Пикуль Валентин
Совет двадцати пяти баранов
Пикуль Валентин
Совет двадцати пяти баранов
Барановская \"демократия\" была высмеяна публикой:
- Живем теперь - словно в Англии! Дождались парламента, только он бараний, а президентом в нем главный баран.
Смех убивает. Убил он и Баранова, настроившего столичное общество на юмористический лад, когда царю было не до смеха. Он спровадил Баранова в Архангельск - губернатором, а в 1883 году переместил в Нижний Новгород.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Максим Горький в ту пору еще месил тесто для кренделей в пекарне, мечтая быть студентом Казанского университета. А нижегородские семинаристы расклеивали на заборах прокламации: \"Желающие получить по шее приглашаются вечером на пустырь, угол Гончарного и Поповой. Плата за услугу - по соглашению, но никак не ниже полбутылки водки\". Городовые, свирепо матерясь, шашками соскабливали с заборов подобные воззвания.
- Нигилисты! Драть бы их всех. да мы кажинный денечек даем человечеству по шеям, а нам полбутылки не ставит никто.
Быть владыкой в Нижнем - честь великая, ибо город прославил себя ярмарками, во время которых губернатор становился генерал-губернатором, судящим и карающим. Нижегородская ярмарка имела тогда выручку в 243 миллиона рублей. Близ таких денег быть бедным, наверное, нельзя, однако Николай Михайлович - признаем за истину! - оставался кристально честен.
Ярмарка делала волжскую столицу городом многоязычным, театрально-зрелищным. Речь заезжего француза перемежалась с говором индусов и персов, иные купцы знали по три-четыре языка, на ярмарочный сезон из Парижа наезжали дивные \"этуали\" в легкомысленных платьях, а в Кунавинской слободе, среди канав и куч мусора, громоздились дешевые притоны. До утра не смолкал пьяный гомон, осипшие арфистки пели похабные куплеты, а потом ходили с тарелками меж столиков, собирая выручку.
- Всех. расшибу! - обещал Баранов.
Конечно, как бывалый моряк, он строго следил за навигацией на Волге, жестоко преследуя капитанов за аварии. Лоцманов же за посадку на мель лупил прямо в ухо - бац, бац, бац:
- Ты куда смотрел? Или берегов не видел?
- Не было берегов, ваше прево.
- Так не в океане же ты плавал.
- Ей-ей, меня к берегу так и прижимало.
- А! Кабак увидел на берегу, вот тебя и прижало.
Два кота в одном мешке не уживутся, как не ужились Баранов и губернский жандарм генерал И. Н. Познанский (тот самый, что позже допрашивал Максима Горького). Это был законченный морфинист, Горькому он казался \"заброшенным, жалким, но симпатичным, напомнив породистого пса, которому от старости тяжело и скучно лаять\". Познанский активно строчил доносы на Баранова, подозревая его в \"крамоле\", а Баранов доносил на Познанского, обвиняя его в тихом помешательстве. Познанский и впрямь был помешан на явлениях гальванизма. С помощью ассистентов-жандармов он ставил публичные опыты по электричеству, весь опутанный проводами, и при этом кричал зрителям:
Роберт ван Гулик
- Бьет меня. спасу нет, как колотит! К чему теперь пытать человека, если он сам скажет под страхом тока?..
Баранов придерживался старинных методов, доверяя своему кулаку более, чем достижениям технического прогресса.
- Не могу иначе! - оправдывался он. - Меня этот жандарм Игнашка до того насытил токами, что я уже перенасыщен электричеством, как лейденская банка, и в случае чего - моментально разряжаю свою энергию посредством удара кулаком в ухо.
Власий Дорошевич, работавший в ярмарочной газете \"Нижегородская Почта\", закрепил за Барановым термин: электрический губернатор! Под надзором полиции в Нижнем тогда проживал В. Г. Короленко, и Познанский видел в писателе врага. Баранов же, напротив, отстаивал Короленко перед жандармами: \"Вражду генерала Познанского и Короленко, - докладывал он в Петербург, - надо объяснять не опасностью Короленко, а остротою его сарказмов\", нацеленных лично в генерала-морфиниста.
ЦАРСТВЕННЫЕ ГРОБЫ
Владимир Галактионович с юмором говорил Познанскому:
- Игнатий Николаевич, я не против надзора, но после ваших визитов у меня из буфета пропадают вилки и подстаканники, которые потом фигурируют в опытах по гальванизму.
Короленко, человек умный, делил Баранова как бы на двух Барановых: первый был даже приятен ему, как человек острого ума и активный администратор, а второй был самодуром, которого он безжалостно осуждал. Но Баранову хватало ума не обижаться, читая в газетах статьи Короленко, наносившего язвительные удары по его самолюбию. \"Баранов, - сообщал один современник, - проглатывал пилюлю за пилюлей не без пользы для себя, а главное - для населения.\"
События, описанные в этом рассказе, произошли, когда судья Ди занимал свой четвёртый пост в качестве наместника, на этот раз в Ланьфане, отдалённом округе на западной границе могущественной империи правящей династии Тан. Здесь, приступая к своим обязанностям, он встретился со значительными трудностями, о чём можно прочитать в повести «Убийство в лабиринте». В данном рассказе говорится о тяжелейшем кризисе, грозившем империи два года спустя, зимой 672 года, и о том, как судья Ди преуспел в одну и ту же ночь в разрешении двух сложнейших проблем, одна из которых касалась судьбы нации, а другая — судеб двух скромных людей.
Достаточно начудив в столице, Баранов переживал, что в его карьере наступил застой, впереди не виделось никакого продвижения по службе. \"О р е л!\" - отзывались о нем местные дебоширы и сынки купцов-миллионеров, уже не раз высеченные губернатором, а Короленко точно определил, что Баранов изнывал от безделья: \"По временам он издавал яркие приказы, публично сек на ярмарке смутьянов, приглашая присутствовать на экзекуциях корреспондентов.\" Всю пишущую братию Николай Михайлович призывал писать обо всем, виденном без утайки:
- Свобода слова - это великое дело, и наше общество жаждет гласности! Можете открыто печатать в газетах, что я сек, секу и буду сечь. Надо будет, так и всех вас разложу поперек лавок, дабы писали прочувственно!
I
\"Фигура яркая, колоритная, - писал о нем Короленко, - выделявшаяся на тусклом фоне бюрократических бездарностей. Человек даровитый, но игрок по натуре, он основал свою карьеру на быстрых, озадачивающих проявлениях \"энергии\", часто выходивших за пределы рутины.\" Как выдвинуться? - вот вопрос, мучивший Баранова. - Как привлечь к себе внимание всей России, чтобы совершить гигантский прыжок в карьере?
- Я погибаю в течение обыденного времени, - печалился Николай Михайлович. - Меня могут выделить лишь исключительные обстоятельства: война, голод, холера, смута или. Вот над этим \"или\" мне стоит как следует подумать.
21 августа 1890 года он придумал.
Как только судья Ди вошёл в зал верхнего этажа харчевни, он понял, что пирушка будет унылой. Прекрасную старинную мебель освещали два больших серебряных канделябра, но отапливала зал единственная жаровня, где еле теплились два-три уголька. Тяжёлые занавеси расшитого шёлка не спасали от холодного сквозняка, напоминавшего о бескрайних равнинах, что тянулись на тысячи и тысячи ли к западу от границы Китайской империи.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нижегородский статистик А. С. Гацисский первым поспел к дому губернатора, где швейцар рассказывал, как было дело:
За круглым столом сидел всего один человек, худощавый пожилой наместник Ташики, этого захолустного приграничного округа. Две девушки, стоявшие за его креслом, безразлично посмотрели на высокого бородатого гостя. Наместник Гуан встал и поспешил навстречу судье Ди.
- Наутре заявился Владимиров, что писарем в участке служит. Через дверь слыхать было, как они с губернатором спорили. Потом что-то как запищит, будто заяц какой попался.
- Ну, а вы-то что? - спросил Гацисский.
— Я приношу свои самые глубокие извинения за столь убогую обстановку! — произнёс он с виноватой улыбкой. — Я пригласил также двух старших командиров и двух глав гильдий, но командиров внезапно вызвали в ставку главнокомандующего, а мастеров гильдий потребовал к себе верховный интендант. Такая неожиданность… — И он беспомощно воздел руки.
- А мы что? Наше дело сторона. Решили, что губернатор писаря грамотности учит, вот он и запищал. Потом хрип раздался. Мы, грешным делом, подумали, что наш \"орел\" кончает просителя. Вбежали в кабинет и видим такой дивный пейзаж: лежит наш бедный Николай Михалыч, дай ему Бог здоровьица, а на нем сидит верхом, как на лошади, этот прыщ из участка и. душит!
- Кого душит?
— Главное для меня — польза, которую я вынесу из поучительной беседы с вами! — вежливо отозвался судья Ди.
- Вестимо, что не себя, а взялся сразу за губернатора.
В кармане писаря обнаружили револьвер. Баранов со словами \"Наверное, заряжен?\" отошел в угол кабинета и выстрелил в пол. Но по городу быстро разнеслась весть, что в губернатора стреляли, а сам Владимиров, тайный масон, исполнял приказ из Женевы: уничтожить Баранова! К дому губернатора спешил военный оркестр, чтобы исполнить \"Боже, царя храни\". Под музыку гимна наехали все нижегородские чины, местные дворяне и дамы с архиереем, дабы срочно поздравить Баранова с чудесным спасением. По всей стране полетели телеграммы в газеты с этой новостью, купцы Нижнего потрясали толстущими бумажниками:
Хозяин провёл гостя к столу и представил молоденькую девушку слева как Чайную Розу, а другую — как Жасмин. Обе были одеты ярко и безвкусно и носили дешёвые побрякушки — то были обычные шлюхи, а вовсе не утончённые певички, которых можно было бы ожидать на званом обеде. Но судья Ди знал, что все певички Ташики были сейчас заняты высшими командирами ставки главнокомандующего. Когда Жасмин наполнила винный кубок судьи Ди, наместник Гуан поднял собственный и провозгласил:
- Банкет надоть! Без шампанеи тута не обойтись. Ежели што, так мы за правду-матку постоять всегда готовы. Последней рубахи не пожалеем. Памятник водрузим!
На банкете, данном в его честь, после зачтения поздравительных телеграмм, Баранов произнес пылкую речь, в которой выделил политическое значение этого \"подлого\" выстрела:
— Я приветствую вас, Ди, моего уважаемого коллегу из соседнего округа и почётнейшего гостя. Давайте выпьем за победу доблестной армии нашего императора!
- Выстрел прозвучал в райской тиши нашего града Нижнего, в этом замечательном храме мирной торговли, но пуля злодея, направленная масонами из Женевы, не устрашила меня, как не устрашили когда-то и снаряды с вражеского броненосца.
Все кричали \"ура\", и только один жандармский генерал Игнатий Познанский пить за здравие Баранова не пожелал:
— За победу! — отозвался судья Ди и единым глотком осушил кубок.
- Кому верите? Да он сам в себя готов выстрелить, чтобы лишний крест на себя навесить. Просто встретились два дурака и давай врукопашную, как биндюжники! Я через этого \"масона\" из полицейского участка двести вольт пропущу, так он быстро сознается, из-за чего они там сцепились.
Власий Дорошевич заготовил чертеж кабинета Баранова, расчертив его кубатуру линиями странной траектории.
С улицы донеслось грохотание обитых железом тележных колёс по мёрзлой земле.
- Если верить Баранову, - доказывал он, - то пуля пролетела над его ухом, от стенки она отскочила к другой стене, затем рикошетом вернулась обратно к преступнику и врезалась в паркет вертикально, будто в нашего губернатора стреляли с потолка сверху вниз, и никак иначе.
Баранов указал вырезать плашку паркета, пробитую пулей, и хранить ее в музее города как священную реликвию. Короленко не пощадил губернатора: \"Престиж власти остался, конечно, во всем ослепительном блеске, пуля хранится в музее, а выстрел занесен в летопись без возражений\". Не было возражений и от Владимирова, получившего по суду пять лет непрерывной строевой подготовки в рядах штрафного батальона города Оренбурга.
— Должно быть, наши войска наконец-то перешли в контрнаступление, — удовлетворённо проговорил судья.
- Конечно, - сказал он Познанскому. - Ведь не губернатор сидел на мне, а я на губернаторе. А за такое дело можно маршировать сколько влезет.
Как бы то ни было, а в России снова заговорили о Баранове, что и требовалось доказать. Впрочем, газеты никак не комментировали это событие. Тем более, что в Петербурге возникла новая сенсация: великий князь Николай, изображая собаку, безжалостно искусал генерала Афиногена Орлова. Искусанный его высочеством, генерал охотно дал интервью журналистам:
Гуан прислушался и горестно покачал головой:
- Повредительство ума началось в театре, где великий князь, увидев двести балерин в кордебалете, выразил желание переспать со всеми ними сразу, после чего и накинулся на меня с криком, что сегодня он забыл поужинать.
Драка с писарем не дала Баранову тех лавров бессмертия, на какие он уповал. Но тут, слава Богу, подоспел голод в Поволжье, и Баранов воспрянул, словно орел перед взлетом в поднебесье. Из Казани переслали ему циркуляр, как варить кашу из кукурузы и чечевицы, чтобы поедать ее взамен хлеба.
— Нет, они едут слишком медленно. Они возвращаются с поля брани.
- Дураки! - сказал Баранов. - Ни кукурузы, ни чечевицы в Нижегородской губернии не сеют и есть их не станут.
Министры боялись называть голод голодом, вымирающих от бескормицы скромно титуловали \"пострадавшими от неурожая\". Накормить голодных взялась власть на местах, собирая подаяния частных лиц. Баранов, пожалуй, лучше других сановников понимал значение прессы, силу ее влияния: если не мог достичь чего-либо сам, то обращался к печати. Антон Павлович Чехов одним из первых писателей начал сборы пожертвований и сам поехал в Нижний, где встречался с Барановым. Конечно, губернатор привлек к делу и Короленко, явно заискивая перед его талантом, хотя писатель не соглашался с Барановым.
Судья Ди встал, отдёрнул занавесь и открыл окно, храбро подставив лицо пронизывающему ветру. В призрачном лунном свете он увидел внизу длинную вереницу телег, влекомых истощёнными клячами. Повозки были забиты ранеными солдатами и закрытыми рогожей телами. Судья торопливо закрыл окно.
- Почему вы принимаете подачки, - говорил он, - если вы вправе требовать помощи голодающим от государства?..
Баранов скандалы любил, и скандал получился. Лукояновские дворяне вдруг заявили, что в их уезде нет голода, в этом их поддержал князь Мещерский, друг царя, издававший реакционную газету \"Гражданин\". Но Баранов уже закусил удила, публично разгромив друга царя и самих лукояновцев.
— Приступим к трапезе! — проговорил Гуан, показывая палочками для еды на серебряные блюда, которыми был уставлен стол. В каждом было лишь понемногу солёных овощей, считанные кусочки солонины да варёные бобы. — Пища кули на серебре — вот до чего мы дожили! — с горечью сказал Гуан. — До войны в моём округе царило изобилие. Теперь же недостаёт и самых простых продуктов. Если в ближайшее время не произойдёт перемен, здесь наступит голод.
- Дворянский патриотизм \"Гражданина\", - провозгласил Николай Михайлович, - это грязная бутафорская тряпка из балагана, а совсем не знамя истинной любви к отечеству.
Эти слова обошли всю Россию, радуя интеллигенцию, а Баранов, как опытный игрок, набирал козырные очки в свою пользу. Ему просто везло: не успели накормить голодающих, как началась холера. Она катилась вдоль Волги от Астрахани, пожирая людей, еще не оправившихся после голодухи. Эпидемия, как всегда, вызвала бунты. Астраханский губернатор Те-вяшев, человек большой смелости, прятался под столом, закрываемый от народных взоров широкой юбкой жены. Баранов повел себя иначе! Пока не сколотили холерные бараки, он сразу отдал для размещения больных свой губернаторский дворец. Не боясь заразиться, смело шлялся среди холерных. Когда же глупцы разорались на улицах, что врачи сами травят людей, Баранов цепко выхватил из толпы самого богатого крикуна - миллионера Китаева:
Судья Ди хотел было утешить его, но тут же прижал руку к губам. Мучительный кашель сотряс его могучее тело. Коллега обеспокоенно посмотрел на него и спросил:
- Ты что, мать твою так? Решил, что меня умнее?
- Никак нет! Но ведь нету холеры, это все телигенты придумали, чтобы народ православный лекарствами извести. Рецепты в аптеку ведь не по-русски пишут. злодеи!
— Неужели лёгочная эпидемия распространилась и на ваш округ?
- Ясно. Умен. Снимай портки. Ложись.
Судья переждал приступ, затем быстро осушил свой кубок и прохрипел:
Как ни вопил купец, как ни отбивался, но штаны с него спустили и при всем честном народе выпороли во славу Божию, чтобы себя не забывал и чтил медицину. После чего Баранов, подобно Кузьме Минину, выступил перед народом на площади:
- Я вас давно знаю, а вы меня тоже знаете. Зачинщиков бунта против врачей повешу без разговоров. здесь же!
— Только отдельные случаи и не слишком тяжёлые. В средней форме, как у меня.
В \"Военной энциклопедии\" Сытина сказано: \"Все знали, что у Баранова дело не разойдется со словом, особенно в этом случае. Баранов спасал всероссийскую ярмарку, т. е. нерв торгово-промышленной России и, несомненно, повесил бы всякого виновника общественной паники.\" Баранов обратился к писателям, чтобы не боялись писать правдиво, и в Нижнем газеты писали правду о холере, хотя в других губерниях холерная эпидемия даже скрывалась. В статье \"О том, как я учился писать\" Максим Горький неожиданно припомнил и Баранова, который одного из баламутов отправил в холерный барак - санитаром. Лично убедившись, что врачи не травят больных, а лечат, он благодарил губернатора за урок, а Баранов сказал ему:
- Окунувшись башкой в правду - врать не станешь!
— Вам повезло, — сухо проговорил Гуан. — Здесь большинство заболевших через день-другой начинают харкать кровью. Они мрут как крысы. Я надеюсь, вы удобно расположились? — обеспокоенно добавил он.
\"Баранов был человек грубый, но не глупый\", - так писал о нем Максим Горький. Именно Баранов придумал тогда плавучие госпитали-баржи, плававшие по Волге, чтобы подбирать с берега заболевших. Холера отступала. Повешенных не было, но многие из горожан еще долго не могли сесть на лавку.
Живя на торжище всероссийской ярмарки, Николай Михайлович жил едино лишь жалованьем, мало того, он не раз закладывал в ломбард свои личные вещи. Сам в долгах по самое горло, он любому бедняку давал в долг, никогда не требуя отдачи:
— О да, у меня прекрасная комната на хорошем постоялом дворе, — отозвался судья Ди. На самом деле он делил с тремя командирами продуваемый насквозь чердак, но ему не хотелось ещё более расстраивать своего хозяина. Гуан всё равно не мог разместить его в своих личных покоях, потому что они были заняты армией, и наместник сам вынужден был переселиться вместе со всем семейством в крохотную развалюху. Положение сложилось странное: в обычные времена наместник был чуть ли не всемогущ — высший властитель своего округа. Но теперь правила армия.
- Ладно! Бог с вами. Да и где вам взять-то?.. Разве что по ночам выходить с кистенем на большую дорогу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Завтра утром я возвращаюсь в Ланьфань, — сообщил судья. — Там у меня накопилась масса дел, ведь в моём округе тоже нехватка продовольствия.
В 1896 году состоялась Нижегородская ярмарка, слишком знаменитая и фееричная, где в павильонах можно было видеть и новейший электромотор, и картину Врубеля, а через год Баранов был удален в отставку. Он скончался в Петербурге на заре XX века, всеми покинутый, живя в бедности, и был очень скромно погребен на кладбище Новодевичьего монастыря (ныне по Московскому проспекту Ленинграда).
В память об этом человеке один из эсминцев Черноморского флота был наречен его именем: \"Кап. лейт. Баранов\".
Гуан мрачно кивнул, а потом спросил:
Странных людей иногда порождала русская жизнь!
Порою даже не разобраться: где кончается плохой человек и где начинается человек хороший.
— Зачем вас вызвал главнокомандующий? Из Ланьфани сюда добрых два дня пути, а дороги ужасны.
— Уйгуры поставили свои шатры за рекой, по которой проходит граница моего округа, — ответил судья Ди. — Главнокомандующий желал знать, какова вероятность того, что они присоединятся к татарским ордам. Я рассказал ему, что… — Вдруг он замолчал и с подозрением взглянул на двух девушек. У татар повсюду шпионы.
— С ними всё в порядке, — тут же успокоил его Гуан.
— Что ж, я сообщил главнокомандующему, что уйгуры способны выставить всего две тысячи воинов, а их хан отправился на длительную охоту в Центральную Азию как раз перед тем, как в уйгурский стан прибыли татарские послы, чтобы предложить ему присоединиться к ордам захватчиков. Уйгурский хан — человек мудрый. Вы же знаете, что его любимый сын гостит заложником в нашей столице.
— Две тысячи в любом случае положения не меняют, — заметил Гуан. — У этих проклятых татар вдоль нашей границы наготове стоят триста тысяч. Под их пробными вылазками трещит наша оборона, а главнокомандующий держит здесь без дела двести тысяч солдат, вместо того чтобы начать наконец обещанное контрнаступление.