К этому времени наш флот имел большие потери в специалистах, погибших на сухопутье. И нас готовили как старшин, без жалости давая сложную теорию. В наших классах, гудя под током, работали новейшие приборы. Практикой насыщали нас опытные мичманы, списанные с боевых кораблей и подлодок. Юнги втянулись в ритм занятий и дисциплины. Уже не болтались хлястики. Не раздувало карманы от кусков хлеба. А принятие нами присяги совпало с введением погон. На погонах стояла буква \"Ю\". На ленточках же начертано золотом: \"ШКОЛА ЮНГ СВМФ\". Шум был дикий! Дело в том, что ленточки наши не имели косиц, обычных для матросов. Вместо косиц сбоку бескозырки юнги вязался бантик, словно у пай-девочки. Спрашивается - кому это понравится?

В этот момент я сделал то, чего не делал много лет. Я перекрестился.

Между прочим, служба при Авраамове была строгой. По головке не гладили. Надо - так и отвезут в \"кремль\" на гауптвахту (своей \"губой\" мы не разжились). Однако все мы жаждали от каперанга похвалы. И появление начальника школы, даже когда он издали взирал на марширующие роты с лесного пригорка, всегда вызывало в нас радость. И было приятно раскрыть учебник по \"морской практике\", на обложке которого обозначен автор - опять же Н. Ю. Авраамов. Ну что там, в обычной школе? Читаешь на уроке из Лермонтова, а на тебя глядит не Лермонтов, а учительница. Зато здесь, в школе юнг, ответ держишь - и вот он, автор, сидит перед тобой - сумрачный, внушительный, любимый. Уж не с того ли времени захотелось и мне стать писателем? Впрочем, меня готовили тогда не в писатели, а в рулевые. Тем более что школа юнг уже имела своего писателя, которого звали С. Василевский. По праздничным дням в клубном бараке о нем торжественно возвещалось со сцены: \"А сейчас с собственным сочинением в стихах выступит перед вами известный соловецкий писатель - юнга Эс-Василевский\"!

После захода на камбуз живот нашего \"писателя\", набитый казенной кашей с хлебом, был туго перетянут ремнем со сверкающей бляхой. Голова у Эс-Василевского громадная, как котел (куда уж мне до него!). Нахально громко он читал нам свое \"собственное сочинение\" и не знал того, как я томлюсь в потемках зала, презирая его и завидуя ему.

2

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вспомогательный тендер трясся и подскакивал по открытой воде. Умар, как и подобает умелому рулевому, поворачивал катер бортом к волнам, чтобы смягчить удары, но расстояние до яхты сокращалось медленно, и мы вскоре промокли насквозь.

А весною он всех нас зажал - и как следует зажал!

Я оставил «Патусан» на Юсуфа и взял с собой Умара, а также корабельного медика Хазика. Ориентиром нам служило палубное освещение «Санта-Марии». С этого ракурса я увидел, что это парусный катамаран. И на том спасибо – при таком волнении моря проще высадиться на низкий борт. Набежавшая волна высотой с дом подхватила нас – сначала корму, а затем мидель[6] и нос, – на мгновение перекрыв обзор, и мы понеслись вперед, увлекаемые силой океана.

Умар хорошо рассчитал время подхода к «Санта-Марии», Хазик перепрыгнул на ее борт и бросил швартов.

Конечно, в условиях берега трудно оморячиться до конца. Но Авраамов ухитрился, чтобы мы хлебнули морской жизни и с берега.

Вокруг нас море, а внутри острова - озера, как чаши с хрустальной водой. В них жили тогда семейства ондатровых крыс, совершенно безобидных. И вот, когда озера вскрылись ото льда, последовал первый приказ Авраамова: \"Спать юнгам нагишом. только под простыней!\" А ровно в шесть утра нас буквально срывали с трехэтажных коек, словно по боевой тревоге. Имеешь право схватить штаны от робы и через пять секунд тебя должны видеть в строю. Раздавалась команда: \"Бего-ом. марш!\" - и пошли чесать через лес бегом. Порядок при этом был такой: если встречалось на пути озеро переплыть! Колонна порядно мечется в воду, а старшины считают:

– Оставайся в тендере, – приказал я Умару. – Не хочу рисковать, швартов может соскочить при такой волне.

- Десятая шеренга в воду! Одиннадцатая - в воду.

- Това. ашина, я плавать не умею.

– Слушаюсь, сэр.

- Еще чего выдумал? В воду!

После массового пробега по тайге и заплыва через студеные озера нас отводили на камбуз с песнями. На еду отпускалось мало времени. Словно приучали уже к тому, что на кораблях матросу некогда за столом рассиживаться. Эта привычка быстро поглощать все даваемое осталась у меня до сих пор, что иногда выглядит в гостях даже неприлично.

– И сам держись покрепче.

По краткому опыту мореплавания я уже знал, что принадлежу к той несчастливой породе людей, которых укачивает на волне. Но даже это не могло разочаровать меня в службе на флоте. Учился я с какой-то страстью, почти самозабвенно поглощая макароны и формулы, наряды и теорию гироскопа. К тому же ходил слух, что круглым отличникам при выпуске предоставят право выбора любого флота и любого класса кораблей. Это тоже всех нас подстегивало! Четверка у меня все же была - по гранатометанию.

Авраамов заслужил нашу особую любовь, когда мы стали выходить в море. Человек уже пожилой, в немалом звании, он не гнушался самолично проводить с нами шлюпочные занятия. Шлюпка - вообще основа моряцкой жизни. Хорош ты в шлюпке - неплох будешь и на корабле. Со шлюпки человек непосредственно общается с бездной, которая бежит под ним - близкая, заманчивая, рискованная.

Авраамов проделывал с нами убедительные фокусы. Бывало, идем под парусом в ветер, вода уже обтекает планширь, и кажется, что море вот-вот заплеснет внутрь, а каперанг велит нам ложиться вдоль накрененного борта, еще больше его накреняя. Куда же еще? А впечатление незабываемое! У самых губ твоих, заколдовывая тебя мраком, проносится таинственная глубина. Иногда же, вдали от берегов, Авраамов приказывал: \"Каждый пусть нырнет и в доказательство того, что побывал на грунте, пусть принесет мне что-либо со дна.\"

Я передал Хазику его бортовую аптечку и вылез. Я не знал, в каком состоянии находится яхта, но двигатели у меня под ногами ровно рокотали, и я убедился, что электричество в порядке, судно не вышло из строя и не дрейфует. Паруса были свернуты и закреплены. Пригнувшись, чтобы сохранить равновесие, мы взбежали по короткой лестнице и оказались в задней части просторного, ярко освещенного кокпита с тиковым настилом. На полу между сиденьем рулевого и обеденным столом темнели брызги и пятна. Кровь. Я подал знак Хазику – заходим.

Вода прозрачна и холодна. Видно, как плавают раскрытые зонтики медуз, ползают среди камней звезды, все в иголках, темно-пористые. Из этой вот глубины, выпучив глаза, выскакивают юнги, и у каждого в кулаке обязательно размазня - все уже раздавлено всмятку (от усилия при всплытии). Любовь к воде скоро стала у нас доходить до смешного. Стоило прозвучать в классах звонку к перерыву, как юнги срывали с себя робы, прямо из окон кидались в озеро, и - мокрые! - к следующему звонку снова сидели за партами. Авраамов привил нам любовь к воде. Он сделал так, что море для нас из затаенной опасности превращалось в дружескую стихию, а вода - в колыбель нашу. Конечно, потом мне, как и другим, море обернулось иной стороной - уже трагической. Но тогда, в дни учебы, все мы радовались его восторженному блеску.

А вот когда начинался штормяга, Авраамов брал шестерку, ставил паруса и уходил в открытое кипящее море. Четырнадцать бойких рук команды при сильном ветре с трудом управляются с разъяренной парусиной. Ветер выплескивает из рук жесткие шкоты. А вот как удавалось старику Авраамову (всего лишь с двумя руками!) вести шлюпку в перехлест волн и ветра, - это знал только он. Но делал это лишь в одиночку, рискуя только собой.

Впрочем, Авраамов - автор книги \"Шлюпочное дело\", написанной им, когда мы все еще под столом гуляли. К ночи - прямо из шторма! - шестерка с одинокой фигурой каперанга на корме, обрушив паруса, с шипением лезла носом в мокрый песок.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сразу за стеклянными дверями, спиной к нам, скрючившись сидела Виржини. Между горизонтальными полосками ее бикини отчетливо проступали позвонки. Когда мы вошли, она обернулась – под ввалившимися глазами глубокие тени; ноги, туловище и руки до самых локтей в красно-бурых разводах. Рядом лежал без сознания голый, не считая шорт, белый мужчина. Кровь темными потеками запеклась на его лице и шее, скопилась над ключицей. Голова была забинтована. На полу валялись задубевшие от крови тряпки.

Меня до сих пор удивляет ничтожный процент смертей среди молодежи, пусть даже скованной дисциплиной и присягой, но все-таки мы были мальчишками - буйными и отчаянными. Казалось бы, в таком многоликом и бесшабашном коллективе, где каждому море по колено, почти неизбежны всякие несчастные случаи.

Однако я могу вспомнить всего лишь д в е смерти.

Хазик проверил его пульс:

Одна - совсем глупая. Юнге было лень обходить озеро по берегу. Он разделся, привязал одежду на спину, ботинки перекинул шнурками себе через шею. Поплыл, но ботинки сразу наполнились водой, словно два ведра, и он захлебнулся. Похоронили.

Другая смерть - тоже не от ума великого. Выдали нам паек сахарный на месяц вперед (полтора килограмма сразу). Один юнга в день выдачи пайка получил посылку из дома, в которой - на его беду - оказалось еще два килограмма сахару. Конечно, он не стал растягивать удовольствие на месяц и съел все сразу. Врачи не спасли его.

– Жив.

Приближался выпуск. Мы готовились и. враг готовился! На Соловках появились диверсанты, имевшие задачу - сорвать выпуск специалистов на действующий флот. Сначала они поджигали леса, и мы готовились к экзаменам, задыхаясь в едком дыму. Дымом пропиталась наша одежда, простыни и наволочки от подушек. Спишь, а в ноздри тебе, как два острых ножика, влезает дым. Соловки - эта драгоценная жемчужина русского Поморья - полыхали в пожарах. Иногда сидим на лекции, а в окне видим: вдруг ни с того ни с сего на другом берегу начинает полыхать огонь. Все срываются с мест, бултых - в озеро, плывут на другой берег, а там мокрыми голландками захлестывают свистящее по хвое пламя.

Виржини непонимающе посмотрела на меня, и я перевел ей сказанное.

Потом (в копоти, в ожогах) плывут назад, лезут через окна в аудитории, рассаживаются - итак, лекция продолжается.

– Все нормально. Это мой медик. Он поможет вашему мужу. Что случилось?

– Джейк, – произнесла она и задрожала. – Его зовут Джейк.

В самый канун выпуска гитлеровцы решили разом покончить со всеми нами. На Соловках 412 озер, которые сообщаются между собой протоками и каналами (их еще монахи провели). Враг провел с нами нечто вроде локальной бактериологической войны - отравил озера. Расчет простой: идешь по лесу, жарко (да еще малины поешь), обязательно пить захочешь. Сначала мы заметили, что берега озер покрылись тушками мертвых ондатр. Отравленные зверьки плыли к берегу и умирали в камышах.

Я не стал настаивать на ответе. Объяснения подождут.

– Виржини, на борту есть кто-то еще? – Я оглядел салон.

А потом школа юнг превратилась в сплошной лазарет. На смену нам как раз в это время прибыло пополнение. Новичков тоже свалила эпидемия. В этих условиях (прямо скажу, суровых) мы продолжали сдавать госэкзамены. Волнами, как в шторм! Один поток сдает экзамен и - в лазарет. Второй поток, восстав на время с коек больничных, сдает экзамен - и тоже валится.

Сброшенные на пол подушки были уложены в подобие импровизированной кровати, УКВ-микрофон на навигационной станции висел на проводе, точно черное сердце. Все остальное с виду было в порядке.

Она покачала головой.

Не знаю, какую отраву применяли враги. Возможно, гитлеровцы не учли в своих планах каналы, соединяющие озера, через которые течение разнесло яд по другим водоемам. Так что мы получили яд в меньшей дозе, чем рассчитывали враги. Помнится, в этот период Н. Ю. Авраамов выглядел постаревшим, озабоченным. Очевидно, эпидемия не миновала и его, но каперанг выдержал не слег!

– Только вы двое?

Первый выпуск первой в СССР школы юнг состоялся в срок. И тут сразу выявилось, что любовь всех юнг почему-то направлена на Черноморский флот и на Балтийский. Горько рыдали в коридорах попавшие на флотилии - на реки! Никто не желал служить на флоте Тихоокеанском (ибо там не было войны). Не было охотников плавать и на флоте Северном: в Заполярье, как правило, посылали плохо успевающих и менее дисциплинированных.

Кивок.

Подходит моя очередь к столу, за которым заседает, вся в орденах и медалях, комиссия по распределению на флоты. Юнга Вэ-Пикуль, круглый отличник.

Я спросил мнения Хазика, и он сказал, что мужчина потерял много крови и необходимо перевезти его на «Патусан», где условия получше. Кроме того, так мы сможем гораздо быстрее доставить его в больницу. Я прикинул в уме – при полной скорости до Порт-Брауна дня четыре пути.

- Та-ак, - призадумалась комиссия. - Небось, как ленинградца, на Балтику тебя?

– Протянет ли он столько? – все так же по-малайски спросил я Хазика.

- Не, - говорю, - не надо на Балтику.

Он вгляделся в лицо мужчины.

- Тогда. Севастополь? Тоже солнышка захотелось?

– Возможно.

- Не надо. Пишите в Заполярье, только на эсминцы.

Виржини все еще сидела на корточках рядом с мужем. Я объяснил, что мы возьмем их на наш корабль.

Удивились, перешептались и записали: \"СФ\". Через день-два (помню, день пасмурный, дождик сеял) встретил меня Николай Юрьевич Авраамов, посмотрел строго.

– Это значит, что вашу яхту придется оставить, – сказал я. – Понимаете?

- Хвалю! - сказал. - Севастополь и Кронштадт - стремление туда, скорее, по традиции. Северный же флот вырабатывает сейчас в этой войне новые традиции - освоение пространств и коммуникаций. Балтика и Черное горлышки у них узенькие, война в этих \"бутылках\" через год закончится. А север. Там ты еще многое повидаешь. Ты меня понял?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

- Так точно.

– Ваша лодка, «Санта-Мария». Мы не можем отбуксировать ее так далеко. Нам придется ее бросить.

- Иди.

Каково ей будет покинуть яхту? Возможно, «Санта-Мария» – ее единственное жилье. Многие западные люди так поступают: продают свои дома по цене целой деревни и переселяются на лодки. Эта явно стоила больших денег.

- Есть идти.

– Виржини. Вы поняли, что я сказал насчет вашей лодки?

Я и сам до сих пор хвалю себя за этот правильный выбор.

– Это не моя лодка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Значит, его. Не время вдаваться в семантику.

После войны Авраамов продолжал обучение флотской молодежи - был начальником одного из училищ в Ленинграде. До контр-адмирала он так и не дослужился и умер в звании капитана 1 ранга. Наверное, кое-кому мешало его \"золотое оружие\", которое он получил за храбрость при Цусиме. Узнав о его смерти, я вывел на бумаге такие слова:

– Хотите взять с собой на «Патусан» какие-нибудь вещи? (Если раньше она дрожала, то теперь ее затрясло всем телом.) Может, что-то из одежды?

Она посмотрела на мужа и покачала головой.

Памяти друзей-юнг, павших в боях с врагами,

– Ваши паспорта?

– Их здесь нет. Здесь у нас ничего нет.

и светлой памяти воспитавшего их капитана

Возможно, она тоже перенесла какую-то травму головы?

первого ранга НИКОЛАЯ ЮРЬЕВИЧА АВРААМОВА

– Должна же у вас на борту быть какая-то одежда, – настойчиво сказал я.

посвящает автор эту свою первую книгу.

Она снова покачала головой. Я оставил ее. В правом корпусе находилась мастер-каюта. В рундуке я нашел мужскую и женскую одежду. Я схватил несколько платьев, непромокаемую куртку и вернулся в салон.

После этого я стал писать дальше, и все написанное подключил к этим первым словам посвящения. Так родился мой первый роман, и так начиналась моя литературная судьба.

Она вся - от памяти к тем добрым людям, которых я встретил на ломаных дорогах жизни. А плохих людей я забыл и говорю: \"Ну их всех к чёртовой матери!\"

– Вот. – Я накинул штормовку ей на плечи. Когда я убрал руки, ее шея покрылась мурашками. – Вам это пригодится для поездки в тендере.

Она плотно стянула воротник. Я подошел к штурманскому столу и поднял крышку. В пластиковой папке лежали судовые бумаги и несколько паспортов. Я сунул все документы в пустой мешок для спасательного жилета, запихнул туда платья и завернул верх мешка. «Патусан» предстояло удерживать на месте, пока Хазик не стабилизирует ее мужа. Оставалось надеяться, что к тому времени мысли Виржини прояснятся и перед отплытием мы сможем помочь ей собрать больше вещей.

– Готов? – спросил я Хазика, когда тот надел на Джейка шейный бандаж и перевязал ему голову.

Он жестами показал Виржини, чтобы прижимала бандаж, пока он не принесет из тендера носилки.

Переправлять раненых с корабля на корабль всегда непросто, тем более при волнении на океане и в глубокой темноте. Пока мы погружали Джейка в тендер и укладывали его на настил, возвращались к «Патусану» и переносили раненого на наше судно, Виржини не сводила с него глаз. Каким-то образом ей удавалось игнорировать океан, который вздымался, ревел и пенился вокруг, полностью сосредоточившись на муже, она сжимала его пальцы и что-то ему шептала. Позже я в этом усомнился, но тогда, помнится, подумал: вот она, настоящая любовь. Так смотрела на меня Мария.

Когда мы все выбрались из тендера, Юсуф, спустившийся с мостика, чтобы помочь, взялся за конец носилок, Хазик подхватил другой, и они понесли раненого по коридору. Только тогда она повернулась ко мне. Ее лицо блестело от соленой воды, воротник все еще был прижат к горлу.

– Идите к нему, – сказал я. – Все в порядке. Теперь он в безопасности.

Благодарный взгляд, который она бросила на меня, на ходу скидывая куртку, прежде чем сойти в недра судна, длился всего долю секунды, но этого хватило, чтобы меня захлестнуло чувство одиночества.

– Теперь вы в безопасности, – повторил я в пустоту.

3

Занимаясь дополнительной бумажной работой, порожденной этим неожиданным поворотом событий, я ощущал за плечом тень Марии. Призраки моих погибших детей проникли на мостик солоноватым запахом озона. Обычно я мог приказать призракам, чтобы оставили меня в покое, но в то утро они были настойчивы, и хотя я изо всех сил пытался не замечать их, работал я медленнее обычного. Поэтому прошло немало времени после того, как в небе забрезжил серый рассвет, прежде чем я снова увидел Виржини.

Кок накрыл завтрак в кают-компании. Я наполнил две кружки еще горячим кофе, захватил пару роти[7] и направился в лазарет, где Хазик устроил пациента. Виржини сжимала ладонь мужа, который так и не пришел в сознание, через металлическое ограждение. Она все еще была в бикини.

Хазик поймал мой взгляд.

– Отказывается надевать одежду, которую вы привезли, – пояснил он.

Я поставил кофе, положил сверток с лепешками.

– Медицинский костюм?

Он указал на шкафчик. На двух его полках хранились медикаменты, на третьей – медицинская одежда в целлофановой упаковке. Я вскрыл одну упаковку и вытряхнул сложенную зеленую футболку.

– Вот, – сказал я Виржини.

Она молча взяла футболку и натянула через голову. Футболка оказалась ей не по росту и напоминала верх от баджу-мелаю[8]. У меня сжалось сердце. Иногда после того, как мы занимались любовью днем, Мария поднимала с пола мою рубашку, заворачивалась в нее и садилась на край кровати – руки скрыты под тканью, ноги обнажены.

– Как пациент? – спросил я Хазика.

Он забрал у меня целлофановую упаковку, скомкал ее и бросил в мусорное ведро.

– Пока что стабилен. Само собой, здесь мы не можем сделать рентген, но при условии, что у него не начнутся судороги и нет внутреннего кровотечения, он должен продержаться до нашего возвращения в Порт-Браун.

– А что с женой? Ее ты осмотрел?