— Ахъ, Бетси, Бетси? Какъ это, право, не стыдно тебѣ городить такой вздоръ? Безсовѣстная ты этакая! сказала маленькая дѣвочка, фаворитка несчастной миссъ Горроксъ, — и кому же ты ослѣлилась болтать такія небылицы въ лицахъ? Самой госпожѣ Бьютъ Кроли, доброй и прекрасной госпожѣ, да еще его достопочтенству (дѣвчонка тутъ сдѣлала реверансъ), самому господину Бьюту Кроли! Какая ты безстыдница, Бетси! Вы можете, сударыня, обыскать всѣ мои ящики… вотъ вамъ и ключъ, мистриссъ Бьютъ, ничего не найдете у меня, сударыня, потому что я, смѣю сказать, дѣвушка честная, хотя родилась отъ бѣдныхъ родителсй, и выросла въ рабочемъ домѣ, а все-таки я дѣвушка честная, и если вы найдете у меня хотъ шолковый чулокъ, хоть какую-нибудь тряпочку изъ барскихъ вещей… вотъ съ мѣста не сойдти, если найдете что-нибудь. Я дѣвушка честная, не то, что эта.

— Подай сюда твой ключи, негоница! прошипѣла мистриссъ Бьютъ, обращаясь къ несчастпми Бетси.

— А вотъ вамъ и свѣчка, сударыня, пропищала нетерпѣливая малютка Гестеръ, безпрестанно кланяясь и присѣдая, — я покажу вамъ ея комнату, сударыня, и открою вамъ всѣ ея шкафы, мистриссъ Бьютъ. И сколько у нея навалено тамъ всякаго господскаго добра! видимо-невидимо, сударыня!.. А я дѣвушка честная….

— Прикуси свои языкъ, дѣвчонка, перебила мистриссъ Бьютъ, я и безъ тебя хорошо знаю комнату этой твари. Мистриссъ Браунъ, потрудитесь идти со мной, а ты, Беддосъ, отвѣчаешь мнѣ за эту женщину, продолжала мистриссъ Бьютъ, схвативъ свѣчу. Вы, мистеръ Кроли, бѣгите скорѣе наверхъ, и смотрите, какъ бы тамъ не отравили нашего несчастнаго брата.

И мистриссъ Бьютъ, сопровождаемая госпожею Браунъ, отправилась въ комнату, которая, всамомъ дѣлѣ, была ей извѣстна въ совершенствѣ, какъ это доказала она немедленно, лишь только перееступила за порогъ.

Достопочтенный Бьютъ пошелъ наверхъ, гдѣ нашелъ онъ уѣзднаго доктора изъ Модбери, и оторопѣлаго буфетчика Горрокса, который стоялъ за стуломъ своего господина. Оба они старались пустить кровь сэру Питту Кроли.

* * *

Рано утромъ, по распоряженію мистриссъ Бьютъ, отправленъ былъ курьеръ въ столицу съ печальнымъ извѣстіемъ къ мистеру Питту Кроли. Мистриссъ Бьютъ вступила, до времени, въ управленіе замкомъ, и просидѣла всю ночь у постели больного. Общими усиліями, баронетъ былъ приведенъ, наконецъ, въ чувство. Говорить онъ не могъ, но, казалось, узнавалъ всѣхъ окружающихъ особъ. Мистриссъ Бьютъ, не смыкая глазъ, бодрствовала при его постели. Храбрая, неутомимая и великодушная леди, она, повидимому, не знала, что такое усталость, между-тѣмъ какъ докторъ спокойно храпѣлъ въ креслахъ. Горроксъ попытался-было обнаружить свое вліяніе и власть при особѣ сэра Питта, но мистриссъ Бьютъ назвала его безпутнымъ пьяницей, и запретила ему показываться на глаза въ этомъ домѣ, если только онъ не хочетъ отправиться въ ссылку съ своей негодной дочерью.

Устрашенный этой угрозой, буфетчикъ спустился въ дубовую комнату, гдѣ сидѣлъ мистеръ Джемсъ, производившій безъуспѣшныя изслѣдованія надъ пустой бутылкой. По его приказанію, мистеръ Горроксъ долженъ былъ принести новую бутылку съ ромомъ и чистые стаканы, къ которымъ немедленно присосѣдился и достопочтенный мистеръ Бьютъ. Затѣмъ, отецъ и сынъ приказали буфетчику сдать ключи, и не показывать больше своей плутовской рожи въ джентльменскомъ замкѣ.

Горроксъ повиновался. Онъ и его дочь, окруженные мракомъ ночи, выбрались тайкомъ изъ воротъ, и отказались такимъ образомъ отъ властительства надъ «Королевиной усадьбой».

ГЛАВА XXXIX,

Бекки становится дѣйствительнымъ членомъ фамліи Кроли

Старшій сынъ и наслѣдникъ баронета прибылъ благовременно послѣ этой катастрофы, и отнынѣ, можно сказать, уже началось его господствованіе въ «Королевиной усадьбѣ«. Старый баронетъ еще жилъ нѣсколько мѣсяцовъ; но умственныя способности и даръ слова уже никогда болѣе не возвращались къ разбитому параличомъ старику.

Вступивъ въ управленіе прадѣдовскимъ помѣстьемъ, мистеръ Питтъ нашелъ его въ странномъ положеніи. Сэръ Питтъ, повидимому, только и дѣлалъ всю свою жизнь, что продавалъ, закладывалъ или покупалъ. Дѣлами его завѣдывали человѣкъ двадцать, и съ каждымъ изъ нихъ непремѣыно была у него ссора. Онъ перебранился со всѣми своими арендаторами, и завелъ съ ними безконечныя тяжбы. Судился онъ съ управигелями каменоломни, сутяжничалъ съ адвокатами, и ябедничалъ въ судѣ на всѣхъ купцовъ и торгашей, съ которыми имѣлъ дѣла. Побѣдить всѣ эти затрудненія и очистить помѣстье отъ сутяжническихъ кляузъ: такова была задача, которую предложилъ себѣ достойный дипломатъ, принявшійся за дѣло съ удивительною ревностію. Все его семейство немедленно переселилось на «Королевину усадьбу», куда, само-собою разумѣется, перебралась и леди Саутдаупъ. Продолжая неутомимо всѣ свои прежнія сношенія съ квакерами, кувыркателями, методистами и накатчиками, леди Саутдаунъ, къ величайшему огорченію и гнѣву мистриссъ Бьютъ, нашла, по тщательномъ изслѣдованіи, что дѣла въ приходѣ Королевиной усадьбы, съ раціонально-эстетической точки зрѣнія, находятся въ мрачномъ запустѣніи, вслѣдствіе постоянной небрежности и нерадѣнія Бьюта Кроли. Принимая къ сердцу благоутробіе своихъ ближимхъ, достопочтенная леди рѣшилась забрать Пасторатъ въ свои собственныя руки, опредѣливъ, на мѣсто Бьюта, юнаго кувыркателя, котораго въ ту пору протежировала леди Саутдаунъ. Мистеръ Питтъ, какъ геніальный дппломатъ, смотрѣлъ до времени сквозь пальцы на всѣ эти затѣи своей тещи.

Намѣренія мистриссъ Бьютъ относительно миссъ Бетси Горроксъ не были приведены въ исполненіе, и ей не удалось сдѣлать визитъ въ соутамптонскую тюрьму. По выходѣ изъ замка, миссъ Бетси и почтенный ея родитель удалились къ Гербамъ Кроли, въ деревенскій трактиръ, состоявшій съ нѣкотораго времени на откупу у мистера Горрокса. Отецъ и дочь поселились здѣсь окончательно, и продолжали пользоваться доходами, доставившимися отставному буфетчику на мѣстныхъ выборахъ одинъ голосъ. Достопочтенный Бьютъ съ своей стороны тоже имѣлъ одимнъ голосъ. Онъ, мистеръ Горроксъ, да еще четыре джентльмена составляли такимъ-образомъ представительное общество, пользовавшееся правомъ подаванія голосовъ при выборѣ отъ Королевиной усадьбы депутатовъ въ Нижній Парламентъ.

Молодыя леди джентльменскаго замка и Пасторатъ были между собою довольно любезны и учтивы, но мистриссъ Бьютъ и леди Саутдаунъ никогда не могли встрѣтиться безъ наклонности къ сильнѣйшей ссорѣ, и взаимныя ихъ свиданія мало-по-малу совершенно прекратились. Леди Саутдаунъ уединялась въ своей комнатѣ всякій разъ, какъ дѣвицы Пастората дѣлали визиты своимъ двоюроднымъ сестрицамъ въ замкѣ. Никакъ нельзя сказать, чтобъ мистеръ Питтъ слишкомъ огорчался этимъ довольно частымъ отсутствіемъ своей тёщи. Фамилія Бенки, нечего и говоритъ, была интереснѣйшая и умнѣйшая фамилія въ цѣломъ мірѣ, и притомъ, леди Саутдаунъ имѣла долгое время неограниченное вліяніе на мистера Питта, но это вліяніе казалось ему иной разъ бременемъ довольно тяжкимъ. Считатъся молодымъ до сихъ-поръ было безъ сомнѣнія очень лестно; но подчиняться въ сорокъ шесть лѣтъ чужой волѣ наравнѣ съ легкомысленнымъ мальчикомъ — это ужь, съ позволенія сказать, изъ рукъ вонъ.

Леди Дженни во всѣхъ своихъ движеніяхъ подчинялась безусловно материнской волѣ. Она обожала своихъ дѣтокъ, и то было для нея неизмѣримымъ счастьемъ, что леди Саутдаунъ не обращала на нихъ слишкомъ попечительнаго вниманія. Такой недостатокъ внимательности произошелъ отъ столкповенія родствеянаго долга съ другими болѣе серьёзными обязаныостями гуманнаго свойства. У леди Саутдаунъ были постоянныя и разнообразныя сношенія съ накатчиками, и она вела обширнѣйшую корреспонденцію съ аскетическими философами Африки, Ами, Австраліи, Америки, и проч. Всѣ эти занятія поглощали большую часть ея времени, такъ что она почти совсѣмъ выпустила изъ вида свою внучку, маленькую Матильду, и внучка своего, юнаго Питта Кроли. Малютка Питтъ родился очень слабымъ, и только неизмѣримыя дозы каломели прописанные рукой леди Саутдаунъ, возвратили его къ жизни.

Старикъ сэръ Питтъ перенесенъ былъ въ тѣ самые апартаменты, гдѣ нѣкогда угасла жнзпь леди Кроли, и здѣсь оставили его подъ неусыпнымъ надзоромъ и на попеченіи миссъ Гестеръ, дѣвушки честной, заступившей мѣсто негодной Горроксъ. Мы обязаны замѣтить. что она исполняла свою обязаныость съ ревностнымъ раченіемъ, какъ всякая добросовѣстная нянька на хорошемъ жалованьи. А какая любовь, позвольте спросить, какая вѣрность, какое постоянство сравняются съ усердіемъ няньки на хорошемъ жалованьи? Она разглаживаетъ подушки, приготовляетъ аррорутъ, не смыкаетъ глазъ по ночамъ, безропотно переноситъ жалобы паціента и его брюзгливость, видитъ изъ дверей одинокой комнаты блестящіе лучи утренняго солнца, и не смѣетъ перешагнуть за порогъ, дремлетъ по ночамъ въ креслахъ, и кушаетъ супъ въ уединеніи на скорую руку. Длинные, длинные вечера проводитъ нянька, не дѣлая ничего, наблюдая только за кипѣніемъ бульйона, и переворачивая уголья въ каминѣ. Одинъ и тотъ же нумеръ газеты читаетъ она цѣлую недѣлю, и одна и та же книжонка, въ родѣ «Восторгнутыхъ Классовъ», или «Утѣшеніе въ Нищетѣ«, составляетъ ея единственную литературную пищу. И мы еще готовы ссориться съ такой особой за то, что какъ-нибудь нечаянно очутилась въ ея корзинкѣ бутылка съ джиномъ! Милостивыя государыни, не угодно ли вамъ указать мнѣ на мужчину, который согласился бы съ такимъ самоотверженіемъ проняньчить около года предметъ своей нѣжнѣйшей страсти. Нянькѣ между-тѣмъ вы платите какихъ-нибудь десять фунтовъ за три мѣсяца, да еще жалуетесь, что слишкомъ дорога плата. Мистеръ Кроли по крайней мѣрѣ ужасно ворчалъ, что ему пришлось заплатить половину этой суммы дѣвицѣ Гестеръ за ея неусыпныя попеченія при болѣзненномъ одрѣ стараго боронета.

Въ солнечные дни, стараго джентльмена выносили на террасу въ тѣхъ самыхъ креслахъ, которыя для этой-же цѣли употребляла въ Брайтонѣ миссъ Кроли, и которыя теперь перевезеыы были на Королевину усадьбу стараніями тещи мистера Питта. Леди Дженни, по обыкновенію, гуляла въ такихъ случаяхъ, подлѣ старика, и старикъ, повидимому, чрезвычайно полюбилъ свою невѣстку. Онъ обыкновенно кивалъ ей нѣсколько разъ и улыбался, когда она входила въ его комнату, но жалобные и болѣзненные стоны вырывались изъ его груди, когда леди Дженми уходила, и лишь только дверь затворялась за нею, старикъ плакалъ и рыдалъ. Миссъ Гестеръ, въ присутствіи молодой барыни, была чрезвычайно ласкова и предупредительна къ своему паціенту; но какъ-скоро они уходила, нянька сжимала кулаки, дѣлала гримасы, и дерзко говорила баронету: «перестанешь ли ты хныкать, глупый старичшика?» Затѣмъ она откатывала его кресла отъ камина, гдѣ онъ любилъ сидѣть… и бѣдный старикъ рыдалъ еще сильнѣе.

Итакъ, вотъ что осталось отъ семидесяти лѣтъ сутяжничества, каверзъ, мелкихъ хитростей, пронырства, низкаго самолюбія и пьянства!.. Думалъ ли сэръ Питтъ, что онъ сдѣлается жалкимъ и плаксивымъ идіотомъ, котораго станутъ укладывать въ постель, умывать, чистить и кормить, какъ безсмысленнаго ребенка.

Пришелъ наконецъ день, окончившій занятія неутомимой няньки. Рано утромъ, когда мистеръ Питтъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ за счетными книгами главнаго управителя Королевиной усадьбы, послышался легкій стукъ въ дверь, и вслѣдъ затѣмъ, дѣлая реверансъ, въ комнату вошла миссъ Гестеръ.

— Смѣю доложить, сэръ Питтъ, начала Гестеръ, безпрестанно кланяясь и присѣдая, что сэръ Питтъ приказалъ долго жить сегодня поутру, сэръ Питтъ. Я поджаривала тосты, сэръ Питтъ, для его кашицы, сэръ Питтъ, которую онъ, сэръ Питтъ, принималь каждое утро, сэръ Питтъ, въ шесть часовъ, сэръ Питтъ… мнѣ послышался тяжолый стонъ, сэръ Питтъ… и… и… и…

Миссъ Гестеръ сдѣлала самый любезный и красивый ревераисъ.

Отчего же, при этой вѣсти, блѣдное лицо Питта покрылось яркой краской? Неужели оттого, что онъ самъ наконецъ сдѣлался сэромъ Питтомъ, то-есть баронетомъ и членомъ парламента, со всѣми надеждами и блестящими почестями, присвоенными этому титулу? «Имѣнье теперь можетъ быть очищено наличными деньгами,» подумалъ Питтъ, и въ головѣ его быстро образовались и созрѣли планы для всѣхъ возможныхъ улучшеній и поправокъ. Прежде онъ не хотѣлъ тратить на это теткиныхъ денегъ, изъ опасенія, что сэръ Питтъ все передѣлаетъ по своему, и онъ только по пустому убьетъ значительную часть своего капитала.

* * *

Печально загудѣлъ колоколъ на башнѣ Королевиной усадьбы, возвѣщая о кончинѣ баронета; сторы въ окнахъ замка и Пастората опустились, и достопочтенный Бьютъ отложилъ свою поѣздку на скачки въ уѣздный городъ. Это однакожь не помѣшало ему пообѣдать въ домѣ сэра Фуддельстона-Туддельстона, гдѣ, за стаканами портвейна, долго бесѣдовали о его покойномъ братѣ и о характерѣ молодого сэра Питта Кроли. Миссъ Бетси, вышедшая этимъ временемъ замужъ за модберійскаго сѣдельника, рыдала долго и громко. Докторское семейство отправилось въ замокъ Королевиной усадьбы, чтобы засвидѣтельствовать почтеніе прекраснымъ леди и навѣдаться о ихъ здоровьи. Вѣсть о смерти достигла и до трактира Гербовъ Кроли, котораго содержатель стоялъ уже на пріятельской ногѣ съ достопочтеннымъ Бьютомъ, и всѣмъ было извѣстно, что Бьютъ частенько заходилъ къ мистеру Горроксу, который подчивалъ его пивомъ.

— Должна ли я писать къ вашему брату, или вы самй извѣстите его? спросила леди Дженни своего супруга, сэра Питта.

— Конечно, я самъ долженъ писать, и вмѣстѣ пригласить его на похороны, сказалъ сэръ Питтъ. Этого требуетъ приличіе.

— Приглашеніе будетъ конечно относиться и… и… и… къ мистриссъ Родонъ? спросила леди Джекни нерѣшительнымъ и робкимъ тономъ.

— Дженни! воскликнула леди Саутдаунъ. Какъ ты можешь думать объ этой женщпдѣ?

— Мы обязаны, конечно, просить и мистриссъ Родонъ, сказалъ рѣшительно сэръ Питтъ.

— Обязаны?! Это что значитъ? Вы хотите, стало-быть, чтобъ я не оставалась въ вашемъ домѣ? возразила леди Саутдаунъ.

— Прошу васъ припомнить, миледи, что я — глава и представитель этой фамиліи, отвѣчалъ сэръ Питтъ. Леди Дженни, потрудитесь написать письмо къ мистриссъ Родонъ Кроли, и попросите ее пожаловать на похороны.

— Дженни! Я запрещаю тебѣ брать перо въ руки! закричала раздраженная миледи.

— Кажется, я имѣлъ честь замѣтить, миледи, что я — глава этой фамиліи, повторилъ сэръ Питтъ. Мнѣ будетъ очень непріятно, если, по встрѣтившимся обстоятельствамъ, вы сочтете необходимымъ оставить Королевину усадьбу, но это, конечно, не сниметъ съ меня обязаныости управлять, какъ я хочу, замкомъ своихъ предковъ.

Леди Саутдаунъ, величественная какъ мистриссъ Сиддонсъ въ «Леди Макбетъ», гордо поднялась съ мѣста, и приказала заложить лошадей въ свою карету. Какъ же иначе? Если ужь выживаютъ ее изъ собственнаго своего дома, леди Саутдаунъ уйдетъ, пожалуй, на тотъ край свѣта, чтобы скрыть въ пустыиномъ одиночествѣ свою тоску.

— Мы и не думаемъ выживать васъ, мама, сказала робкая леди Дженни умоляющимъ тономъ.

— Вы приглашаете такихъ особъ, съ которыми не можетъ встрѣчаться женщина моего званія и съ моими нравственными свойствами. Завтра поутру я уѣзжаю.

— Благоволите, прошу васъ, писать подъ мою диктовку, леди Дженни, сказалъ сэръ Питтъ, вставая съ мѣста, и принимая повелительную позу. Пишите.:

Королевина усадьба. — Сентября 14го 1822. — Любезный братъ мой…

Услышавъ эти рѣшительныя и ужасныя слова, леди Макбетъ, ожидавшая до сихъ поръ несомнѣнныхъ признаковъ слабости и колебанія со стороны своего зятя, встала съ испуганнымъ видомъ и оставила библіотеку. Леди Дженни взглянула на своего супруга, какъ-будто ожидая позволенія идти за своей матерью, но сэръ Питтъ запретилъ ей повелительнымъ жестомъ двигаться съ мѣста.

— Не уѣдетъ, сказалъ онъ. Она отдала внаймы свои брайтонскій домъ, и уже успѣла истратить половину своего годового дохода. Жить въ гостинницѣ значитъ показать изъ себя раззорившуюся леди: на это не рѣшится графиня Саутдаунъ. Я уже давно ожидалъ случая принять эти рѣиштельныя мѣры, мой ангелъ: въ одномъ домѣ не могутъ быть двѣ главы — это слишкомъ очевидно. Продолжайте теперь писать подъ мою диктовку:

«Любезный братъ мой, считаю своей обязаныостью извѣстить васъ, какъ члена нашей фамиліи, о томъ печальномъ происшествіи, которое уже»… и проч.

Словомъ, завладѣвъ почти всѣмъ имуществомъ, на которое расчитывали и другіе родственники, Питтъ рѣшился респектэбльнымъ обхожденіемъ привлечь къ себѣ всѣхъ членовъ знаменитой фамиліи, и сообщить Королевнной усадьбѣ джентльменскій блескъ. Ему пріятно было думать, что теперь онъ — единственный представитель дома. Онъ рѣшился пустить въ ходъ всѣ свои таланты и вліяніе въ свѣтѣ, чтобы доставить младшему брату приличное мѣсто и устроить наилучшимъ образомъ всѣхъ своихъ племянниковъ и кузинъ. Этого требовалъ нѣкоторымъ образомъ самый долтъ справедливости, потому-что Питтъ своимъ дипломатическимъ искусствомъ отнялъ у нихъ наслѣдственныя деньги. Впродолженіе трехъ или четырехъ дней послѣ смерти баронета, планы его окончательно образовались и созрѣли. Онъ рѣшился властвовать справедливо и честно, отстранивъ леди Саутдаунъ отъ всякаго вмѣшателъства въ его. дѣла, и приблизивъ къ себѣ окончательно всѣхъ своихъ родныхъ.

На этомъ основаніи онъ продиктовалъ письмо къ своему брату Родону, письмо торжественное и выработанное, преисполненное глубокомысленными замѣчаніями, высокопарными словами и замысловатыми сентенціями, обличавшими въ сочинителѣ умъ обширный и ученость необъятную. Секретарь, писавшій это посланіе подъ диктовку, остолбенѣлъ отъ удивленія.

«Воображаю, какой ораторъ выйдетъ изъ него въ Палатѣ Депутатовъ!» думала леди Дженни, причемъ не мѣшаетъ замѣтить, что по вечерамъ, въ отсутствіе леди Саутдаунъ, Питтъ довольно часто намекалъ объ этомъ своей супругѣ. «Какъ онъ добръ, уменъ, геніаленъ! А мнѣ казалось прежде, что у него такая холодная натура!.. Нѣтъ, мужъ мой истинный геній!»

Дѣло въ томъ, однакожь, что Питтъ Кроли заранѣе выучилъ наизустъ это импровизированное письмо, и сочинилъ его втайнѣ, съ великимъ трудомъ, за нѣсколько дней до этого торжественнаго случая, когда леди Дженни получила приказаніе писать подъ дпктовку.

И это знаменитое письмо съ большою чорною бордюрой и чорною печатью, сэръ Питтъ Кроли отправилъ, по принадлежности, къ своему брату, полковнику Родону, въ Лондонъ. Но Родонъ Кроли не обнаружилъ особеннаго удовольствія при чтеніи торжественной эпистолы.

«Стоитъ ли ѣхать въ это скучное мѣсто? подумалъ онъ. «Зачѣмъ? Оставаться съ Питтомъ наединѣ послѣ обѣда — смертельная тоска. Ктому же, прогоны взадъ и впередъ обойдутся по крайней мѣрѣ въ двадцать фунтовъ. Пойтди развѣ посовѣтоваться съ Бекки.»

Какъ же не идти? Мистеръ Родонъ Кроли вѣрилъ въ свою Бекки, какъ французскіе солдаты въ Наполеона. Онъ понесъ письмо наверхъ, въ ея спальню, вмѣстѣ съ шоколздомъ, который онъ каждое утро приготовлялъ для нея своими собственными руками.

Бекки сидѣла передъ уборнымъ столикомъ, разчесывая свою золотистую голову. Вѣрный супругъ поставилъ передъ ея глазами письмо и шоколадъ на серебряномъ подносѣ.

— Vive la joie! вскричала мистриссъ Бекки, пробѣжавъ траурное посланіе, и быстро вскочивъ съ своего мѣста.

— Чему жь ты радуешься, мой ангелъ? сказалъ Родонъ, любуясь на рѣзвую миньятюрную фигурку въ утреннемъ фланелевомъ капотѣ и съ распущенными волосами. Старикъ вѣдь ничего намъ не оставилъ, Бекки. Я получилъ свою долю, когда вступилъ въ совершеннолѣтіе. Больше мнѣ нечего ждать, Бекки.

— Ты никогда не будешь совершеннолѣтнимъ, глупый ты старикашка, отвѣчала Бекки. Бѣги скорѣй къ мадамъ Бруно, и закажи ей трауръ для меня. Привяжи крепъ къ своей шляпѣ, надѣнь чорный жилетъ… да, кажется, у тебя нѣтъ чорнаго жилета? Вели сшить къ завтрашнему утру и распорядись такъ, чтобы въ четвергъ намъ можно было ѣхать.

— Неужели ты поѣдешь? перебилъ озадаченный Родонъ.

— Разумѣется, ѣду. Леди Дженни, въ слѣдующую зиму, отворитъ для меня всѣ эти ваши глупые Лондонскіе салоны. Сэръ Питтъ введетъ тебя въ Парламентъ, глупый ты старикашка… лордъ Стейнъ будетъ поддерживать твой голосъ, и все пойдетъ у насъ какъ нельзя лучше. Черезъ годъ, ты можешь быть секретаремъ въ Ирландіи, губернаторомъ въ Вест-Индіи, государственнымъ казначеемъ, консуломъ, или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ.

— А вотъ ты и не думаешь, что одни прогоны могутъ раззорить насъ, Бекки, промычалъ Родовъ.

— Какой вздоръ! Мы поѣдемъ въ каретѣ лорда Саутдауна, который долженъ же быть на похоронахъ, какъ членъ фамиліи… или нѣтъ, всего лучше ѣхать въ дилижансѣ. Это, знаешь, будетъ имѣть видъ интересной скромности…

— Родю тоже возьмемъ съ собой? спросилъ мистеръ Кроли.

— Это зачѣмъ? Кчему платить еще за лишнее мѣсто? Родя слишкомъ великъ, чтобы сидѣть ему на колѣняхъ у меня, или у тебя. Пусть онъ остается въ дѣтской, подъ надзоромъ компаньйонки. Бриггсъ сошьетъ ему чорное платье. Ступай же и дѣлай, что тебѣ приказано. Не забудь сказать Спарксу, что старикъ сэръ Питтъ приказалъ долго жить, и что, слѣдовательно, дѣла наши заблистаютъ на славу. Спарксъ передастъ это Реггльсу, который ужь что-то слишкомъ пристаетъ, бѣдняга. Пусть они утѣшаются до поры до времени. Ступай.

И Бекки съ веселымъ духомъ принялась кушать утренній шоколадъ.

Вечеромъ, когда вѣрный лордъ Стейнъ явился на свои обыкновенный визитъ, мистриссъ Кроли и компаньйонка ея — старинная наша пріятельница, миссъ Бриггсъ — были въ большихъ хлопотахъ. Онѣ кроили и перекраивали, шили и перешивали, рѣзали и мѣряли крепъ, чорную тафту и другія шолковыя матеріи такого же цвѣта. Лордъ Стейнъ сдѣлался свидѣтелемъ всей этой суматохи на женской половинѣ.

Миссъ Бриггсъ и я, сказала Ребекка при входѣ маркиза, погружены въ глубокую печаль, милордъ. Нѣтъ больше нашего папеньки: сэръ Питтъ изволилъ отправиться на тотъ свѣтъ… Мы все утро рвали на себѣ волосы и рыдали какъ малабарскія вдовицы, а вечеромъ, какъ видите, рвемъ нитки и шьемъ трауръ.

— Ахъ, Ребекка, какъ это можно?.. Все, что могла произнести сантиментальная миссъ Брлггсъ.

— Ахъ, Ребекка, какъ это можно?.. повторилъ маркизъ тономъ еще болѣе сантиментальнымъ. Такъ онъ рѣшительно умеръ, этотъ старый скряга? Скажите, пожалуйста! А ему стоило только захотѣть, чтобы сдѣлаться пэромъ Англіи. Мистеръ Питтъ могъ бы поддержать отца, если бы у него была на то добрая воля. Какой старый Силенъ!

— Мнѣ стоило только захотѣть, чтобы сдѣлаться въ свое время женою этого Силена, сказала Ребекка. Помните ли вы, миссъ Бриггсъ, какъ сэръ Питтъ стоялъ передо мною на колѣняхъ? Вы, кажется, любовались тогда черезъ дверную щель на эту интересную сцену.

Миссъ Бриггсъ раскраснѣлась какъ піонъ, и была очень рада, что лордъ Стейнъ приказалъ ей идти внизъ и приготовлять чай.

* * *

Такимъ-образомъ, въ особѣ миссъ Бриггсъ, Ребекка имѣла теперь хорошую пастушью собаку, хранительницу ея невинности и репутаціи. Миссъ Кроли оставила своей бѣдной компаньйонкѣ небольшой капиталецъ, доставлявшій ей средства къ независимому существованію. По смерти своей благодѣтельнницы, она согласилась бы съ большой охотой остаться въ той же должности при особѣ доброй и великодушной леди Дженни, но леди Саутдаунъ признала необходимымъ отпустить бѣдную компаньйонку немедленно послѣ похоронъ миссъ Кроли, и это ея распоряженіе не встрѣтило никакого сопротивленія со стороны мистера Питта, которому совсѣмъ не нравилась неумѣстная благосклонность покойной тётки къ этой женщинѣ, проживавшей у нея, безъ всякой надобности, лѣтъ двадцать слишкомъ. Баульсъ и Фиркинъ тоже получили порядочную долю наслѣдства и должны были удалиться изъ джентльменскаго дома. Скоро они обвѣнчались и завели обширное хозяйство, пуская жильцовъ и нахлѣбниковъ въ свою квартиру.

Бриггсъ попытала жить съ своими провинціяльными родственниками, но эта попытка скоро оказалась неудобною, влѣдствіе ея продолжительной привычки къ лучшему обществу и деликатнымъ манерамъ. Родственники ея, небогатые промышленники въ небольшомъ провинціяльномъ городкѣ, начали между собою ссориться изъ-за сорока фунтовъ стерлинговъ ежегоднаго дохода миссъ Бриггсъ, съ такимъ же, если еще не съ большимъ, ожесточеніемъ, съ какимъ родственники самой миссъ Кроли воевали изъ-за ея огромнаго наслѣдства. Родной братъ миссъ Бриггсъ, шляпочникъ и мелочной лавочникъ, проименовалъ свою сестру гордой и заносчивой выскочкой за то, что она не заблагоразсудила вручить ему весь свой капиталъ для приращенія законными процентами. Миссъ Бриггсъ, по всей вѣроятности, поддалась бы на эту удсгчку, если бы, къ счастію, родная сестра не предупредила ее, что хищникъ братъ уже давно стоитъ на краю банкротства. Дѣло въ томъ, что эта обязательная сестрица, жена башмачника, принадлежала къ обществу Накатчиковъ, между-тѣмъ какъ братъ ея, шляпочникъ, былъ Кувыркатель, и на этомъ основаніи, они терпѣть не могли другъ друга. Миссъ Бриггсъ переѣхала къ башмачницѣ, но и тутъ не ужилась. Оказалось, что башмачница имѣла крайнюю нужду въ деньгахъ богатой сестрицы, чтобы отправить своего сына въ коллегію и сдѣлать изъ него джентльмена. Между-тѣмъ, уже обѣ эти фамиліи вытянули изъ ея кармана значительное количество накопленныхъ деньжонокъ, и миссъ Бриггсъ, сопровождаемая искренними проклятіями со стороны Накатчицы и Кувыркателя, принуждена была отправиться въ столицу, чтобы поискать опять тепленькаго мѣстечка въ джентльменскомъ кругу. По пріѣздѣ въ Лондонъ, она поспѣшила напечатать въ газетахъ объявленіе, что «Благородная дама, съ пріятными манерами, привыкшая издавна къ лучшему обществу, желаетъ» и проч. Затѣмъ она отправилась въ Полумѣсячную улицу, на квартиру къ мистеру Баульсу, и терпѣливо принялась ожидать благихъ послѣдствій этого объявлепія.

Встрѣча ея съ Ребеккой совершилась очень естественно и просто. Миньятюрный фаэтончикъ мистриссъ Родонъ, запряженный въ двѣ маленькія лошадки, катился по Полумѣсячной улицѣ въ ту самую пору, когда миссъ Бриггсъ, утомленная продолжительной ходьбой въ Сити, только-что достигла до подъѣзда мистриссъ Баульсъ, послѣ путешествія въ контору газеты «Times», гдѣ должны были въ шестой разъ припечатать ея объявленіе. Ребекка мигомъ угадала «благородную даму съ пріятными манерами», и чувствуя особое влеченіе къ миссъ Бриггсъ, своротила немедленно съ дороги къ подъѣзду, кинула возжи своему груму, и выпрыгнувъ изъ фаэтончика, бросилась въ объятія своей старинной пріятельницы, прежде-чѣмъ «Пріятныя Манеры» успѣли оправиться отъ изумленія при видѣ такой прекрасной наѣздницы, веселой, ловкой и проворной.

Бриггсъ заплакала, Бекки засмѣялась, обѣ поцаловались разъ, два, три, и вошли въ темный корридоръ, откуда путь ихъ лежалъ въ парадную гостиную мистриссъ Баульсъ, украшенную ситцевыми занавѣсами и круглымъ большимъ зеркаломъ съ прикованнымъ наверху орломъ, который таращилъ свои глаза на изнанковую сторону билетика, прибитаго къ окну, гдѣ большими буквами изображено было, что у мистриссъ Баульсъ отдаются «покойчики въ наймы».

Бриггсъ расказала всю свою исторію, сопровождая каждое слово непритворными рыданіями и восклицательными знаками, какими обыкновенно женщины ея калибра привѣтствуютъ другъ друга при внезапной встрѣчѣ на улицахъ большихъ тородовъ. Въ такихъ вседневныхъ встрѣчахъ, конечно, нѣтъ ничего удивительнаго, но есть порода женщинъ, способныхъ видѣть чудеса на каждомъ шагу, и мнѣ случалось видѣть особъ этого пола, даже ненавидящихъ одна другую, которыя однакожь, тѣмъ не менѣе, при взаимной встрѣчѣ обнимаются, цалуются и громко рыдаютъ, припоминая время, когда онѣ рассорились и разбранились въ послѣдній разъ. Вотъ почему миссъ Бриггсъ расказала всю свою исторію, и мистриссъ Бекки сообщила подробности своей собственной жизни языкомъ простымъ, откровеннымъ, безъискуственнымъ.

Мистриссъ Баульсъ, урожденная Фиркинъ, слушала въ корридорѣ, съ напряженнымъ и угрюмымъ внниманіемъ, всѣ эти истерическія всхлипыванья, восклицанія и вздохи, происходившія въ ея парадной гостиной. Бекки никогда не имѣла счастья пользоваться благосклонностію этой особы. Когда молодые Баульсъ устроились въ Лондонѣ своимъ домкомъ, имъ пріятно было посѣщать прежнихъ своихъ друзей въ жилищѣ мистера Реггльса, который расказалъ имъ всѣ подробности о томъ, какъ водворились господа Кроли въ его курцонскомъ домѣ.

— Я на твоемъ мѣстѣ, любезный Реггльсъ, не повѣрилъ бы имъ ни на одинъ шиллингъ, сказалъ мистеръ Баульсъ, выслушавъ расказъ Рсггльса о новомъ хозяйетвѣ нашихъ друзей.

Совершенно такого же мнѣнія относительно этого пункта была и мистриссъ Баульсъ. Когда, въ настоящую минуту, мистриссъ Родонъ вышла изъ ея гостиной и ласково протянула ей, какъ старинной пріятельницѣ, свою миньятюрную ручку, мистриссъ Баульсъ, дѣлая весьма кислую мину, нехотя подала ей свои четыре пальца, холодные и безжизненные, какъ сосиски. Затѣмъ, мистриссъ Бекки покатилась въ Пиккадилли, улыбаясь наиочаровательнѣйшимъ образомъ миссъ Бриггсъ, которая между-тѣмъ высунулась изъ окна съ прибитымъ билетикомъ, и дружески кивала ей головой. Черезъ нѣсколько минутъ, Бекки была въ Паркѣ и экипажъ ея окружали самые модные денди того времени на кургузыхъ коняхъ.

Принявъ въ соображеніе настоящее не весьма завидное положеніе «благородной дамы съ пріятными манерами», не гонявшейся за слишкомъ большимъ жалованьемъ, Бекки немедленно приступила къ приведенію въ исполненіе своего маленькаго хозяйственнаго плана. Лучшей компаньйонки, конечно, не наимти ей въ цѣломъ свѣтѣ, и она въ тотъ же день пригласила миссъ Бриггсъ къ себѣ на обѣдъ. Приглашеніе принято тѣмъ охотнѣе, что «благородная дама съ пріятными манерами» не видала еще маленькаго Роди.

За нѣсколько минутъ до ухода своей жилицы, мистриссъ Баульсъ сочла своимъ долгомъ дать ей пріятельскій совѣтъ.

— Вы идете въ логовище львицы, миссъ Бриггсъ, сказала мистриссъ Баульсъ. Вы погибнете тамъ ни за денежку, если не будете осторожны. Это такъ же вѣрно, какъ то, что фамилія моя — Баульсъ. Вспомните мое слово.

И миссъ Бриггсъ обѣщалась вести себя какъ можно осторожнѣе. Слѣдствіемъ этого обѣщанія было то, что въ слѣдующую недѣлю миссъ Бриггсъ переѣхала на всегдашнее жительство къ мистриссъ Родонъ, а тамъ, мѣсяцовъ черезъ шесть, она вручила Родону Кроли шестьсотъ фунтовъ стерлинговъ для приращенія выгоднѣйшимъ процентомъ.

ГЛАВА XX

Бекки обозрѣваетъ чертоги своихъ предковъ

Изготовивъ трауръ и благовременно сообщивъ на Королевину усадьбу извѣстіе о своемъ прибытіи, мистеръ Кроли и его супруга взяли два мѣста въ томъ самомъ дилижансѣ, въ которомъ Беким, лѣтъ за девять передъ этимъ, совершила свое первое путешествіе въ свѣтъ, въ обществѣ покойнаго баронета. Какъ хорошо она помнила этотъ постоялый дворъ и этого конюха, которому не заплатила денегъ, и обязательнаго кембриджскаго студента, который окутывалъ ее своей шинелью впродолженіе этой поѣздки! Родонъ занялъ свое мѣсто на имперіалѣ, и охотно согласился бы править лошадьми, если бы не препятствовалъ трауръ. Онъ сѣлъ подлѣ кучера и вступилъ съ нимъ въ продолжительную бесѣду о лошадяхъ и дорогѣ. Ему интересно было знать, кто теперь содержалъ постоялые дворы и какіе новые порядки на всемъ этомъ пространствѣ, по которому онъ и Питтъ, въ бывалые годы, ѣзжали тысячу разъ въ итонскую коллегію. Въ Модбери, наши путешественники пересѣли въ карету, запряженную въ двѣ лошади. Кучеръ былъ въ траурѣ.

— Какая гадкая колымага, Родонъ! сказала Ребекка, когда они поѣхали. Черви изъѣли все сукно внутри, а вотъ пятно, которое сэръ Питтъ… Фи! Вижу будто теперь, какъ Досонъ желѣзникъ закрывалъ дверцы и разбилъ бутылку вишневки, которую мы везли тогда для своей тетки изъ Соутамптона. Сэръ Питтъ немилосердо ругалъ Досона. Ахъ, время, время, какъ оно летитъ! Неужели это Полли Тальбойсъ — вонъ та вертлявая дѣвчонка, что стоитъ у воротъ фермы, подлѣ своей матери? А вѣдь я оставила ее крошкой, и тогда она полола гряды въ саду.

— Славная дѣвчина! сказалъ Родонъ, притрогиваясь къ полямъ своей шляпы въ отвѣтъ на привѣтствіе женщинъ, стоявшихъ у воротъ.

Бекки тоже раскланивалась и улыбалась, встрѣчая всюду знакомыя лица. Ихъ поклоны были невыразимо пріятны для нея. Казалось, будто теперь уже не считали ея искатбельницей приключеній, и она возвращалась въ домъ своихъ предковъ. Родонъ былъ, напротивъ, не въ своей тарелкѣ, и сидѣлъ угрюмо, склонивъ голову на одинъ бокъ. Неужели воспоминаніе дѣтскихъ лѣтъ, невшинныхъ и веселыхъ, могло возмутить спокойствіе его духа? Неужели въ эту минуту могли волновать его сердце тяжелыя чувства сомнѣнія и стыда?

— Твои сестры, должно быть, уже теперь прекрасныя молодыя леди, сказала Ребекка, вспомнивъ о своихъ ученицахъ едва-ли не первый разъ послѣ того, какъ разсталась съ ними.

— Незнаю, право, отвѣчалъ Родонъ. Эгой! Вотъ тебѣ и бабушка Локкъ. Здравствуй, бабушка. Помнишь ли ты меня — а? Маленькаго Родю — помнишь ли? Какъ, подумаешь, живущи эти старухи! Я былъ еще мальчишкой, когда ей перевалило чуть-ли не за сотню лѣтъ.

Путешественники въѣхали въ ворота, отворенныя для нихъ костлявыми руками бабушки Локкъ, и когда она подошла къ ихъ каретѣ, Ребекка съ привѣтливой улыбкой протянула ей свою миньятюрную ручку, и съ участіемъ навѣдалась о ея здоровьѣ. Карета проѣхала между двумя заросшими мхомъ столбами, на поверхности которыхъ красовались змѣй и голубь, изображавшіе фамильный гербъ.

— Вотъ тебѣ разъ! Старикъ вырубилъ деревья, сказалъ Родонъ оглядываясь во кругъ.

И потомъ онъ замолчалъ. Замолчала и Бекки. Оба, казалось, были взволнованы и погружены въ думу о старыхъ временахъ. Родонъ думалъ объ итонской школѣ, о своей матери, женщинѣ строгой и угрюмой, о покойницѣ сестрѣ, которую онъ очень любилъ, о Питтѣ, когда былъ онъ мальчикомъ, котораго онъ билъ, о маленькомъ Родонѣ, котораго оставилъ дома подъ надзоромъ Бриггсъ. Думала и Ребекка о цвѣтущихъ лѣтахъ своей юности, о мрачныхъ тайнахъ въ мастерской отца, о первоначальномъ вступленіи въ свѣтъ черезъ эти же ворота, о миссъ Пинкертонъ, о Джоѣ и сестрѣ его, и о многомъ думала Ребекка.

Дорожка, устланная щебнемъ, и терраса передъ домомъ, были выметены чисто-начисто, и большой погребальный гербъ уже возвышался передъ главнымъ входомъ. Два ливрефные лакея, въ глубокомъ траурѣ, встрѣтили нашихъ путешественниковъ у главнаго подъѣзда, и отворили дверцы ихъ кареты. Родонъ покраснѣлъ, Ребекка немного поблѣднѣла, когда онв, цѣпавшись рука объ руку, проходили черезъ корридоръ. Она кольнула руку своего мужа, когда они переступили черезъ порогъ дубовой комнаты, гдѣ сэръ Питтъ и его супруга приготовились принять ихъ. Сэръ Питтъ былъ въ траурѣ, леди Джении въ трауре, и на головѣ миледи Саутдаунъ торжественно колыхался огромный чорный тюрбанъ, украшенный бисеромъ и перьями.

Сэръ Питтъ расчиталъ основательно, что тёща его не оставитъ Королевиной усадьбы. Покоряясь обстоятельствамъ, леди Саутдаунъ ограничилась только тѣмъ, что хранила торжественное, гранитное молчаніе въ присутствіи Питта и его жены, и стращала повременамъ своихъ внучатъ, когда входила въ дѣтскую съ угрюмымъ и мрачнымъ видомъ. Она привѣтствовала Родона и его супругу едва замѣтнымъ наклоненіемъ своей чалмы.

Но Ребекка и мистеръ Кроли, сказать правду, почти вовсе не обратили вниманія на эту холодность, потому-что леди Саутдаунъ, при всей ея знаменитости, играла слишкомъ второстепенную роль въ ихъ стратегическихъ соображеніяхъ и планахъ. Всего важнѣе было для нихъ убѣдиться въ благосклонномъ пріемѣ настоящихъ властителей прадѣдовскаго замка.

Спокойный и величественный, сэръ Питтъ выступилъ впередъ, и пожалъ руку своему младшему брату. Его привѣтствіе Ребеккѣ сопровождалось весьма учтивымъ и низкимъ поклономъ. Но леди Дженми взяла свою невѣстку за обѣ руки, и поцаловала ее очень нѣжно, такъ-что на глазахъ Ребекки выступили слезы радости и трогательнаго умиленія. Родонъ, ободренный такими очевидными доказательствами благоволенія къ его супругѣ, храбро закрутилъ усы, и еще храбрѣе поцаловалъ леди Дженни въ губки, отчего юная миледи раскраснѣлась какъ роза.

— Ну, мой ангелъ, что ты скажешь? началъ. Родонъ Кроли, когда онъ и его супруга остались одни на отведенной для нихъ половинѣ. На мой взглядъ, леди Дженни — прехорошенькая женщина. Питтъ слишкомъ растолстѣлъ, и кажется отлично ведетъ свои дѣла.

— Онъ не виноватъ, что растолстѣлъ, замѣтила

Ребекка, соглашаясь съ дальнѣйшими мнѣніями своего мужа.

— Тёща Питта, если не ошибаюсь, ужасная старуха, какъ новый Гой-Фоксъ въ женской юбкѣ, продолжалъ Родонъ. А сестры такъ-себѣ, ничего; довольно смазливы и презентабельны, какъ говорится,

Сестеръ нарочно вызвали изъ пансіона для принятія участія въ похоронной церемоніи. Имѣя въ виду достоинство дома и фамиліи, сэръ Питтъ считалъ необходимымъ собрать на «Королевину усадьбу» какъ-можно болѣе особъ, облеченныхъ въ трауръ. Всѣ бывшіе и настоящіе слуги и служанки джентльменскаго дома, всѣ старухи изъ богадѣльни, которыхъ старикъ Питтъ обманывалъ немилосердо, присвоивая себѣ частичку доходовъ, опредѣленныхъ на содержаніе богоугоднаго заведенія, все, однимъ словомъ, что имѣло какое-нибудь отношеніе къ Пасторату или замку, облеклось въ глубочайшій трауръ, со включеніемъ сюда же гробовщика и двухъ дюжихъ факельщиковъ съ чорными креповыми бантами на шляпахъ съ широкими полями. Эффектъ при похоронахъ оказался поразительнымъ, но мы не станемъ распространяться обо всѣхъ персонажахъ, такъ-какъ имъ суждено играть нѣмую роль въ нашей драмѣ.

Ребекка отнюдь не думала скрывать своего прежняго положенія гувернантки при теперешнихъ золовкахъ. Она припомимла имъ этотъ фактъ съ добродушной откровенностью, распросила съ большою важностью объ ихъ настоящихъ занятіяхъ и успѣхахъ, и взаключеніе сказала, что она думала о нихъ каждый день, и всегда желала удостовѣриться въ благополучіи ихъ жизни. Въ самомъ дѣлѣ, слушая ее, никакъ нельзя было сомнѣваться, что она безпрестанно помышляла о своихъ бывшихъ ученицахъ, и принимала всегда живѣйшее участіе въ ихъ судьбѣ. Это по крайней мѣрѣ казалось совершенно очевиднымъ для леди Дженни и молодыхъ ея сестеръ.

— Она нисколько не перемѣнилась въ эти восемь лѣтъ, замѣтила миссъ Роза сестрѣ своей Фіалкѣ, когда онѣ приготовлялись къ обѣду.

— Эти рыжеволосыя женщины никогда не измѣняются, отвѣчала Фіалка.

— Ея волосы теперь гораздо темнѣе, чѣмъ тогда. Кажется, она подкрашиваетъ ихъ, сказала Роза. Воооще она пополнѣла, округлилась и ужасть какъ похорошѣла, добаввла миссъ Роза, которая сама этимъ временемъ черезчуръ пополнѣла и округлилась.

— По крайней мѣрѣ она не заносится, и помнитъ, что была гувернанткой, замѣтила миссъ Фіалка, намекая деликатнымъ образомъ, что гувернантки обязаны держаться въ приличномъ разстояніи отъ истинныхъ леди.

Миссъ Фіалка помнила очень хорошо, что она была внукой его высокопревосходительства, сэра Вальполя Кроли; и изъ памяти ея совершенно ускользнуло то маленькое обстоятельство, что мистеръ Досонъ, продавецъ желѣза въ Модбери, приходился ей дѣдушкой съ матерней стороны. Много на свѣтѣ благомыслящихъ особъ, у которыхъ память на эти вещи слишкомъ коротка.

— Быть не можетъ, чтобъ мать ея была танцовщицей, какъ утверждаютъ эти дѣвчонки изъ Пастората, сказала миссъ Фіалка.

— Во всякомъ случаѣ, она не виновата въ своемъ происхожденіи, замѣтила великодушно миссъ Роза, отличавшаяся, съ нѣкотораго времени, либеральнымъ образомъ мыслей. Я совершенно согласна съ братомъ, что мы обязаны быть внимательными къ Ребеккѣ, какъ къ члену нашей фамиліи. На тётку Бьютъ смотрѣть нечего: иное она говоритъ, и совсѣмъ иное дѣлаетъ. Мнѣ извѣстно заподлинно, что она хочетъ выдать Катю за Гупера, винопродавца изъ Модбери. На этихъ дняхъ она просила Гупера пріѣхать въ Пасторатъ. Тетушка Бьютъ — двуличная женщина,

— Интересно знать, уѣдетъ ли теперь леди Саутдаунъ, сказала Фіалка; — она, кажется, слишкомъ свысока посматриваетъ на мистриссъ Родонъ.

— Пусть уѣзжаетъ, тѣмъ лучше, отвѣчала сестра. Мнѣ ужь давно надоѣли эти «Восторгнутые Классы» и «Слѣпыя Прачки». Пусть уѣзжаетъ, туда и дорога.

Въ эту минуту раздался обѣденный звонокъ, и молодыя леди спустились внизъ, тщательно избѣгая въ галлереѣ того мѣста, гдѣ стоялъ извѣстный гробъ, охраняемый двумя факельщиками.

Но незадолго передъ обѣдомъ, леди Дженни повела Ребекку въ приготовленные для нея аппартаменты, которые, какъ и всѣ комнаты древняго замка, приняли значительно-улучшенный видъ порядка и комфорта впродолженіе кратковременнаго управленія Питта. Здѣсь леди Дженни пересмотрѣла скромные сундучки своей невѣстки, внесенные въ ея будуаръ и спальню, и помогла ей при снятіи дорожнаго туалета.

— Ахъ, какъ хотѣлось бы мнѣ идти въ дѣтскую и взглянуть на вашихъ милыхъ малютокъ! сказала мистриссъ Родонъ.

Обѣ леди посмотрѣли другъ на друга умилительными глазами, и обнявшись, пошли въ дѣтскую.

Оказалось, по словамъ Бекки, что четырехлѣтняя Матильда была самой очаровательной дѣвочкой, какую только свѣтъ производилъ, и еще не было въ мірѣ такого умнаго, прекраснаго, геніальнаго ребснка, какъ двухлѣтвій сынокъ леди Дженни, блѣдный, подслѣповатый и огромноголовый.

— Мнѣ кажется, что мама ужь слишкомъ часто даетъ ему лекарства, сказала леди Дженни со вздохомъ. Я думаю иной разъ, что намъ всѣмъ было бы лучше безъ лекарства. Питтъ даже увѣренъ въ этомъ.

И затѣмъ леди Дженни и ея вновь пріобрѣтенная подруга пустились въ медицинскую консультацію относительно врачеванія многоразличныхъ болѣзней, неизбѣжно сопряженныхъ съ возрастомъ дитяти — о чемъ, если не ошибаюсь, преимущественно любятъ разсуждать чадолюбивыя мамаши, и чуть-ли не всѣ женщины безъ всякихъ исключеній. Лѣтъ пятьдесятъ назадъ, писатель этой повѣсти, въ ту пору весьма интересный мальчикъ, удалился однажды послѣ обѣда на дамскую половину вмѣстѣ со всѣми прекрасными леди, и я отлично помню, что всѣ онѣ разсуждали тогда главнѣйшимъ образомъ о цѣленіи различныхъ недуговъ. Предложивъ недавно двумъ или тремъ изъ нихъ пару вопросовъ медицинскаго свойства, я убѣдился окончательно, что времена съ тѣхъ поръ не измѣнились въ этомъ отношеніи ни на волосъ. Пусть прекрасныя читательницы обратятъ свое внимавіе на этотъ пунктъ, когда сегодня вечеромъ онѣ оставятъ десертный столъ, и уйдутъ на свою половину, разсуждать о женскихь тайнахъ. Очень хорошо. Благодаря этой медицинской консультаціи, Бекки и леди Дженни, не больше какъ въ полчаса, сдѣлалисъ самыми искренними друзьями, и въ тотъ же вечеръ леди Дженяи объявила сэру Питту, что невѣстка ихъ — предобрѣйшее созданіе съ благороднымъ и благодарнымъ сердцемъ, проникнутымъ истинною любовью къ ближнимъ.

Завладѣвъ такимъ-образомъ, безъ малѣйшаго труда, нѣжною внимательностью дочери, неутомимая мистриссъ Бекки рѣшилась немедленно подвести подкопы подъ неприступную леди Саутдаунъ. Улучивъ удобную минуту остаться съ нею наединѣ, она вдругъ повела рѣчь насчетъ дѣтской, и объявила положительно, что ея собственный сынокъ былъ спасенъ — дѣйствительно спасенъ — посредствомъ каломели, тогда-какъ всѣ парижскіе доктора единодушно признали его неизлечимымъ. Замѣтивъ благопріятный результатъ этого маневра, Ребекка припомнила весьма-кстати, какъ часто она имѣла наслажденіе слышать о душевныхъ свойствахъ леди Саутдаунъ отъ ученѣйшаго и достопочтеннѣйшаго Лоренса Грилльса, начальника той самой капеллы, которую она посѣщала по воскресеньямъ. Она осмѣливалась питать надежду, что, при всей ея разсѣянности и свѣтскомъ легкомысліи, умъ ея и сердце еще не утратили способности къ серьезнымъ размышленіямъ о суетѣ мірской и непрочности земныхъ благъ. Она изобразила живѣйшнмй красками, сколько, въ этомъ отношеніи, одолжена была мистеру Кроли, настоящему владѣльцу усадьбы, и слегка коснулась интересной повѣсти изъ «Слѣпой Прачки», которую она читала съ душевнымъ умиленіемъ. Въ заключеніе, мистриссъ Бекки освѣдомилась о геніальной сочинительницѣ «Слѣпой Прачки», и съ восторгомъ узнала, что это была леди Эмилія Горнблауэръ, урожденная Саутдаунъ, пребывающая теперь въ городѣ Капѣ, гдѣ достойный супругъ ея питаетъ сильную надежду распространить общество Кувыркателей во всей Каффраріи.

Но вдовершеніе эффекта, мистриссъ Бекки, немедленно послѣ погребальной церемоніи, почувствовала сильную боль подъ ложечкой, и окончательно пріобрѣла благосклонность леди Саутдаунъ, когда обратилась къ ней за медицинскимъ совѣтомъ. Помощь оказана была съ рѣдкимъ великодушіемъ. Въ ночной кофтѣ и окутанная простыней, вдовствующая леди Саутдаунъ, какъ истинная леди Макбетъ, пришла ночью въ спальню Ребекки, съ пачкой эстетически-умозрительныхъ трактатовъ и микстурой собственнаго приготовленія, предлагая то и другое для физическаго и моральнаго врачеванія мистриссъ Родонъ.

Бекки съ жадностью приняла эстетически-умозрительные трактаты, и завязала продолжительную бесѣду о недужномъ состояніи души, надѣясь этимъ средствомъ спасти отъ врачеванія свое тѣло. Но когда эстетически-умозрительная бесѣда истощилась, леди Макбетъ не хотѣла выйдти изъ спальни, пока ея паціентка не опорожнитъ всей стклянки, и бѣдная мистриссъ Родонъ принуждена была, положивъ руку на сердце, проглотить всю жидкость передъ самымъ носомъ безпардонной мучительницы, которая наконецъ, съ благословеніемъ на устахъ, оставила свою жертву.

Микстура не доставила большого утѣшенія мистриссъ Бекки, и лицо ея подернулось довольно некрасивыми гримасами, когда пришелъ къ ней Родонъ, и услышалъ о томъ, что случилось. Онъ разразился самымъ громкимъ смѣхомъ, когда Бекки, съ обычнымъ остроуміемъ, изобразила передъ нимъ всѣ подробности пытки, которую она вытерпѣла отъ леди Саутдаунъ. читатель уже могъ замѣтить, что остроуміе и веселость не оставляли Ребекку даже въ самыхъ критическихъ случаяхъ ея жизни. Она готова была веселиться насчетъ собственнаго спокойствія и здоровья, лишь бы только доставить удовольствіе свогоіъ ближнмъ. Лордъ Стейнъ и молодой лордъ Саутдаунъ въ Лондонѣ вдоволь хохотали надъ этой исторіей, когда Родонъ и его супруга возвратились въ свою резиденцію на Курцонской улицѣ. Бекки съ рѣдкимъ совершенствомъ разыгрывала всю эту сцену. Она надѣвала кофту и ночной чепчикъ и, становясь среди комнаты, пускалась въ длинныя диссертаціи эстетически-умозрительнаго свойства, выхваляя притомъ чудодѣйственную силу микстуры съ такимъ удивительно-подражательнымъ искусствомъ, что зрителямъ казалось, будто они видятъ передъ собою вдовствующую леди Саутдаунъ съ ея огромнымъ римскимъ носомъ.

— Подайте намъ леди Саутдаунъ съ ея микстурой! крічали обыкновенно веселые джентльмены, посѣщавшіе гостиную мистриссъ Родонъ.

И сцена разыгрывалась вновь со всею художественною обстановкой. Такимъ-образомъ, вдовствующая леди Саутдаунъ, первый разъ въ своей жизни, сдѣлаласъ предметомъ веселой потѣхи между легкомысленной молодежью.

Сэръ Питтъ помнилъ очень хорошо, какое уваженіе питала къ нему Ребекка въ ту пору, когда была гувернанткой, и на этомъ основаніи онъ вовсе не имѣлъ противъ нея особеннаго предубѣжденія. Бракъ этотъ былъ, конечно, весьма дурно расчитанъ, и служилъ униженіемъ для всей фамиліи, но все же Родонъ измѣнился къ лучшему, и поведеніе его доказывало очевиднѣйшимъ образомъ, что жена имѣла на него благотворное вліяніе. Ктому же, развѣ этотъ бракъ не сопровождался выгодными послѣдствіями для самого сэра Питта? Хитрый дипломатъ улыбался внутренно, когда воображалъ, что одолженъ своимъ богатствомъ безумной женитьбѣ младшаго брата, и стало-быть ему по крайней мѣрѣ никакъ не слѣдуетъ возставать противъ этой женитьбы. Дальнѣйшее поведеніе Ребекки окончательно упрочило за ней благосклонность сэра Питта.

Мистрисс Родонъ начала съ того, что при всякомъ случаѣ превозносила до небесъ ораторское искуство сэра Питта, и дипломатъ, всегда влюбленный въ собственные таланты, полюбилъ ихъ еще больше, когда Ребекка указала на нихъ съ такой блистательной стороны. Невѣсткѣ своей мистриссъ Бекки изъяснила съ удовлетворительной отчетливостью, что бракъ ея съ Родономъ Кроли, собственно говоря, устроила мистриссъ Бьютъ Кроли, которая сама же послѣ съ такимъ ожесточеніемъ и безстыдствомъ нападала на Ребекку, изобрѣтая всякія клеветы и сплетни. Всему причиной была жадностъ мистриссъ Бьютъ, такъ-какъ она, женивъ Родона, надѣялась прибрать къ своимъ рукамъ имущество покойной миссъ Кроли.

— Ей удалось сдѣлать насъ нищими, говорила Ребекка съ видомъ рѣдкаго добродушія и преданности своей судьбѣ,— но могу ли я жаловаться на женщину, которая осчастливила меня однимъ изъ лучшихъ супруговъ въ мірѣ? Ктому же и то сказать: судьба, можетъ-быть, слишкомъ строго наказала ее за эту ненасытимую жадность; благодаря своимъ пронырствамъ, мистриссъ Бьютъ потеряла и тѣ деньги, на которыя расчитывала прежде нашей свадьбы. Мы бѣдны: конечно… бѣдны?! Ахъ, леди Дженни, что значитъ бѣдность для мужа и жены, которые любятъ другъ друга? Я привыкла къ бѣдности отъ пелёнокъ, и не могу нарадоваться съ своей стороны, что наслѣдство тетушки Матильды перешло въ самыя нѣдра фамиліи, которая съ такимъ великодушіемъ признаетъ меня своимъ членомъ. Я увѣрена, что сэръ Питтъ сдѣлаетъ изъ этихъ денегъ гораздо лучшее употребленіе, чѣмъ мой Родонъ.

Всѣ эти сентенціи, переданныя сэру Питту вѣрнѣйшею изъ женъ, естественнымъ образомъ усилили выгодное впечатлѣніе, произведенкое на него Ребеккой, усилили до такой степени, что на третій день послѣ похоронъ, когда всѣ члены благородной фамиліи присугствовали за параднымъ обѣдомъ, сэръ Питтъ Кроли, разрѣзывая дичь на президентскомъ мѣстѣ, сказалъ, дѣйствительно сказалъ, обращаясь къ мистриссъ Родонъ:

Любезная Ребекаа, могу ли я предложить вамъ крылышко.

И при этомъ воззваніи, глаза любезной Ребекки заискрились живѣйшимъ восторгомъ.

* * *

Солнце восходило и закатывалось своимъ обычнымъ чередомъ, часовой колоколъ на древней башнѣ аккуратно возвѣщалъ о времени ужиновъ и обѣдовъ, леди Саутдаунъ продолжала аккуратно вести корреспонденцію съ философами всѣхъ частей земного шара, и между-тѣмъ, какъ мистриссъ Родонъ приводила въ исполненіе свои замысловатые планы, а Питтъ Кроли устроивалъ погребальный церемоніялъ и другія важныя матеріи, соединенныя съ его достоинствомъ и будущимъ возвышеніемъ въ политическомъ мірѣ — тѣло покойнаго владѣтеля Королевиной усадьбы лежало въ комнатѣ, которую занималъ онъ, охраняемое денно и нощно степенными особами, опытными въ занятіяхъ этого рода. Двѣ или три сидѣлки, три или четыре факельщика — самые лучшіе факельщпки и сидѣлки, какихъ только можно было отыскать въ Саутамптонѣ — караулили по-очереди бренные останки баронета, сохраняя трагическое спокойствіе и важность, соотвѣтствующую торжественному случаю. Комната ключницы служила для нихъ мѣстомъ отдохновенія послѣ чередного караула, и здѣсь, въ свободные часы, они играли въ карты и пили шотландское пиво.

Члены семейства и вся прислуга, женская и мужская, держались въ отдаленіи отъ мрачнаго мѣста, гдѣ лежали кости благороднаго потомка древнихъ рыцарей, въ ожиданіи своего окончательнаго успокоенія подъ сводами фамильнаго склепа. никто не жалѣлъ о покойномъ баронетѣ, за исключеніемъ бѣдной женщины, надѣявшейся быть супругой и вдовой сэра Питта, и которая съ позоромъ была изгнана изъ замка, гдѣ такъ долго поддерживалась и распространялась ея власть надъ всей Королевиной усадьбой. Кромѣ этой женщины, да еще старой лягавой собаки, неизмѣнно сохранившей привязанность къ своему господину до послѣднихъ часовъ его жизни, старый джентльменъ не оставилъ послѣ себя ни одного живого существа, готоваго оросить искренними слезами его могилу. Семьдесять слишкомъ лѣтъ прожилъ онъ на землѣ, но не нажилъ ни одного истиннаго друга. Чему тутъ удивляться? Если бы даже лучшіе и добрѣйшіе изъ насъ, оставляя этотъ міръ, могли черезъ нѣсколько времени снова спуститься на землю для обозрѣнія житейскихъ треволненій — какъ изумились бы и вмѣстѣ огорчились бы при взглядѣ на своихъ друзей и знакомыхъ, которые продолжаютъ ликовать на подмосткахъ житейскаго базара, вовсе не думая объ отшедшемъ другѣ, какъ-будто никогда его и не было между ними! Забыли и сэра Питта, какъ забудутъ добрѣйшаго и лучшаго изъ насъ, только забыли пораньше одной недѣлей или, можетъ-быть, двумя.

Желающіе могутъ, если угодно; послѣдовать за останками баронета, въ его послѣднее жилище, куда былъ онъ отнесенъ въ назначенный день, при соблюденіи всѣхъ джентльменскихъ обрядовъ, изобрѣтенныхъ на этотъ случай. Члены фамиліи потянулись въ чорныхъ каретахъ, и у каждаго изъ ныхъ былъ приставленъ къ розовому носу бѣленькій платочекъ, готовый отереть слезы, еслибы, сверхъ чаянія, онѣ полились изъ глазъ. Гробовщикъ и факельщики выступили чинно и плавно, потряхивая своими траурными головами. Главнѣйшіе фермеры тоже облеклись въ трауръ, изъ желанія угодить своему новому владѣльцу. Сосѣди-помѣщики выслали свои кареты, пустыя, но траурныя, дополнявшія какъ-нельзя лучше этотъ торжественный поѣздъ, растянувшійся на цѣлую милю. Пасторъ произнесъ приличную рѣчь на тэму: «Возлюбленный братъ нашъ скончался».

О, суета суетъ и всяческая суета! Пока лежитъ передъ нами тѣло нашего собрата, мы окружаемъ его всѣми вымыслами тщеславія, пышности, блеска, кладемъ его на богатѣйшія дроги, заколачиваемъ гробъ вызолоченными гвоздями, опускаемъ его въ землю, и ставимъ надъ могилой камень, весь испещренный надписями. Викарій достопочтеннаго Бьюта — красивый молодой человѣкъ, только-что окончившій курсъ въ Оксфордскомъ университетѣ, и сэръ Питтъ Кроли, сочинили вдвоемъ латинскую эпитафію съ исчисленіемъ всѣхъ заслугъ и достоинствъ покойнаго бароцета. Притомъ викарій произнесъ классическую рѣчь, гдѣ краснорѣчивымъ образомъ увѣщевалъ своихъ слушателей не предаваться глубокой скорби, и намекнунъ, въ отборныхъ выраженіяхъ, что всѣмъ намъ, рано или поздно, суждено пройдти черезъ тѣ мрачныя и таинственныя врата, которыя только-что захлопнулись за бренными останками оплакиваемаго собрата.

И все тутъ. Фермеры разбрелись по домамъ, или поскакали на своихъ лошадяхъ въ ближайшіе трактиры и распивочныя лавочки. Кучера джентльменскихъ экипажей перекусили на кухнѣ древняго замка, и удалились восвояси. Факельщики поспѣшили уложить, куда слѣдуетъ, веревки, бархатъ, лопаты, страусовыя перья и другія статьи погребальной церемоніи: потомъ они сѣли на дроги и поскакали въ Саутамптонъ. Лица ихъ приняли обычное выраженіе беззаботнаго веселья, лошади пріободрились, и скоро вся эта артель остановилась у трактира, откуда вынесли имъ оловяныя кружки, ярко блиставшія подъ вліяніемъ солнечныхъ лучей. Кресла сэра Питта перекатились въ сарай, куда побрела и старая лягавая собака, испуская жалобный вой, сдѣлавшійся такимъ-образомъ единственнымъ звукомъ скорби, огласившимъ джентльменскій дворъ Королевиной усадьбы, гдѣ покойный баронетъ хозяйничалъ лѣтъ шестьдесятъ.

* * *

Дичи всякаго рода, куропатокъ въ особенности, водилось многое множество на Королевиной усадъбѣ, и такъ-какъ всякой порядочный джентльменъ считаетъ за особенную честь и славу быть искуснымъ спортсменомъ, то нечего тутъ удивляться, если сэръ Питтъ Кроли, пооправившійся отъ первыхъ порывовъ грусти, сталъ выѣзжать въ чистое поле на охоту въ бѣлой шляпѣ, украшенной крепомъ. Взглядъ на плодородныя золотистыя поля, созрѣвшія жатвы, теперь составлявшія неотъемлемую его собственность, преисполняли тайною радостію чувствительное сердце дипломата. Иной разъ, руководимый чувствомъ смиренія, онъ не бралъ съ собой ружья, и выходилъ просто съ бамбуковой тростью. Родонъ и смотрители полей шли съ нимъ рядомъ. Деньги Питта и земля его производили оглушающее вліяніе на его младшаго брата. Безкопеечный полковникъ оказывалъ теперь величайшее почтеніе къ представителю фамиліи, и уже не презиралъ болѣе молокососа Питта. Родонъ съ участіемъ выслушивалъ проекты сэра Питта относительно засѣва полей и осушенія болотъ, предлагалъ свои собственные совѣты относительно содержанія конюшень, вызывался ѣхать въ Модбери за покупкой верховой лошади для леди Дженни, брался объѣздить ее самъ, и проч, и проч. Словомъ, буйный и безпардонный Родонъ Кроли сдѣлался самымъ степеннымъ и смиреннымъ младшимъ братомъ. Изъ Лондона между-тѣмъ миссъ Бриггсъ сообщала ему постоянные и подробные бюллетени относительно маленькаго Родона, который, впрочемъ, регулярно отправлялъ и собственноручныя посланія къ папашѣ. «Я совершенно здоров, писалъ Родя. Ты, папаша, надѣюсь, совершенно здоровъ. Маменька, надѣюсь, совершенно здорова. Пони совершенно здоровъ. Грэй беретъ меня гулять въ паркъ. Я умѣю скакать. Я встрѣтилъ опять мальчика, котораго мы прежде встрѣтили съ тобой, папаша. Онъ заплакалъ, когда поскакалъ. А я не плачу». Родонъ читалъ эти письма своему брату и невѣсткѣ, приходившей отъ нихъ въ восторгъ. Баронетъ обѣщался озаботиться насчетъ содержанія племянника въ училищѣ, а великодушная леди Дженни дала Ребеккѣ банковый билетъ, съ тѣмъ, чтобы она купила какой-нибудь подарокъ маленькому Родѣ.

День проходилъ за днемъ, и наши дамы на Королевиной усадьбѣ проводили свою жизнь въ тѣхъ мирныхъ занятіяхъ и забавахъ, которыми вообще продовольствуется женскій полъ, проживающій въ деревнѣ или на дачѣ. Колокола звонили и перезванивали, давая знать, кому слѣдуетъ, что наступило время обѣда, ужина, молитвы. Молодыя леди, каждое утро передъ завтракомъ, упражнялись на фортепьяно, пользуясь наставленіями и совѣтами мистриссъ Бекки. Затѣмъ, обувшись въ толстые, непромокаемые башмаки, онѣ выходили въ паркъ, въ рощу, или иногда совершали путешествія въ деревню и посѣщали крестьянскія хижины, предлагая бѣднымъ паціентамъ микстуру, порошки и маленькія книжечки по рецепту леди Саутдаунъ. Вдовствующая леди между-тѣмъ разъѣзжала въ своей одноколкѣ вмѣстѣ съ мистриссъ Бекки, которая слушала ея поучительную бесѣду съ ревностнымъ вниманіемъ новообращенной прозелитки. По вечерамъ, окруженная членами всей фамиліи, она пѣла ораторіи Генделя и Гайдна, или вышивала по канвѣ, какъ-будто судьба предназначила ее для безпрерывнаго труда и, покорная этому назначенію, она будетъ нести тихій и скромный образъ жизни до глубочайшей старости, когда снизойдетъ она въ могилу, оплакиваемая своими безчисленными друзьями… Увы! Знала мистриссъ Бекки, что за воротами Королевиной усадьбы, вновь откроется для нея Базаръ Житейской Суеты съ его безконечными заботами, интригами, сплетнями, планами и… нищетой, которая ожидаетъ ее въ Курцонской улицѣ, что на Майской ярмаркѣ, въ домѣ мелочнаго лавочника Реггльса.

— Кажется нѣтъ никакого труда быть женою помѣщика-джентльмена, думала Ребекка. Вѣроятно я съумѣла бы разыграть роль добрѣйшей женщины при пяти тысячахъ фунтовъ годоваго дохода. Не нужно особенной хитрости ухаживать за дѣтьми и собирать абрикосы въ оранжереяхъ. Я съумѣла бы поливать цвѣты въ куртинахъ, или срывать желтыя листья съ гераніума. Съумѣла бы разспрашивать старухъ о ихъ ревматизмахъ, и заказывать супъ въ полкроны для бѣдняка. Убытка тутъ не было бы изъ пяти тысячь дохода. Съумѣла бы я ѣздить миль за десять на провинціальные обѣды, и щеголять прошлогодними модами въ кругу этихъ незатѣйливыхъ леди. Съумѣла бы я и расплачиваться со всѣми, еслибъ только были у меня деньги. Съумѣла бы… но вѣдь это, кажется, и все, чѣмъ гордятся здѣшніе джентльмены и леди. Они смотрятъ съ высока на насъ, горемычныхъ бѣдняковъ, и воображаютъ, что оказываютъ великое благодѣяніе, какъ-скоро даютъ какой-нибудь пятифунтовый билетикъ нашимъ дѣтямъ…

И кто знаетъ, что всѣ эти умозрѣнія Ребекки…

Позвольте, однакожь, мнѣ пришла въ голову остроумная мысль одного древнѣйшаго японскаго философа, который, бывъ нѣсколько десятилѣтій погруженъ въ созерцаніе человѣческой природы, замѣтилъ весьма справедливо, что «всѣ мы — люди, всѣ — человѣки», — и эту самую сентенцію, какъ вы знаете, старинный нашъ знакомый, Терренцій, перевелъ на свой языкъ такимъ-образомъ: «homo sum, et nihil humani а me alienum esse pulo». Ha что, черезъ нѣсколько вѣковъ, послѣдовалъ и комментарій римскаго философа, Сенеки, въ такомъ тонѣ: «omnia vitiorum genera paupertas ac miseria pariunt, et»… Люблю латинскія цитаты; но еще больше люблю точки, и сейчасъ же, съ вашего позволенія, поставлю цѣлую строку точекъ въ такомъ порядкѣ:. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Всѣ старыя убѣжища, старыя поля и лѣса, кустарники, рощи, пруды и сады, комнаты стариннаго дома, гдѣ она провела пару годовъ, лѣтъ за семь передъ этимъ, все было изслѣдовано и разсмотрѣно проницательными глазками мистриссъ Бекки. Тогда она была молода, то-есть, говоря сравнительно; потому-что, въ строгомъ смыслѣ, она не могла припомнить, была ли когда-нибудь молода. Всѣ тогдашнія мысли и чувства живо опять обрисовались въ ея маленькой головкѣ, и она сравнивала ихъ съ теперешними мыслями и чувствами послѣ семи лѣтъ, проведенныхъ ею въ шумномъ кругу свѣта, среди великихъ людей и различныхъ націй. О, какъ возвысилась она надъ своей первоначальной, скромной долей!

— Я умна, тогда-какъ почти всѣ другіе люди — безмозглые дураки: вотъ чему обязана я своимъ возвышеніемъ въ свѣтѣ, думала мистриссъ Бекки. Я не могу отступить назадъ, и вновь прійдти въ соприкосновеніе съ тѣми людьми, которыхъ, бывало, встрѣчала въ мастерской своего отца. Экипажи лордовъ стоятъ у моего подъѣзда, и въ моей гостиной рисуются джентльмены съ подвязками и звѣздами: что жь можетъ быть общаго между мною и бѣдными артистами съ негодными пачками табаку въ своихъ карманахъ? Мужъ мой — джентльменъ; и графская дочь называетъ меня сестрой въ томъ самомъ домѣ, гдѣ, за нѣсколько лѣтъ, я была немногимъ выше обыкновенной служанки. Что жь? Во сколько кратъ, на самомъ дѣлѣ, положеніе мое въ свѣтѣ улучшилось противъ тѣхъ давно-прошедшихъ годовъ, когда была я дочерью бѣднаго живописца, и обманывала какого-нибудь мелочнаго лавочника изъ-за куска сахара и двухъ золотниковъ чаю? Лучше ли я обставлена теперь въ домашнемъ быту? Я ни въ какомъ случаѣ не могла быть бѣднѣе, сдѣлавшись женою Франциска, который такъ любилъ меня, бѣдняга! И право, я не задумалась бы ни на секунду промѣнять это положеніе и всѣхъ своихъ родственниковъ на какіе-нибудь тридцать тысячь франковъ, положенныхъ въ банкъ за три процента.

О чемъ бы ни думала мистриссъ Бекки, результатъ ея размышленій всегда былъ одинъ и тотъ же, и она отлично понимала, что деньги, и только деньги, могутъ служить для нея якоремъ надежды на широкой дорогѣ житейскихъ суетъ и треволненій.

Быть-можетъ въ ея голову западала когда-нибудь мысль, что довольство скромной долей, покорность судьбѣ и честное исполненіе своихъ обязаныостей, скорѣе и дѣйствительнѣе привели бы ее къ истинному счастью, чѣмъ тотъ окольный путь, по которому она стремилась къ достиженію своихъ цѣлей; но если точно мысли этого рода возникали въ ея мозгу, она старалась всегда обходить ихъ съ тою безпокойною заботливостію, съ какою дѣти на Королевиной усадьбѣ обходили комнату, гдѣ лежалъ трупъ ихъ отца. Притомъ видѣла мистриссъ Бекки, что она зашла уже слишкомъ далеко. Совѣсть, конечно, тревожила ее по временамъ; но всѣмъ и каждому извѣстно, какъ легко особы извѣстнаго сорта подавляютъ въ себѣ это чувство. Страхъ стыда, позора или наказанія, дѣйствуетъ на нихъ въ тысячу разъ сильнѣе, чѣмъ сознаніе нравственнаго униженія своей натуры.

Само-собою разумѣется, что, впродолженіе своего пребыванія на Королевиной усадьбѣ, мистриссъ Бекки вошла въ самыя дружелюбныя сношенія со всѣми членами благороднаго семейства. Леди Дженни и супрутъ ея, прощаясь съ нашей героиней, спѣшили выразить искреннія чувства родственной любви и пріязни. Съ удовольствіемъ разсуждали они о томъ счастливомъ времени, когда будетъ вновь отстроенъ и украшенъ ихъ прадѣдовскій домъ на Гигантской улицѣ, въ Лондонѣ, гдѣ они чаще и чаще будутъ видѣться съ мистриссъ Родонъ. Леди Саутдаунъ снабдила ее значительнымъ количествомъ порошковъ и микстуръ собственнаго приготовлепія, и вручила ей рекомендательное письмо къ достопочтенному Лоренсу Грилльсу. Питтъ приказалъ заложить четверню лошадей въ фамильную карету, и проводилъ ихъ до Модбери, куда заранѣе была отправлена телѣга, нагруженная дичью и дорожными вещами мистриссъ Родонъ.

— Какъ вы будете счастливы при свиданіи съ своимъ малюткой! сказала леди Кроли, прощаясь окончательно съ своей милой сестрицей.

— О, да, неизмѣримо счастлива! отвѣчала Ребекка, возводя къ облакамъ свои зеленые глазки.

Она была неизмѣримо счастлива при мысли, что оставляетъ наконецъ это мѣсто, но ей въ то же время не совсѣмъ хотѣлось ѣхать и въ Лондонъ. Королевина усадьба, нечего и говорить, глупа до пошлости и скучна какъ-нельзя больше; но все же воздухъ тамъ почище той атмосферы, въ которой привыкла дышать мистриссъ Родонъ. Нѣтъ только ни одного умнаго человѣка, за то всѣ были добры и ласковы къ ней.

— О, еслибъ въ самомъ дѣлѣ пріобрѣсть какъ-нибудь тысячи три фунтовъ годоваго дохода! воскликнула Ребекка въ глубинѣ своей души. И мысль эта не оставляла ея во всю дорогу.

Лондонскіе фонарики засверкали привѣтливымъ свѣтомъ, когда наши путешественники пріѣхали въ Пиккадилли; миссъ Бриггсъ развела великолѣпный огонь въ джентльменскомъ домикѣ на Курцон-Стритѣ, и маленькій Родонъ, выскочившій изъ постели, радушно поздравлялъ папашу и мамашу съ благополучнымъ возвращеніемъ домой.

ГЛАВА XXI

Рѣчь пойдетъ о фамиліи Осборновъ

Много утекло воды съ той поры, какъ мы видѣли въ послѣдній разъ мистера Осборна-старшаго на Россель-Скверѣ. Никакъ нельзя сказать, чтобъ все это время онъ былъ счастливѣйшимъ изъ смертныхъ. Случились нѣкоторыя событія, имѣвшія одуряющее вліяніе на его характеръ и, что всего хуже, старикъ во многихъ случаяхъ, не могъ дѣйствовать такъ, какъ ему хотѣлось. Мистеръ Осборнъ, даже въ лучшее время жизни, не могъ терпѣть равнодушно противорѣчія своимъ, основательно обдуманнымъ, желаніямъ и планамъ; но тѣмъ больше сопротивленія этого рода раздражали его теперь, когда подагра, старость, одиночество, неудачи, обманутыя надежды совокупно тяготѣли надъ его головою. Его густые, черные волосы посѣдѣли какъ лунь вскорѣ послѣ смерти сына; лицо его побагровѣло, и руки стали дрожать больше и больше, когда онъ наливалъ себѣ стаканъ портвейна. Конторщикамъ въ Сити не было отъ него житья, и члены его собственнаго семейства разстались, повидимому, однажды навсегда съ своимъ счастьемъ.

Пусть у мистриссъ Бекки не было тридцати тысячь фунтовъ; но я крайне сомнѣваюсь, согласилась ли бы она промѣнять свою бѣдность и смѣлыя надежды на огромный капиталъ мистера Осборна и этотъ страшный мракъ, облегавшій стѣны его дома на Россель-Скверѣ. Онъ вздумалъ, на старости лѣтъ, предложить свою руку миссъ Шварцъ; но предложеніе съ презрѣніемъ было отвергнуто партизанами этой леди, которые выдали ее за молодаго джентльмена изъ Шотландіи. Въ молодости мистеръ Осборнъ женился на женщинѣ изъ низшаго круга, за что и преслѣдовалъ ее до могилы; но не было теперь, въ джентльменскомъ кругу, невѣсты по его вкусу. Тѣмъ сильнѣе и рѣшительнѣе распространилъ онъ свою команду надъ незамужнею дочерью. Были у ней щегольская коляска, чудесныя лошади, и миссъ Осборнъ занимала первое мѣсто за столомъ, нагруженнымъ золотомъ, серебромъ, фарфоромъ. Была у ней вексельная книга на банкировъ, ливрейный лакей сопровождалъ ее въ прогулкахъ, неограниченнымъ кредитомъ пользовалась она въ магазинахъ и у всѣхъ купцовъ, которые встрѣчали ее не иначе, какъ съ низкими поклонами и глубочайшимъ почтеніемъ, какъ подобаетъ встрѣчать единственную наслѣдницу богатой фирмы. Но не была счастлива миссъ Осборнъ. Пріемыши въ воспитательномъ домѣ, подметайки на перекресткахъ [3], бѣднѣйшія судомойки на кухняхъ, были счастливѣйшими созданіями въ-сравненіи съ этой злополучной и уже довольно пожилою леди.

Фредерикъ Буллокъ, дворянинъ, изъ банкирскаго дома «Буллокъ, Гулькеръ и Компанія», женился наконецъ на Мери Осборнъ, хотя этой свадьбѣ предшествовали нѣкоторыя затрудненія и неудовольствія со стороны жениха, такъ-какъ мистеръ Джорджъ скончался, и отецъ еще при жизни лишилъ его наслѣдства, то господинъ Фредерикъ Буллокъ весьма основательно предъявилъ свое требованіе на цѣлую половину собственности тестя, «а иначе», говорилъ онъ, «имъ не видать меня, какъ своихъ ушей». На это мистеръ Осборнъ еще основательнѣе замѣтилъ, что Фредерикъ обѣщался взять его дочь только съ двадцатью тысячами фунтовъ, и что, слѣдовательно, онъ, Осборнъ, не прибавитъ больше ни одного шиллинга.

— Если хочетъ брать, пусть беретъ, сказалъ старикъ, а если не хочетъ, пусть убирается къ чорту на кулички.

Фредерикъ, обманутый въ своихъ блистательныхъ ожиданіяхъ, говорилъ своимъ пріятелямъ, что «старый торгашъ» надулъ его самымъ безсовѣстнымъ образомъ, и нѣсколько времени показывалъ видъ, что хочетъ отстать отъ своей невѣеты. Мистеръ Осборнъ прекратилъ всякія сношенія съ банкирскимъ домомъ, пошелъ на биржу съ хлыстикомъ въ рукахъ, и объявилъ торжественно, что у него есть намѣреніе перепоясать спину одного негодяя, котораго, однакожь, онъ не назвалъ въ присутствіи купцовъ.

Пока между-тѣмъ длились всѣ эти переговоры, Дженни Осборнъ старалась, по мѣрѣ возможности и силъ, утѣшить сестру свою, Марію.

— Я всегда говорила тебѣ, Мери, сказала Дженни съ видомъ искренняго соболѣзнованія, что онъ любитъ не тебя собственно, а твои деньги.

— Все же онъ выбралъ меня и мой деньги, сестрица; но ему не приходило въ голову выбрать тебя итвои деньги, отвѣчала Мери, забрасывая голову назадъ.

Однакожь разрывъ былъ только временной. Мистеръ Буллокъ-старшій и вся компанія богатой фирмы уоѣдили молодаго Фредерика взять Мери и съ двадцатью тысячами, принимая въ сообраніеніе, что, послѣ смерти Осборна, можно разсчитывать и на дальнѣйшее раздѣленіе его собственности, особенно, если миссъ Дженни состарѣется незамужней дѣвицей. Фредерикъ поколебался, спасовалъ (употребляя его собственное выраженіе), махнулъ рукой и послалъ старика Гулькера съ мирными предложеніями на Россель-Скверъ. Было объяснено, какъ слѣдуетъ, что женихъ и не думалъ отказываться отъ своей прекрасной невѣсты, а всѣ недоразумѣнія произошли только отъ его упрямаго отца. Мистеръ Осборнъ нашелъ такое извиненіе весьма неудовлетворительнымъ; но что тутъ прикажете дѣлать? Гулькеръ и Буллокъ — настоящіе тузы между купцами въ Сити, и всѣмъ притомъ извѣстно, что они стоятъ на короткой ногѣ съ весьма многими «набобами» Вест-Эндской стороны. Что-нибудь да значитъ для стараго джентльмена, если ему можно будетъ сказать о своемъ зятѣ: «Сынъ мой, сэръ, одинъ изъ главнѣйшихъ партнёровъ Гулькера, Буллока и Компаніи, сэръ. Кузина моей дочери — леди Мери Манго, сэръ, дочь высокороднѣйшаго лорда Кастельмаульди, сэръ.» И умственный взоръ мистера Осборна узрѣлъ, въ одно мгновеніе, всѣхъ знаменитѣйшихъ набобовъ, которые жмутъ ему руку и. посѣщаютъ его домъ. Поэтому онъ простилъ молодаго Буллока безъ всякихъ затрудненій, и свадьба совершилась въ назначенный день.

Родственники жениха, жившіе недалеко отъ Гановер-Сквера, дали великолѣпный, истинно-джентльменскій завтракъ по поводу окончательнаго заключенія контракта. Всѣ тузы изъ Сити, и всѣ набобы изъ Вест-Энда, получили приглашеніе и подписали свои имена въ извѣстной книгѣ. Были здѣсь господинъ Манго и леди Мери Манго. Юныя ихъ дщери: Гвендолина и Гвиневра Манго, съ благосклоннымъ великодушіемъ заняли мѣста невѣстиныхъ подругъ. Были тутъ драгунскій полковникъ Блюдайеръ изъ знаменитаго дома братьевъ Блюдайеръ, двоюродный братъ жениха, и высокопочтенная его супруга, мистриссъ Блюдайеръ. Были тутъ: высокороднѣйшій Георгій Баультеръ, сынъ лорда Леванта, и супруга его, урожденная миссъ Манго. Были тутъ высокостепеннѣйшій Джемсъ Мак-Муллъ и супруга его, мистриссъ Мак-Муллъ, урожденная миссъ Шварцъ. Были тутъ и многіе другіе, все тузы и набобы, лорды и миледи, которыхъ бракосочетаніе въ свое время совершилось въ модной Ломбардской улицѣ.

Новобрачные имѣли свои собственный домъ на Берклейскомъ-Скверѣ, и свою собственную дачу въ Рочемптонѣ между лѣтними резиденціями банкировъ. Всѣ дамы изъ фамиліи Буллока, Гулькера и Компаніи были вообще того мнѣнія, что молодой Фредерикъ сдѣлалъ mésalliance, и что вообще дочь ничтожнаго купца ему не пара. На этомъ основаніи, юная мистриссъ Мери, руководимая джентльменскими чувствами, составила, съ большою осторожностью, свой визитный реестръ; и рѣшилась посѣщать или принимать какъ-можно рѣже членовъ своей бывшей фамиліи на Россель-Скверѣ.

Но вы жестоко ошибетесь, если подумаете, что молодая мистриссъ Буллокъ рѣшилась окончательно прервать всякія сношенія съ старымъ джентльменомъ, отъ котораго современемъ можно будетъ вытянуть еще нѣсколько десятковъ тысячь фунтовъ. Фредерикъ Буллокъ былъ слишкомъ уменъ, чтобъ допустить свою жену до такого сумасбродства. Но, къ несчастью, юная супруга неспособна была скрывать своихъ чувствъ, и настряпала множество непростительныхъ промаховъ, которыхъ не могъ предвидѣть опытный мужъ. Приглашая отца и сестру на свои третьестепенные вечера, она вела себя очень гордо и очень холодно въ отношеніи къ нимъ, и притомъ намекнула мистеру Осборну, чтобъ онъ постарался оставить этотъ негодный Россель-Скверъ, гдѣ никакъ не слѣдуетъ жить порядочному джентльмену. Этой послѣдней выходкой мистриссъ Мери совершенно испортила политику своего супруга, и надежда ея на полученіе дальнѣйшаго наслѣдства погибла однажды навсегда. — Вотъ что! для насъ ужь теперь ни по чемъ старый отцовскій домъ на Россель-Скверѣ! Ай-да мистриссъ Мери! говорилъ старый джентльменъ, барабаня по стеклу кареты, когда онъ и дочь его возвращались однажды домой послѣ званаго обѣда у мистриссъ Фредерикъ Буллокъ. Прошу покорно? Она зазываетъ къ себѣ отца и сестру на другой или на третій день послѣ этихъ парадныхъ обѣдовъ, гдѣ тамъ сидятъ у нея все лорды и леди, все графы, да князья! А мы-то что такое? Развѣ нужны намъ ея объѣдки, что-ли? Развѣ не видалъ я этихъ купчишекъ, что-ли, съ которыми они вздумали угощать своего отца? И ужъ мы недостойны, стало-бытъ, сидѣть рядомъ съ этими высокопочтенными господами? высокопочтенными?! Я самъ негоціантъ великобританскій. Лорды — да, нечего сказать, видѣлъ я, какъ на этихъ ея суареяхь одинъ господинъ разговаривалъ съ канальей-скрипачемъ, котораго я не пустилъ бы и въ лакейскую къ себѣ. Будутъ ли они ѣздить къ намъ на Россель-Скверъ? Посмотримъ. Поглядимъ. Нѣтъ, мое винцо-то почище этой кислятины, что подается тамъ у нихъ на этихъ чопорныхъ обѣдахъ. Да ужь коль на то пошло, я пугну ихъ за столомъ цѣлыми слитками золота и серебра… Эй, ты Джемсъ! Ступай скорѣе! Мы поторопливаемся въ свой домишко на Россель-Скверѣ… Ха, ха, ха!

И продолжая закатываться сердитымъ и презрительнымъ смѣхомъ, мистеръ Осборнъ забился въ уголъ кареты. Должно замѣтить, что старый джентльменъ уже давно привыкъ утѣшать себя полнымъ и подробнымъ исчисленіемъ своихъ собственныхъ заслугъ. Дженни Осборнъ соглашалась на этотъ счетъ, во всѣхъ пунктахъ, съ мнѣніями старика-отца, и поведеніе замужней сестры ей совершенно не нравилось.

Когда родился первенецъ у мистриссъ Фредерикъ, сынъ и наслѣдникъ, по имени Фредерикъ-Августъ-Говардъ-Стэнли-Девроксъ Буллокъ, старика Осборна пригласили на крестины, въ крестные отцы. Онъ послалъ новорожденному золотой кубокъ со вложеніемъ двадцати гиней для кормилицы, и отказался ѣхать на крестины.

— Этого не дастъ имъ тамъ ни одинъ лордъ — ужь могу поручиться, сказалъ мистеръ Осборнъ. Пусть ихъ облизываются. Намъ хорошо и на Россель-Скверѣ.

Но какъ бы то ни было, великолѣпный блескъ подарка доставилъ большое удовольствіе дому Буллока. Мери убѣдилась, что отецъ еще любитъ ее какъ-нельзя больше. и господинъ Фредерикъ Буллокъ возъимѣлъ твердую увѣренность, что юный сынъ его и наслѣдникъ можетъ разсчитывать на карманъ своего дѣда.

Легко представить сердечную муку, съ какою миссъ Осборнъ, прозябающая въ своемъ уединеніи на Россель-Скверѣ, читала газету «Morning-Post», гдѣ весьма часто встрѣчалось имя ея сестры въ статьяхъ, подъ заглавіемъ: «фешонэбльныя собранія». Изъ этихъ только статей пожилая дѣвица имѣла случай узнавать, въ какомъ костюмѣ, тамъ-то и тамъ-то, была ея сестра, представляемая всюду своей свекровью, леди Фредерикою Буллокъ. Жизнь самой миссъ Дженни, какъ мы уже намекнули, была совершенно лишена такого величія и блеска. Это было, въ нѣкоторомъ смыслѣ, страшное существованіе. Въ зимніе дни миссъ Дженни принуждена была вставать передъ разсвѣтомъ, и готовить завтракъ для суроваго старика, готоваго перевернуть вверхъ дномъ цѣлый домъ, какъ-скоро не подавали ему чаю въ половинѣ десятаго. Она сидѣла молча насупротивъ него, прислушиваясь къ шипѣнью чайника, и смотрѣла съ содроганіемъ, какъ почтенный родитель читалъ утренннюю газету, и кушалъ обыкновенную порцію бутербродтовъ, подаваемыхъ къ чаю. Въ половинѣ десятаго онъ вставалъ и уѣзжалъ въ Сити. Миссъ Дженни оставалась одна, свободная располагать своимъ временемъ до обѣда, какъ ей угодно. По обыкновенію, она спускалась въ кухню на нѣсколько минутъ и бранила служанокъ; затѣмъ поднималась наверхъ и дѣлала свои туалетъ. Часто выѣзжала она въ магазины для покупокъ, или оставляла свои визитныя карточки у подъѣзда богатѣйшихъ домовъ въ Сити; но всего чаще сидѣла она въ парадной гостиной, ожидая гостей, и вышивая огромный коверъ у камина на софѣ, насупротивъ стѣнныхъ часовъ, надъ поверхностію которыхъ теперь, какъ и всегда, совершалось жертвоприношеніе древней Гречанки. Большое зеркало подъ каминной полкой, параллельное другому, еще большему, на противоположномъ концѣ комнаты, отражало и какъ-то страннымъ образомъ увеличивало огромную люстру на потолкѣ, завернутую въ чехолъ изъ голландскаго полотна. Случалось — довольно, впрочемъ, рѣдко — что миссъ Дженни снимала клеенку съ большаго ройяля, и пыталась припомнить свои любимыя пьесы, но звуки инструмента распространяли жалобное и печальное эхо по всему опустѣлому дому. Портретъ Джорджа былъ снятъ и отнесенъ въ кладовую на чердакъ. Имя покойника никогда не произносилось между дочерью и отцомъ; но оба они знали инстинктивно, что думаютъ о немъ, и притомъ весьма нерѣдко.

Къ пяти часамъ мистеръ Осборнъ возвращался домой, и ровно въ пять, онъ и миссъ Дженни садились за столъ. Глубокое молчаніе, господствовавшее за трапезой, изрѣдка прерывалось только ворчаньемъ мистера Осборна на кухарку. Два или три раза въ мѣсяцъ обѣдали на Россель-Скверѣ пріятели негоціанта, люди старые, какъ онъ, и степенные, подобно ему. То были: докторъ Гульпъ и супруга его изъ Блумсберійскаго Сквера; старикъ Фраузеръ, стряпчій изъ Бедфордскаго Ряда, великій джентльменъ, знакомый, по обязаныостямъ своего званія, со многими набобами Вест-Энда; старый полковникъ Ливерморъ, изъ бомбейской арміи, и супруга его, мистриссъ Ливерморъ, изъ Верхняго Бедфордскаго Ряда; старый сержантъ Тоффи, и супруга его, мистриссъ Тоффи, и, наконецъ, повременамъ, старикъ сэръ Томасъ Коффимъ и супруга его, леди Коффинъ, изъ Бедфордскаго Сквера. Сэръ Томасъ занималъ одно изъ высшихъ мѣстъ въ уголовномъ судѣ, и буфетчикъ получилъ приказаніе подавать къ столу особый сортъ портвейна, какъ-скоро онъ обѣдалъ на Россель-Скверѣ.

Всѣ эти господа давали въ свою очередь столько же пышные и чинные обѣды для мистера Осборна, Послѣ стола, они обыкновенно сидѣли за дессертомъ, выпивая каждый опредѣленную порцію вина, и потомъ уходили наверхъ въ гостиную играть въ вистъ. Въ половинѣ десятаго оканчивался вистъ, утомительный, скучный, однообразный, и каждый убирался восвояси. Весьма многіе богатые джентльмены, которымъ обыкновенно мы, pauvres diables, завидуемъ отъ чистаго сердца, ведутъ такой точно образъ жизни. Дженни Осборнъ рѣдко встрѣчала мужчину моложе шестидесяти лѣтъ, и въ общество отца ея допускался всего одинъ только холостякъ, домовый докторъ на Россель-Скверѣ.

Я не скажу, чтобъ ужь рѣшительно никакое событіе не возмущало монотонности этого страшнаго существованія на Россель-Скверѣ. Былъ одинъ секретъ въ жизни бѣдной Дженни, чрезвычайно встревожившій ея отца. Тайна эта имѣла отношеніе къ миссъ Виртъ, долговязой гувернанткѣ, у которой былъ двоюродный братецъ, художникъ, мистеръ Сми, знаменитый ныньче Royal Artist и портретный живописецъ, но въ ту пору пробивавшійся рисовальными уроками, которые преимущественно давалъ онъ моднымъ леди. Ныньче мистеръ Сми совсѣмъ забылъ дорогу на Россель-Скверъ; но въ 1818 году онъ путешествовалъ туда съ особеннымъ удовольствіемъ, когда миссъ Осборнъ училась у него живописи.

Мистеръ Сми, ученикъ горемычнаго Шарпа, живописца-забулдыги, одареннаго, однакожь, великимъ талантомъ и совершеннымъ знаніемъ своего искусства — мистеръ Сми, отрекомендованный своей кузиной на Россель-Скверъ, благополучно далъ пять или шесть уроковъ, и потомъ злосчастно влюбился въ свою ученицу, миссъ Осборнъ, которой сердце и рука все еще оставались свободными послѣ многихъ разнообразныхъ и совершенно безуспѣшныхъ попытокъ въ дѣлѣ любви. Носился тоже слухъ, вѣроятно справедливый, что и миссъ Осборнъ чувствовала нѣкоторую симпатію къ своему профессору рисованья. Миссъ Виртъ, какъ и слѣдуетъ, великодушно взялась быть повѣренной сердечныхъ тайнъ. Я не знаю заподлинно, была ли у ней привычка оставлять невзначай комнату, какъ-скоро профессоръ и его ученица были заняты своимъ дѣломъ, и мнѣ неизвѣстно достовѣрно, надѣялась ли миссъ Виртъ получить отъ своего кузена небольшую частичку благъ земныхъ въ видѣ благодарности за то, что она доставитъ ему случай жениться на дочери богатаго негоціанта — всего этого я не знаіо и не вѣдаю; но достовѣрно то, что мистеръ Осборнъ какими-то судьбами пронюхалъ всю эту интригу, и по этой причинѣ, воротившись однажды изъ Сити въ неурочный часъ, вошелъ въ гостиную съ толстой бамбуковой тростью, и застигъ тамъ всѣхъ на лицо — профессора, ученицу и гувернантку, испуганныхъ до неимовѣрной степени и блѣдныхъ до крайняго изнеможенія. Расправа учинилась быстрая и строгая. Мистеръ Осборнъ вытолкалъ профессора въ зашеекъ, съ угрозой переломать ему всѣ ребра, и черезъ полчаса прогналъ изъ дома гувервантку, спихнувъ съ лѣстяицы ея сундуки, и перетоптавъ, безъ всякой пощады, всѣ ея картонки. Сжатый кулакъ Осборна послужилъ символомъ окончательнаго напутствія, когда миссъ Виртъ садилась въ наемную карету.

Тѣмъ и кончилась эта исторія. Миссъ Дженни, какъ и слѣдуетъ, не выходила нѣсколько дней изъ своей спальни. О компаньйонкахъ или гувернанткахъ, больше ей не приказано было думать. Старый джентльменъ объявилъ подъ клятвой, что онъ не дастъ ей ни шиллинга изъ своихъ денегъ, какъ-скоро она, безъ его позволенія, задумаетъ свести какую-нибудь интригу. Самъ мистеръ Осборнъ всего-менѣе думалъ пріискивать жениховъ для своей дочери: ему нужна же была какая-нибудь женщина въ домѣ для надзора за хозяйствомъ. Такимъ-образомъ миссъ Дженни принуждена была оставить всякіе проекты, съ которыми, такъ или иначе, былъ связанъ Купидонъ. При жизни отца она обрекла себя на совершенное затворничество, и была, казалось, довольна участью старой дѣвы. Мистриссъ Мери между-тѣмъ каждый годъ производила на свѣтъ прекрасныхъ малютокъ съ чудными именами, и родственныя связи между обѣими сестрами становились все слабѣе и слабѣе.

— Дженни и я живемъ въ различныхъ сферахъ, говорила обыкновенно мистриссъ Буллокъ, конечно, — я считаю ее сестрою…

А это значитъ… впрочемъ, вы понимаете, что это значитъ, когда извѣстная леди называетъ извѣстную дѣвицу своей сестрою.

Было уже описано, какъ дѣвицы Доббинъ жили съ своимъ отцомъ на прекрасной дачѣ, что на Денмарк-Гиллѣ, гдѣ были у нихъ прекрасныя оранжереи съ чудными абрикосами и персиками, приводившими въ восхищеніе маленькаго Джорджа Осборна. Дѣвицы Доббинъ, изрѣдка посѣщавшія Амелію на Аделаидиныхъ Виллахъ, заѣзжали повременамъ и на Россель-Скверъ навѣстить свою старую знакомую, миссъ Осборнъ. Думать надобно, что это онѣ дѣлали вслѣдствіе просьбы и особыхъ распоряженій своего брата, майора въ Индіи, къ которому отецъ ихъ питалъ глубокое уваженіе. Какъ опекунъ и крестный отецъ маленькаго Джорджа, майоръ не терялъ надежды, что россель-скверскій дѣдушка опомнится современемъ, и обратитъ благосклонное вниманіе на своего внука, Мало по малу дѣвицы Доббинъ познакомили миссъ Осборнъ со всѣми дѣлами, имѣвшими отношеніе къ мистриссъ Эмми. Онѣ разсказали, какъ Амелія живетъ съ матерью и отцомъ, какъ они бѣдны, и какъ до сихъ поръ не перестаютъ онѣ удивляться, что мужчины (и какіе мужчины? Ихъ собственный братъ и капитанъ Осборнъ!) могли интересоваться такой, въ полномъ смыслѣ, ничтожной женщиной, какъ мистриссъ Эмми. Зато маленькаго Джорджа превозносили онѣ до небесъ, и утверждали, что это чудный мальчикъ. Дѣло извѣстное, что всѣ женщины безъ исключенія, и преимущественно старыя дѣвы, чувствуютъ особое влеченіе къ хорошенькимъ малюткамъ.

Однажды, послѣ усердныхъ просьбъ со стороны сестрицъ майора Доббина, Амелія дозволила своему Джорджинькѣ провести съ ними день на Денмарк-Гиллѣ. Часть этого дня мистриссъ Эмми употребила на письмо къ майору, въ Индію. Она поздравляла его съ пріятной новостью, дошедшей до ея слуха. Молилась о его благополучіи и о счастіи особы, избранной его сердцемъ. Благодарила его за тысячи тысячь обязательныхъ услугъ и доказательствъ неизмѣнной его дружбы къ ней въ годину ея несчастій и душевной скорби. Сказала, между-прочимъ, что этотъ самый день малютка Джорджъ проводитъ на дачѣ, въ обществѣ его любезныхъ сестрицъ. Письмо во многвхъ мѣстахъ было подчеркнуто, и она подписалась искреннимь и совершенно преданнымь его другомъ Амеліей Осборнъ. Она забыла, противъ обыкновенія, послать ласковое словечко къ леди Одаудъ, и въ письмѣ ни разу не упоминалось имя Глорвины; въ общихъ выраженіяхъ только Амелія напутствовала благословеніями прекрасную невѣсту майора. Слухъ о женитьбѣ самъ собою отстранилъ прежнюю осторожность, какую мистриссъ Эмми наблюдала при этой перепискѣ. Она была очень рада, что можетъ, наконецъ, вполнѣ выразить чувства искренней признательности и глубочайшей преданности, какую она всегда питала къ благородному и великодушному Вилльяму. Разумѣется, она вовсе не думала ревновать его къ этой Глорвинѣ — какъ это можно!

Вечеромъ Джорджинька воротился въ одноколкѣ, въ которой привезъ его кучеръ старика Доббина. На шеѣ висѣла у него превосходная золотая цѣпочка и часы. Джорджинька сказалъ, что этотъ подарокъ сдѣлала ему старая леди, некрасивая собой. Она плакала, цаловала и обнимала его. Однакожь онъ не любилъ ея. Онъ очень любилъ виноградъ и персики. И онъ любилъ только свою мама. Амелія перепугалась; робкое ея сердце предчувствовало бѣду неминучую, когда она услыхала, что родственными покойнаго мужа увидѣли, наконецъ, малютку Джорджа.

Къ пяти часамъ миссъ Осборнъ воротилась домой устроивать обѣдъ для своего отца. Старикъ, обдѣлавшій какую-то спекуляцію въ Сити, былъ на этотъ разъ въ веселомъ расположеніи духа. Отъ вниманія его не ускользнуло волненіе дочери, и онъ удостоилъ ее вопросомъ:

— Что съ вами, миссъ Осборнъ? Что такое случилось?

Старая дѣвица залилась горькими слезами.

— О, сэръ! воскликнула миссъ Дженни. Я видѣла маленькаго Джорджа. Онъ прекрасенъ, какъ ангелъ, и… и удивительно похожъ на него!

Старикъ не проговорилъ въ отвѣтъ ни одного слова; но лицо его побагровѣло, и онъ задрожалъ — всѣми своими членами.

ГЛАВА XLII

Читатель обогнетъ мысъ Доброй Надежды

Покорнѣйше прошу васъ, милостивые государи и государыни, перенестись за десять тысячь миль отъ настоящей сцены, на военную станцію Бундельгонджъ, въ мадрасскую дивизію англійскихъ владѣній за океаномъ, гдѣ живутъ теперь на постоянныхъ квартирахъ любезные наши пріятели Трильйоннаго полка, подъ командой храбраго полковника, сэра Михаэля Одауда.

Время не обидѣло этого толстаго джентльмена, и поступило съ нимъ благосклонно, какъ впрочемъ обыкновенно поступаетъ оно со всѣми джентльменами, снабженными веселымъ нравомъ, превосходнымъ желудкомъ, и которые не слишкомъ изнуряютъ свою мыслительную силу. Михаэль Одаудъ отлично лавируетъ ножомъ и вилкой въ утренніе часы, впродолженіе завтрака или полдника, и съ большимъ успѣхомъ владѣетъ этими оружіями въ часы вечера за обѣдомъ или ужиномъ. И послѣ каждаго яства, онъ покуриваетъ свой гукахъ (индійскую трубочку, устроенную чрезвычайно хитрымъ образомъ) спокойно, чинно, и выслушиваетъ при этомъ бранчивые залпы своей супруги съ таки ъ же хладнокровіемъ, какое отличало его на поляхъ Ватерлоо. Возрастъ и палящій зной иидійскаго солнца не уменьшили ни дѣятельности, ни краснорѣчія прославленнаго потомка знаменитыхъ Мелони и Моллой-Гленмелони.

Супруга полковника, старая наша пріятельница, водворилась въ Мадрасѣ, какъ у себя дома. Уютная квартира въ брюссельской гостиницѣ, или кочевье подъ развѣсистой палаткой — для нея все равно. Впродолженіе похода, леди Одаудъ шествовала впереди Трильйоннаго полка, возсѣдая на хребтѣ слона. Этотъ же хребетъ служилъ для нея сѣдалищемъ. когда она отправилась съ своими неустрашимыми соотечественниками на тигровую охоту. Туземные князьки принимали ее и Глорвину, съ удивительною благосклонностію, въ своихъ зенанахъ, и предлагали, къ ея услугамъ, шали и брильянты, отъ которыхъ однакожь леди Одаудъ, скрѣпя сердце, принуждена была отказываться. Часовые отдаютъ ей честь всюду, гдѣ только она показывается, и умилительно видѣть, какъ храбрая дама притрогивается къ своей шляпѣ, отвѣчая на ихъ салютъ. Леди Одаудъ дѣйствительне считается самою воинственною дамою во всемъ Мадрасѣ. Ссора ея съ леди Смитъ, женою сэра Миноса Смита, мадрасскаго судьи, памятна еще до сихъ поръ нѣкоторымъ изъ жителей этой области. Леди Одаудъ отзвонила свою соперницу въ полномъ собраніи, и даже задѣла ея амбицію, объявивъ на отрѣзъ, что она презираетъ всѣхъ этихъ гражданокъ. Даже теперь, спустя слишкомъ двадцать пять лѣтъ, помнятъ весьма многіе, какъ леди Одаудъ, на балу у губернатора, отплясывала джигъ, и какъ она совсѣмъ затанцовала двухъ адъютантовъ, одного майора и двухъ статскихъ джентльменовъ. Майоръ Доббинъ уговорилъ ее наконецъ удалиться въ столовую, гдѣ накрывали ужинъ, и она отступила, такъ, что называется, lassata nondum satiata recessit.

Итакъ, Пегги Одаудъ все та же, какою мы знали ее за нѣсколько лѣтъ. Добрая и великодушная въ мысляхъ и поступкахъ, нетерпѣливая и бурная въ движеніяхъ, она командуетъ безконтрольно надъ своимъ Михаэлемъ, и справедливо считается дракономъ между всѣми дамами Трильйоннаго полка. Материнское ея покровительство, теперь какъ и прежде, распространяется на всѣхъ молодыхъ людей: она ухаживметъ за ними въ болѣзни, утѣшаетъ ихъ въ скорби, защищаетъ въ напастяхъ, и слыветъ истинною матерью между всѣми прапорщиками и подпоручиками своего полка. Но всѣ обер-офицерскія жены интригуютъ страшнѣйшимъ образомъ противъ леди Одаудъ. Онѣ говорятъ, что Глорвина ужь слишкомъ задираетъ носъ, и будто сама Пегги невыносимо властолюбива. Тутъ есть частичка и правды. Однажды неустрашимая супруга Михаила Одауда разогнала и разсѣяла, съ большимъ скандаломъ, шайку Кувыркателей, которую вздумала было основать въ Мадрасѣ мистриссъ Киркъ, уже начавшая, среди своихъ слушателей и слушательницъ, произносить эстетически-умозрительныя рацѣи собственнаго сочиненія. Леди Одаудъ весьма основательно замѣтила, что если Трильйонный полкъ почувствуетъ нужду въ такихъ рацѣяхъ, такъ она съ удовольствіемъ предложитъ ему сочиненія собственнаго своего дядюшки, достопочтеннаго декана, а мистриссъ Киркъ всего лучше сдѣлаетъ, если бросивъ эти кувыркательскія засѣданія, будетъ сидѣть дома и починивать бѣлье своего мужа. Въ другой разъ, она положила предѣлъ волокитству поручика Стоббля, который вздумалъ-было ухаживать за лекарской женой. Пегги Одаудъ, въ полномъ собраніи, потребовала съ него деньги, которыя онъ былъ ей долженъ, и легкомысленный молодой человѣкъ, не думая больше о своей интригѣ, взялъ отпускъ за болѣзнью, и уѣхалъ въ Капъ. Съ другой стороны, она пріютила у себя и защитила бѣдную мистриссъ Поски, убѣжавшую однажды ночью отъ преслѣдованій своего взбѣшеннаго мужа, который принялся буянить немилосердо послѣ выпитыхъ имъ двухъ бутылокъ водки. Пегги спасла несчастнаго отъ пагубныхъ послѣдствій delirii trementis, и вынудила его дать торжественную клятву, что онъ не будетъ больше пьянствовать во всю свою жизнь. Словомъ сказать, при несчастныхъ обстоятельствахъ, Пегги Одаудъ была самою лучшею утѣшительницею въ мірѣ, но не было друга сварливѣе и безпокойнѣе ея при обстоятельствахъ счастливыхъ. Всюду и всегда она проникнута была глубокимъ сознаніемъ собственныхъ достоянствъ, и мужественно побѣждала всякія препятствія на пути къ предположенной цѣли.

Между-прочимъ она забрала себѣ въ голову, что старинный нашъ пріятель, майоръ Доббинъ, непремѣнно долженъ жениться на сестрѣ ея, Глорвинѣ. Мистриссъ Одаудъ знала ожиданія майора, высоко цѣнила добрыя его свойства и хорошую репутацію, какою онъ пользовался въ полку. Тутъ нечего было и сомнѣваться, что сама судьба предназначила Глорвинѣ составить счастье такого человѣка. Это была молодая, голубоокая красавица съ чорными какъ смоль волосами и цвѣтущими розами на щекахъ. Она ѣздила на конѣ какъ гусаръ, танцовала какъ сильфида, пѣла какъ жаворонокъ: какой еще невѣсты нужно было для майора? Это ужь само собою разумѣется, что плаксивая Амелія ни въ какомъ отношеніи не могла сравниться съ миссъ Глорвиной.

— И посмотрите, какъ Глорвина входитъ въ комнату: плыветъ вѣдь точно пава, говорила мистриссъ Одаудъ, я очень люблю бѣдняжку Эмми, но вы сами знаете, какъ она плаксива и робка: курица заклюетъ ее у насъ въ полку. Глорвина достойна васъ, майоръ, и вы достойны Глорвины. Вы созданы другъ для друга. Вы человѣкъ спокойный, тихій, и жена съ веселымъ нравомъ будетъ для васъ истиннымъ сокравищемъ. То правда, что порода ея не такъ знаменита, какъ Мелони, или, Моллой-Гленмелони, но все же позвольте вамъ замѣтить, что древность ея фамиліи можетъ служить предметомъ гордости для всякаго нобльмена.

Но прежде чѣмъ великодушная Пегги принялась расточать эти ласки майору Доббину, склоняя его на сторону Глорвины, мы обязаны признаться, что сама Глорвина расточала любезности всякаго рода на многихъ, европейскихь и азіатскихъ пунктахъ. Одинъ сезонъ прожила она въ Дублинѣ, и мы не умѣемъ пересчитать, сколько сезоновъ она провела въ Коркѣ. Киллерни и Малло. Она безъ разбора волочилась за всѣми военными, пригодными для женитьбы, и всѣ помѣщики-холостяки служили безразлично мишенью для ея сердечныхъ цѣлей. Шесть или семь джентльменовъ въ рландіи были съ ней очень любезны; но всѣ они, неизвѣстно вслѣдствіе какихъ причинъ, оставили ее одинъ за другимъ. Въ Мадрасѣ и на военной станціи переволочилась она чуть-ли не за всѣми офицерами поодиначкѣ, и повидимому не безъ успѣха. Всѣ удивлялись миссъ Глорвинѣ, всѣ танцовали и любезничали съ ней, но ни одинъ джентльменъ, удобный для женитьбы, не сдѣлалъ предложенія голубоокой красавицѣ съ черными волосами. То правда, безъусый прапорщикъ вздыхалъ по ней очень долго, и двое безбородыхъ джентльменовъ по статской части формально объяснились ей въ любви, но всѣмъ имъ отказала миссъ Глорвина, отказала на отрѣзъ. А между-тѣмъ, даже младшія ея подруги безпрестанно выходили замужъ, одна за другой! Такова судьба. Есть женщины, умныя и прекрасныя, которыя однакожь никакъ не могутъ попасть въ милость къ Гименею. Онѣ влюбляются съ рѣдкимъ великодушіемъ во всякаго молодаго человѣка, танцуютъ напролетъ чуть-ли не всѣ зимнія ночи, гуляютъ и катаются верхомъ чуть-ли не каждый поэтическій вечеръ, и что же? Проходитъ десять, двадцать лѣтъ, а какая-нибудь миссъ Огреди — все та же, вѣчно юная, вѣчно цвѣтущая миссъ Огреди, жаждущая обручиться съ идеальнымъ другомъ сердца. Глорвина была однакожь убѣждена, что не поссорься Пегги съ этой женой мадрасскаго судьи, счастье ея за океаномъ утвердилось бы на прочномъ основаніи. Нѣкто мистеръ Чотни, человѣкъ пожилой, лѣтъ этакъ шестидссяти, уже совсѣмъ хотѣлъ-было сдѣлать предложеніе миссъ Глорвинѣ, да только Пегги Одаудъ, своимъ взбалмошнымъ характеромъ, испортила все дѣло, и мистеръ Чотни, вѣроятно съ горя, предложилъ свою руку молоденькой тринадцатилѣтней дѣвчонкѣ, только-что привезенной изъ одного европейскаго пансіона.

Очень хорошо. Хотя Пегги Одаудъ и миссъ Глорвина жили между собою, съ позволенія сказать, какъ кошка съ собакой и бранились по тысячѣ разъ каждый Божій день (я право не понимаю, какъ это Михаэль Одаудъ, въ обществѣ такихъ женщинъ не сошелъ съ ума; это обстоятельство доказываетъ неопровержимымъ образомъ, что былъ онъ кротокъ духомъ, и смиренъ сердцемъ, какъ ягненокъ), однакожь обѣ онѣ, съ удивительнымъ единодушіемъ, стояли на томъ пунктѣ, что Глорвина, во что бы ни стало, должна выйдти за майора и на общемъ совѣтѣ было рѣшено, не давать Доббину покоя, пока онъ не запутается въ супружескихъ сѣтяхъ. Дѣйствуя сообразно такому предначертанію, миссъ Глорвина, несмотря на предшествующія сорокъ или пятьдесятъ пораженій, повела аттаку рѣшительно и смѣло. Она пѣла Доббину ирландскія мелодіи, и весьма часто обращалась къ нему съ патетическими вопросами въ родѣ слѣдующаго: «Не хотите ли вы пойдти со мной въ бесѣдку?» нужно было имѣть гранитное сердце, чтобъ отказаться отъ такого приглашенія. Но это еще ничего. Главная опасность предстояла не въ бесѣдкѣ. Миссъ Глорвина неутомимо разспрашивала своего друга, какая грусть или тоска-злодѣйка омрачили его юные дни, и затѣмъ, выслушивая повѣсть о его военныхъ похожденіяхъ, заливалась горючими слезами, какъ Десдемона. Было уже сказано, что старинный и честный другъ нашъ любилъ упражняться на флейтѣ въ свои досужіе часы: Глорвина пѣла съ нимъ дуэты, и леди Одаудъ великодушно оставляла комнату всякой разъ, когда молодые люди предавались этому музыкальному занятію. Глорвина принуждала майора ѣздить съ ней верхомъ каждое утро, и всѣ видѣли, какъ они рисовались на прекрасныхъ коняхъ. Глорвина безпрестанно посылала къ нему записочки, выпрашивала у него книги, отмѣчая въ нихъ карандашомъ юмористическія или патетическія мѣста, пробудившія ея симпатію. Лошадьми майора, его слугами, ложками, чашками, паланкиномъ: всѣмъ этимъ поперемѣнно заимствовалась миссъ Глорвина. Что-жъ удивительнаго, если индійская публика назначила ихъ другъ для друга, и если слухъ объ этомъ дошелъ въ свое время до лондонскихъ сестрицъ майора, готовыхъ всей душой полюбить прекрасную невѣстку?

Доббинъ между-тѣмъ, осаждаемый съ такимъ постоянствомъ и настойчивостью, продолжалъ хранить самое ненавистное спокойствіе духа и сердца. Онъ отдѣлывался обыкновенно добродушнымъ смѣхомъ, когда молодые товарищи Трильйоннаго Полка подшучивали надъ лестнымъ къ нему вниманіемъ миссъ Глорвины.

— Что вы тутъ толкуете, господа! говорилъ майоръ Доббинъ, она лишь только набиваетъ руку, практикуется надо мной, какъ на фертепьяно мистрисъ Тозеръ, потому-что на всей нашей станціи нѣтъ болѣе удобнаго инструмента. Я слишкомъ старъ для такой прекрасной леди, какъ миссъ Глорвина.

И продолжая попрежнему разъѣзжать съ Глорвиной на утреннія и вечернія прогудки, онъ въ тоже время писалъ для нея ноты, переписывалъ стихи для ея альбома, и неутомимо игралъ съ нею въ шахматы. Все это, какъ извѣстно, составляетъ простѣйшій и самый обыкновенный родъ занятій для британскихъ джентльменовъ, отправляемыхъ за океанъ. Другіе, напротивъ, не обнаруживая особенной склонности къ миролюбивому препровожденно времени у домашняго очага, отправляются на охоту бить кабановъ, куропатокъ и бекасовъ, или оставаясь на чьей-нибудь квартирѣ, поигрываютъ въ карты и потягиваютъ водку.

Сэръ Михаэль Одаудъ, съ своей стороны, отказался наотрѣзъ принимать какое бы то ни было участіе въ замыслахъ своей супруги и сестры, хотя обѣ леди неоднократно упрашивали его принудить ненавистнаго майора къ интересному объясненію, и вдолбить въ дубинную его голову, что честный джентльменъ не долженъ такимъ постыднымъ способомъ мучить и томить невинную дѣвушку, привязавшуюся къ нему всей душой.

— А мнѣ-то какая нужда? говорилъ старый воинъ, покуривая свой гукахъ, — майоръ не ребенокъ, и я ему не дядька. Самъ можеть обратиться къ вамъ, если Глорвина нужна для него.

Но всего чаще онъ пробовалъ извернуться разными шуточками, объявляя, напримѣръ, что «майоръ Доббинъ еще слишкомъ молодъ для поддержанія хозяйства, и поэтому написалъ онъ недавно письмо къ своей мама, требуя отъ нея приличныхъ наставленій и совѣтовъ; соотвѣтствующихъ такому торжественному случаю въ его жизни».

Этого мало. Безсовѣстный Одаудъ, въ частныхъ сношеніяхъ съ майоромъ, считалъ даже своей обязанностью предостеречь его противъ козней своей жены и сестры.

— Смотри, братъ Добъ, говоридъ оии держи ухо востро. У меня тамъ собираются навести на тебя такую баттарею… понимаешь? Жена выписала недавно изъ Европы огромный ящикъ разнаго хлама, и между прочимъ кусокъ розоваго атласа для Глорвины. Это не поведетъ къ добру, если ты разинешь ротъ, пріятель, атласъ сдѣлаетъ свое дѣло, и ты какъ-разъ попадешь въ силки.

Дѣло въ томъ однакожь, что ни красота, ни хитрыя изобрѣтенія моды, не оказывали побѣдительнаго вліянія на сердце майора. Почтенный другъ нашъ создалъ въ своемъ мозгу особый женскій идеалъ, нисколько не похожій на миссъ Глорвину въ ея розовомъ атласѣ. Кроткая, слабая и нѣжная женщина въ черномъ платьѣ, съ большими глазами и каштановыми волосами; говоритъ она очень рѣдко, и мелодическій голосокъ ея не имѣетъ ни малѣйшаго сходства съ голосомъ Глорвины; нѣжная молодая мать съ ребенкомъ на рукахъ, съ улыбкой приглашающая майора взглянуть на этого младенца, розощекая дѣвочка, которая когда-то порхала и пѣла какъ беззаботная птичка на Россель-Скверѣ, и потомъ, любящая и счастилвая, облокачивалась на плечо вѣтреннаго Джорджа Осборна — таковъ былъ этотъ образъ, наполнявшій, денно и нощно, всю душу честнаго майора. Очень можетъ быть, что Амелія не совсѣмъ была похожа на портретъ, созданный воображеніемъ майора, хранилась у него въ одномъ изъ ящиковъ конторки модная картинка, которую Вилльямъ еше въ Лепдонѣ, укралъ дома у своихъ сестеръ и привезъ въ Индію на свою мадрасскую квартиру, это, по его словамъ, совершеннѣйшая копія мистриссъ Эмми. Я видѣлъ картинку и могу увѣрить, что на ней было намалевано лицо какой-то бездушной куклы въ модномъ платьѣ. Почему знать? Легко статься, что сантиментальная Амелія мистера Доббина была столько же непохожа на дѣйствительную мистриссъ Эмми, какъ и эта нелѣпая картинка, на которую онъ любовался въ сердечной простотѣ? Но развѣ не всѣ влюбленные настроены на одинъ и тотъ же ладъ? И кто знаетъ, лучше ли имъ будетъ, если холодный разсудокъ разоблачитъ передъ ними обожаемый предметъ во всей наготѣ, и они должны будутъ признаться, что ошибались? Мистеръ Доббинъ именно находился подъ вліяніемъ этой чарующей силы, которая страннымъ образомъ извращаетъ обыкновенныя идеи к понятія здороваго человѣка. Онъ не любилъ ни съ кѣмъ разговаривать о своихъ чувствахъ, спалъ себѣ спокойно, и кушалъ съ удовлетворительнымъ аппетитомъ, несмотря на пассію своего сердца. Голова его немного посѣдѣла съ той поры, какъ мы видѣли его въ послѣдній разъ, но чувства его ннсколько не измѣнились: не охладѣли, не огрубѣли и не постарѣли. Любовь его была столько же свѣжа, какъ воспоминанія пожилаго человѣка о впечатлѣніяхъ дѣтскихъ лѣтъ.

Мы уже сказали, какимъ-образомъ двѣ миссъ Доббинъ и мистриссъ Эмми писали изъ Европы письма въ Индію, къ майору Доббину. Въ одномъ изъ этихъ писемъ, Амелія, чистосердечно и простодушно, поздравляла своего друга съ приближающимся днемъ бракосочетанія его съ миссъ Одаудъ.

«Сестрицы вашиг только-что сейчасъ бывшія у меня, на Аделаидиныхъ Виллахъ, извѣстили меня объ истгтномъ событіи, по поводу котораго я считаю своимъ долгомъ принести вамъ свое искреннее поздравленіе. Надѣюсь, что молодая леди, съ которой, какъ я слышала, вы готовитесь соединитть свою судьбу, окажется, во всѣхъ отношеніяхъ достойною человѣка, представляющаго собою олицетворенную доброту, прямодушіе и честность. Бѣдной вдовѣ теперь остается только молиться за васъ обоихъ, и желать вамъ всякаго благополучія. Джорджинька съ любовію посылаетъ поклонъ своему милому крестному папашѣ, и надѣется, что, во всякомъ случаѣ, вы не забудете его. Я сказала ему, что скоро другія, тѣснѣйшія узы соединятъ васъ навсегда съ такою особою, которая, по всей вѣроятности, заслуживаетъ всей вашей любви. Эти узы будутъ конечно сильнѣе всякихъ друіихъ, однакожь, тѣмъ не менѣе, я увѣрена, что бѣдная вдова и сынъ ея, котораго всегда вы покровительствовали и любили, займутъ и теперь уголокъ въ вашемъ сердцѣ.»

Мысли этого рода были еще сильнѣе развиты въ другомъ посланіи, на которое мы намекнули.

Одинъ и тотъ же корабль привезъ изъ Европы и ящикъ съ модными товарами для леди Одаудъ, и это знаменитое письмо, которое Вилльямъ Доббинъ поспѣшилъ вскрыть прежде всѣхъ другихъ пакетовъ, адресованныхъ на его имя. Впечатлѣеіе, произведенное чтеніемъ интереснаго докумеита было очень сильно, и даже сопровождалось нервическимъ раздраженіемъ въ майорѣ, который съ этой минуты возненавидѣлъ отъ всего сердца, и миссъ Глорвину, и розовый атласъ, и все, что могло имѣть какое-нибудь отношеніе къ розовому атласу. Вилльямъ Доббинъ рѣшительно проклялъ бабьи сплетни и весь женскій полъ. Все въ этотъ день безпокоило его и раздражало. Жаръ былъ несносный, парадъ тянулся очень долго, молодые люди за общимъ столомъ болтали ужасную чепуху. Э, Боже мой! И кому нужно знать, что поручикъ Смитъ настрѣлялъ столько-то бекасовъ, а прапорщикъ Браунъ выдѣлывалъ такіе-то курбеты на своемъ новокупленномъ конѣ? Ему ли степенному мужу сорока почти лѣтъ, слушать такой вздоръ? Всѣ эти шуточки наполняли даже стыдомъ майорское сердце, между-тѣмъ, какъ старикъ Одаудъ, несмотря на огромную лысину на своей головѣ, хохоталъ до упаду, и слушалъ, съ неимовѣрнымъ наслажденіемъ, какъ остритъ лекарскій помощникъ, и какъ потѣшается вся эта молодежь. Что за странный человѣкъ, этотъ старикъ Одаудъ! Тридцать лѣтъ слушаетъ онъ одно и то же, и никогда не надоѣдаетъ ему эта болтовня! Да ужь, если сказать правду, самъ Доббинъ чуть-ли не пятнадцать лѣтъ сряду былъ постояннымъ и весьма благосклоннымъ слушателемъ всего этого вздора. А теперь?.. Но вотъ кончился скучный обѣдъ, и полковыя дамы принялись за свои безконечныя сплетни и пересуды. Нѣтъ, это ужь изъ рукъ вонъ! Нестерпимо! невыносимо!

— О, Амелія, Амелія! восклицалъ майоръ Доббинъ въ глубинѣ своей души, одной тебѣ только былъ я безгранично вѣренъ, и ты же вздумала упрекать меня! Тебѣ ли оставить понятіе этой, невыразимо-скучной жизни, которую веду я здѣсь вдали отъ тебя, за океаномъ? Ничего нѣтъ мудренаго, если мой чувства остаются для тебя загадкой, но за что же ты осуждаешь меня на бракъ съ этой легкомысленной и вѣтренной ирландкой? Это ли достойная награда за мою неизмѣнную преданность къ тебѣ впродолженіе столькихъ лѣтъ?

Грустно и тошно сдѣлалось бѣдному Вилльяму, горемычному и одинокому больше, чѣмъ когда-либо. Жизнь съ ея тщеславіемъ и суетою потеряла для него все свое значеніе, и онъ готовъ былъ разомъ покончить эту безвыходную борьбу съ обманутыми надеждами, несбывшимися мечтами. Всю эту ночь провелъ онъ безъ сна, и томился желаніемъ возвращенія на родину. Амеліино письмо разразилось надъ нимъ, какъ бомба; что это была за женщина въ самомъ дѣлѣ? Никакая вѣрность и никакое постоянство не разогрѣвали ея сердца. Она, повидимому, вовсе не хотѣла видѣть, что онъ любитъ ее. Бросившись въ постель, майоръ Доббинъ продолжалъ къ ней обращаясь съ своей жалобною рѣчью;

— Великій Боже! Камень-ли ты, Амелія, если не видишь и не чувствуешь, что я одну только тебя люблю въ цѣломъ мірѣ! Ухаживалъ я за тобой цѣлые мѣсяцы, тяжелые, безконечные мѣсяцы, и что же? ты сказала мнѣ съ улыбкой послѣднее прости, и совсѣмъ забыла меня, лишь только переступилъ я черезъ твой порогъ!

Туземные слуги съ удивленіемъ смотрѣли на майора, встревоженнаго и убитаго горемъ, между-тѣмъ, какъ прежде онъ всегда былъ такъ холоденъ, спокоенъ и равнодушенъ ко всему. Что, если бы Амелія увидѣла его въ этомъ положеніи? Пожалѣла ли бы она своего преданнаго друга?

Майоръ Доббинъ собралъ и перечиталъ всѣ письма, какія когда-либо писала къ нему мистриссъ Эмми. То были, по большей части, дѣловыя письма относительно небольшаго имущества малютки Джорджа, оставленнаго ему покойнымъ отцомъ, какъ простодушно воображала бѣдная вдова, или, пригласительныя записочки по поводу разныхъ случаевъ и обстоятельствъ. Все собралъ майоръ и перечиталъ по нѣскольку разъ каждый клочокъ бумажки, полученной когда-либо отъ мистриссъ Эмми; увы! какъ все это холодно, безнадежно, и какимъ отчаяннымъ эгоизмомъ пропитана была каждая строчка этихъ печальныхъ документовъ!

И если бы въ эти минуты подвернулась какая-нибудь нѣжная и сострадательная особа, способная вполнѣ оцѣнить великодушное сердце мученика безнадежной страсти, кто знаетъ? владычество Амеліи быть-можетъ окончилось бы однажды навсегда, и любовь Вилльяма обратилась бы на другой, достойнѣйшій предметъ, но майоръ коротко знакомъ былъ только съ одной Глорвиной Одаудъ, и хотя были у этой дѣвицы прекрасные гагатовые локоны; но всѣ ея движенія разсчитаны были очень дурно. Глорвина, казалось, хотѣла только удивить и озадачить Вилльяма, и выбрала для этого самыя неудачныя и безналежныя средства. Она завивала свои волосы на разныя, болѣе или менѣе, хитрыя манеры, и обнажала свои плеча съ удивительнымъ искусствомъ, какъ-будто желая сказать своему пріятелю майору: «видѣлъ ли ты, любезный, у кого-нибудь такія чудныя кудри и такой, истинно-чудесный цвѣтъ кожи и лица?» Она улыбалась всегда такимъ-образомъ, что любознательный собесѣдникъ могъ пересчитать всѣ ея зубы. И что же? майоръ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на всѣ эти прелести и чары, способныя, повидимому, сгубить на повалъ всякаго чувствительнаго джентльмена.

Вскорѣ по прибытіи, и чуть-ли не вслѣдствіе прибытія, моднаго ящика изъ лондонскихъ магазиновъ, леди Одаудъ и другія полковыя дамы устроили великолѣпный балъ, куда получили приглашеніе всѣ военные и статскіе кавалеры, способные цѣнить прелести женскаго пола. Глорвина съ гагатовыми локонами облеклась въ убійственный атласъ, разсчитывая сразить майора рѣшительнымъ ударомъ, что, повидимому, было очень легко, такъ-какъ Вилльямъ присутствовалъ на балѣ съ самаго его начала, и бѣгалъ какъ угорѣлый изъ одной комнаты въ другую. Глорвина перетанцовала со всѣми молодыми офицерами и отчаянно старалась бросить пыль въ глаза мистеру Доббину, который однакожь ничего не замѣчалъ и, что всего убійственнѣе, даже не сердился, когда кептенъ Бенгльсъ повелъ къ ужину миссъ Глорвшу. Не ревность, не гагатовые локоны и не алебастровыя плечи были на умѣ у честнаго Вилльяма.

Такая страшная неудача на базарѣ житейской суеты переполнила неизреченною яростью сердце и душу миссъ Глорвины Одаудъ. На майора, по ея собственному, плачевному созванію, разсчитывала она гораздо больше, чѣмъ на кого-нибудь изъ этихъ безчисленныхъ вертопраховъ. И маіорь ускользаетъ изъ ея рукъ, — ускользаетъ съ непостижимой безсовѣстностію и упрямствомъ!

— Онъ разобьетъ, раздавитъ мое сердце, Пегги, говорила миссъ Глорвина своей сестрѣ, когда не прерывалась между ними дружеская связь. Посмотри: я ужь и то изсыхаю, съ позволенія сказать, какъ спичка. Прійдется перешить всѣ платья, потому-что въ нихъ я имѣю видъ настощаго скелета.

Но, жирѣла миссъ Глорвина или худѣла, смѣялась или плакала, ѣздила верхомъ или сидѣла за фортепьяно: для безчувственнаго майора это было рѣшительно все-равно. Прислушиваясь къ этимъ горькимъ жалобамъ, полковникъ Одаудъ узналъ между-прочимъ, что слѣдующая почта изъ Европы привезетъ для сестры черныя матеріи на платья, и по этому поводу онъ разсказалъ весьма интересный анекдотъ, какъ одна леди изъ Ирландіи умерла съ тоски послѣ потери супруга, котораго, однакожь, вторично, не удалось ей пріобрѣсть во всю жизнь.

Пока, между-тѣмъ, майоръ отбивался отъ рукъ, уклоняясь отъ любовныхъ объясненій, изъ Европы пришелъ другой корабль со многими пачками, между которыми оказалось довольно. писемъ и на имя этого безчувственнаго джентльмена. То были по большей части домашнія посланія, отправленныя нѣсколькиии днями раньше той почты, которая привезла амеліино письмо. Между ними узналъ майоръ и почеркъ своей сестрицы, Анни Доббинъ, сочинительницы умной, и большой охотнницы писать въ поучительномъ тонѣ. По обыкновенію, миссъ Доббинъ собирала всѣ возможныя новости огорчительнаго свойства, шпиговала ими свою эпистолу и въ текстѣ, и подъ рубрикой, и на поляхъ, бранила «милаго братца» на чемъ свѣтъ стоитъ, и въ заключеиіе, какъ любящая сестра, предлагала ему разпообразныя наставленія, какъ онъ долженъ вести себя за океаномъ. Эпистолы этого рода отравляли спокойствіе Вилльяма по крайней мѣрѣ на цѣлыя сутки. Поэтому ничего нѣтъ удивительнаго, если, въ настоящемъ случаѣ, «милый братецъ» не слишкомъ торопился вскрыть письмо дражайшей сестрицы, и бросилъ его въ конторку, отлагая чтеніе до болѣе благопріятнаго случая, когда онъ будетъ чувствовать себя въ хорошемъ расположеніи духа. Недѣли за двѣ передъ этимъ, онъ уже писалъ къ сестрѣ, и «распекъ» ее, какъ слѣдуетъ, за распространеніе о немъ нелѣпыхъ слуховъ на Аделаидиныхъ Виллахъ. Въ то же время онъ отправилъ письмецо и къ мистрисъ Осборнъ, гдѣ, выводя ее изъ заблужденія, сказалъ между-прочимъ, что ему «и во снѣ не грезилось перемѣнять свое настоящее положеніе холостяка».

Спустя двѣ или три ночи послѣ прибытія изъ Лондона послѣдней почты, майоръ весело проводилъ вечерѣ въ домѣ леди Одаудъ, гдѣ Глорвина съ особеннымъ одушевленіемъ пѣла для него «Встрѣчу на водахъ». «Мальчика-поэта», и многія другія сонаты и аріи поэтическаго свойства. Ей казалось, что Вилльямъ на этотъ разъ слушалъ ее съ большимъ удовольствіемъ. Онъ точно слушалъ, но не миссъ Глорвину, а вой шакаловъ, подбѣгавшихъ почти къ самому дому. Впродолженіе этихъ музыкальныхъ занятій, полковница Одаудъ играла въ криббиджъ съ лекаремъ Трильйоннаго полка. Когда истощились аріи миссъ Глорвины, майоръ Доббинъ сыгралъ съ нею партію въ шахматы, и затѣмъ, учтиво раскланявшись съ обѣими леди, пошелъ къ себѣ домой.

Здѣсь вниманіе его остановилось прежде всего на сестриномъ письмѣ. Онъ взялъ его, сломалъ печать и усѣлся на диванъ, приготовившись такимъ-образомъ къ непріятной бесѣдѣ съ отсутствующей родственницей…

Прошло около часа послѣ того, какъ майоръ Доббинъ оставилъ домъ Пегги Одаудъ. Сэръ Михаэль ужь покоился сладкимъ сномъ, Глорвина украшала свои гагатовые локоны безчисленными лоскутками газетной бумаги, Пегги Одаудъ надѣла ситцевый капотъ и удалилась въ нижній этажъ, гдѣ была ея супружеская опочивальня. Все было тихо и спокойно, но вдругъ часовой у воротъ полковника увидѣлъ, при свѣтѣ луны, блѣдную, встревоженную, испуганную фигуру майора Доббина, который скорыми шагами пробирался къ дому. Не отвѣчая на окликъ часоваго, майоръ подошелъ къ окнамъ спалній сэра Михаэля.

— Одаудъ! Полковникъ! закричалъ изо всей силы Вилльямъ Доббинъ.

— Боже мой! Что съ вами, майоръ? откликнулась Глорвина, выставляя изъ окна свою газетную головку.

— Что съ тобой, дружище? проговоридъ полковникъ, думая, что гдѣ-нибудь пожаръ на станціи, или ожидая услышать экстренное извѣстіе изъ главной квартиры.

— Мнѣ… мнѣ нуженъ отпускъ… сейчасъ… сію минуту. Я долженъ ѣхать въ Англію по своимъ частнымъ дѣламъ, которыя не терпятъ никакой отсрочки, сказалъ Доббинъ.

— Боже великій! Что это случилось! подумала Глорвина, затрепетавъ всѣми своими папильйотками.

— Я долженъ отправиться эту же ночь, продолжалъ майоръ Доббинъ.

Полковникъ всталъ и вышелъ объясниться съ майоромъ.

Въ постскриптѣ сестрицы Доббина стоялъ особый параграфъ слѣдующаго содержанія:


«Вчера я сдѣлала визитъ старой твоей пріятельницѣ мистриссъ Осборнъ. Родители ея, послѣ своего банкротства, живутъ, какъ ты знаешь, въ отдаленномъ и скаредномъ захолустьи. Мистеръ Седли, въ настоящее время, торгуетъ, кажется, углями, если судить по мѣдной дощечкѣ, пржбитой къ дверямъ ихъ избы (иначе, кажется, нельзя назвать ихъ дачи). Малютка-Джорджъ, твой крестникъ, прекрасный мальчикъ, только ужь слишкомъ избалованный и, кажется, склонный къ самовольству. Мы, однакожь, ласкаемъ его, и недавно, по твоему желанію, представили его миссъ Дженни Осборнъ, которая, кажется, очень полюбила своего хорошенькаго племянника. Можно надѣяться, что современемъ и дѣдушка Джорджа — не банкротъ, оглупѣлый, и ужь чуть-ли не помѣшанный, а — россель-скверскій дѣдушка, мистеръ Осборнъ, благодаря нашей заботливости, обратитъ благосклонное вниманіе на сына твоего друга, столько провинившагося передъ своимъ отцомъ этой злополучной женитьбой. Легко станется, что онъ возьметъ внука къ себѣ, и Амелія едва ли будетъ сопротивляться такому желанію богатаго дѣда. Вдова теперь нашла, кажется, достойное утѣшеніе для своего осиротѣлаго сердца: ей недавно предложилъ руку достопочтенный мистеръ Бинни, одинъ изъ бромптонскихъ викаріевъ и; если не ошибаюсъ, скоро будетъ свадьба на Аделаидиныхъ виллахъ. Партія не совсѣмъ выгодная; но чего больше желать бѣдной пожилой вдовѣ, у которой я уже замѣтила значительное количество сѣдыхъ волосъ на головѣ?.. Амелія очень весела. Веселъ и твой крестникъ, который частенько объѣдается персиками и абрикосами въ нашихъ оранжереяхъ. Мама посылаеть тебѣ свой покловъ, и мы всѣ цалуемъ тебя отъ чистаго сердца.
«Совершенно тебѣ преданная,
«Анна Доббинъ.»


ГЛАВА XLIII

Между Лондономъ и Гемширомъ

Столичный домъ господъ Кроли, на Большой Гигантской улицѣ, все еще носилъ на своемъ фронтонѣ траурный фамильный гербъ, выставленный по поводу кончины сэра Питта Кроли. Эта геральдическая эмблема скорби и плача была въ высокой степени великолѣпна, и составляла, въ нѣкоторомъ смыслѣ, превосходнѣйшую мебель. Другія принадлежности прадѣдовскаго чертога тоже засіяли самымъ пышнымъ блескомъ, какого еще никогда не видали здѣсь впродолженіе шестидесятилѣтняго властительства послѣдняго баронета. Почернѣлая штукатурка исчезла, и кирпичи съ наружной стороны засверкали ослѣпительною бѣлизной; старые бронзовые львы у подъѣзда покрылись новой позолотой, перила выкрасились, и прежде чѣмъ цвѣтущая зелень въ Гемпширѣ смѣнила желтизну на деревьяхъ, подъ которыми старикъ Питтъ гулялъ послѣдній разъ въ своей жизни, лондонскій его домъ, унылый и печальный между всѣми домами на Большой Гигантской улицѣ, преобразился съ кровли до фундамента, и сдѣлался однымъ изъ самыхъ веселыхъ зданій въ цѣломъ кварталѣ.

Маленькая женщина въ миньятюрномъ фаэтончнкѣ безпрестанно вертѣлась около этого чертога, и сюда же каждый день приходила пѣшкомъ старая дѣвица, сопровождаемая мальчикомъ. Это были миссъ Бриггсъ и маленькій Родонъ. «Благородной дамѣ съ пріятными манерами», поручено было имѣть надзоръ за внутренней отдѣлкой дома, смотрѣть за женщинами, приготовлявшими занавѣсы, сторы, гардины, перешарить шкафы и комоды, заваленные разнымъ хламомъ, оставшимся послѣ двухъ покойныхъ леди Кроли, и, наконецъ, составить подробную роспись фарфору, хрусталю и другимъ статьямъ, хранившимся въ кладовыхъ и чуланахъ.

Мистриссъ Родонъ Кроли завѣдывала окончательно всѣми этими распоряженіями въ качествѣ уполномоченной отъ сэра Питта продавать, мѣнять, конфисковать и покупать мебель. Занятія этого рода, многосложныя и разнообразныя, приходились какъ-нельзя болѣе по вкусу мистриссъ Бекки, и она принялась хозяйничать съ живѣйшимъ восторгомъ. Окончательный планъ относительно возобновленія прадѣдовскаго чертога былъ утвержденъ и опредѣленъ впродолженіе пребыванія сэра Питта въ Лондонѣ, куда онъ пріѣзжалъ осенью для свиданія и переговоровъ съ своими нотаріусами и адвокатами. Въ ноябрѣ сэръ Питтъ прожилъ около недѣли на Курцонской улицѣ подъ гостепріимной кровлей своего брата и сестры.

Сначала баронетъ остаповился-было въ гостинницѣ, но мистриссъ Бекки, услышавъ о его пріѣздѣ, немедленно отправилась къ нему на поклонъ, и не дальше какъ черезъ часъ, сэръ Питтъ Кроли воротился съ нею въ коляскѣ на Курцонскую улицу. Невозможно было противиться гостепріимнымъ предложеніямъ этого безъискусственнаго создапія, наивнаго и добраго, великаго и остроумнаго. Бекки, съ восторгомъ благодарности, схватила руку сэра Питта, когда онъ великодушно согласился ѣхать въ ея домъ.

— Благодарю васъ, безпредѣльно благодарю, сказала она, устремивъ нѣжный и проницательный взоръ на раскраснѣвшіеся глаза баронета, — ваше присутствіе осчастливитъ и Родона, и меня, и нашего малютку.

Она сама занялась устройствомъ спальни для дорогаго гостя, и сама предводительствовала слугами, которые вносили туда его дорожныя вещи. Собственными руками принесла она изъ своей комнаты корзинку съ углями, и поставила ее передъ каминомъ.

Импровизированная спальня для высокаго гостя возникла изъ комнаты миссъ Бриггсъ, потому-что комнаньйонку, по этому поводу, отослали на чердакъ въ одну каморку съ горничной мистриссъ Родонъ. Огонь уже весело горѣлъ въ каминѣ, когда сэръ Питтъ обозрѣлъ приготовленный для него аппартаментъ.

— Я знала напередъ, что привезу васъ, сказала мистриссъ Бекки, бросая вокругъ себя лучезарные взоры.

Въ самомъ дѣлѣ; она была искренно и дѣйствительно счастлива, когда удалось ей заманить подъ свою кровлю такого знаменитаго гостя.

Руководимый теперь, какъ и всегда, внушеніями своей судруги, Родонъ Кроли одинъ или два раза не обѣдалъ дома, когда саръ Питтъ гостилъ подъ его кровлей. Отсутствіе младшаго брата доставляло баронету пріятный случай оставаться наединѣ съ мистриссъ Бекки и миссъ Бриггсъ. Бекки сама хлопотала на кухнѣ. и собственными руками приготовляла для гостя нѣкоторыя блюда.

— Нравится ли вамъ этотъ паштетъ? сказала она. Я испекла его для васъ, сэръ Питтъ. Есть у меня въ запасѣ блюда получше паштета, которыми я намѣрена угостить васъ, когда вы пожалуете къ вамъ въ другой разъ.

— Все выйдетъ хорошо изъ вашихъ рукъ, за что бы вы ни взялись, сказалъ баронетъ съ джентльменскою любезностью. Паштетъ превосходный.

— Жена бѣднаго человѣка, вы знаете, ко всему должна быть пріучена, замѣтила Ребекка веселымъ и безпечнымъ тономъ.

— И все это дѣлаетъ вамъ честь, отвѣчалъ сэръ Питтъ. Искусство и опытность въ исправленіи домашнихъ обязанностей составляютъ, безъ сомнѣнія, одно изъ самыхъ очаровательныхъ достомиствъ женщины, кто бы она ни была. Впрочемъ вы, сестрица, могли бы конечно быть супругой перваго лорда въ нашемъ королевствѣ, и я убѣжденъ, что самъ богдоханъ гордился бы такою женою.

При этомъ сэръ Питтъ, съ чувствомъ душевнаго огорченія, подумалъ о своей леди Дженни, и объ одномъ прескверномъ пирогѣ, который она приготовила къ его обѣду. Пирогь, въ самомъ дѣлѣ, былъ прескверный.

Кромѣ паштета, сдѣланнаго изъ фазановъ лорда Стейна, Бекки подала своему братцу бутылку бѣлаго вина, привезеннаго изъ Франціи, гдѣ Родонъ, какъ она сказала, добылъ этотъ сортъ за бездѣлицу. Вино было превосходное, и баронетъ кушалъ его съ замѣчательнымъ аппетитомъ, не подозрѣвая, разумѣется, что эта бутылочка, какъ и многія другія, привезена была на Курцонскую улиду изъ погребовъ знаменитаго маркиза Стейна.

И когда сэръ Питтъ осушилъ бутылку этого petit vin blanc, Ребекка подала ему руку и усадила его въ гостиной на софѣ подлѣ камина. Одушевленный благороднѣйшимъ напиткомъ, великій дипломатъ далъ полную волю своему ораторскому таланту, и когда онъ говорилъ, Ребекка слушала его съ почтительнымъ вниманіемъ нѣжной и любящей сестры. Она сидѣла подлѣ него и шила рубашку для своего прелестнаго малютки. Эта крошечная рубашечка выступала на сцену всякій разъ, какъ-скоро мистриссъ Родонъ чувствовала необходимость разыграть роль домовитой хозяйки, скромной и смиренной. Мы должны, впрочемъ, замѣтить, что маленькій Родя никогда не носилъ этой рубашки, такъ-какъ онъ слишкомъ выросъ, когда заботливая мамаша окончила работу.

Итакъ, мистриссъ Бекки слушала и говорила, шила и пѣла, лелѣяла и ласкала своего драгоцѣннаго гостя, такъ-что сэръ Питтъ Кроли. вполнѣ осчастливленный домашнимъ комфортомъ, возвращался каждый день, съ величайшею радостью, на Курцонскую улицу изъ грэиннскаго сквера, гдѣ жили его юристы, которымъ надоѣдалъ онъ своими длинными, предлинными рѣчами. Когда наконецъ, по окончаніи юридическихъ переговоровъ, надлежало снова отправиться на Королевину усадьбу, баронетъ почувствовалъ необыкновенно-тоскливое расположеніе духа при разставаньи съ своей возлюбленной сестрой. Какъ мило и какъ нѣжно она посылала ему воздушные поцалуи изъ своей коляски, когда онъ садился въ дилижансъ! и съ какимъ трогательнымъ умиленіемъ приставляла она батистовый платочекъ къ своимъ зеленымъ глазкамъ! Когда дилижансъ двинулся съ мѣста, сэръ Питтъ Кроли нахлабучилъ на глаза свою клеенчатую фуражку, и забившись въ уголъ кареты, погрузился въ размышленія о подробностяхъ прощальной сцены.


«Она уважаетъ меня искренно, глубоко, думалъ баронетъ, и я конечно заслуживаю уваженія всякой женщины, способной понять и оцѣнить истинные таланты даровитаго мужчины. Но въ томъ-то и дѣло: много ли наберется женщинъ съ такимъ основательнымъ и проницательнымъ умомъ? Какое, напримѣръ, можно допустять сравненіе между леди Дженни и мистриссъ полковницей Родонъ?… Моя жена и глупа, и скучна невообразимо. Братъ Родонъ ужасно глупъ, и ему конечно въ голову не приходитъ, какое сокровище досталось въ его руки. Надобно сознаться, что судьба иной разъ бываетъ крайне прихотлива въ своихъ распоряженіяхъ.»


Мистриссъ Бекки, должно замѣтить, намекала сама насчетъ всѣхъ этихъ вещей, но съ такою деликатностью, что баронетъ не зналъ, гдѣ, когда и по какимъ поводамъ.

Прежде чѣмъ они разстались, было рѣшено, что лондонскій домъ сэра Питта долженъ быть окончательно отдѣланъ къ будущему сезону, а между-тѣмъ, на святки, семейства обоихъ братьевъ еще разъ соединятся на Королевиной усадьбѣ.

— Какъ это жаль, Бекки, что ты не ухитрилась выманить у него деньжонокъ! брюзгливо замѣтилъ мистеръ Родонъ своей супругѣ, когда они проводили баронета. Не мѣшало бы датъ что-нибудь старику Реггльсу, Посуди сама, хорошо ли будетъ, если онъ потеряетъ изъ-за насъ весъ свой капиталъ. Станется пожалуй и то, что онъ пуститъ другихъ жильцовъ. Право, Бекки, кому другому еще того, а старику Реггльсу слѣдовало бы заплатить хотя сколько-нибудь.

— Скажи ему, чтобъ подождалъ, отвѣчала Бекки. Скажи имъ всѣмъ, что расплата послѣдуетъ немедленно, какъ-скоро устроятся дѣла сэра Питта. Реггльсу можно дать какую-нибудь бездѣлицу. Вотъ, если хочетъ, билетъ, оставленный баронетомъ для нашего малютки.

Съ этвми словами она вынула изъ ридикюля и подала своему супругу банковый бжлетъ, подаренный великодушнымъ братомъ маленькому сыну и наслѣднику младшей отрасли фамиліи Кроли.

Но мистриссъ Бекки, если сказать правду, уже яредупредила нѣкоторымъ образомъ желаніе своего супруга, и пробовала, деликатно и тонко, подойдти къ его брату со стороны финансовыхъ обстоятельствъ. Къ несчастію однакожь, съ перваго раза увидѣла она, что ея попытки въ этомъ родѣ не могутъ увѣнчаться вожделѣннымъ успѣхомъ. Уже при одномъ намекѣ настѣснительныя обстоятельства, сэръ Питтъ Кроли чувствовалъ нѣкоторую неловкость и душевное безпокойство. Въ длинной и многосложной рѣчи объяснилъ онъ своей невѣсткѣ, въ какомъ прескверномъ положеніи были его собственныя финансовыя дѣла, какъ фермеры не выплачивали своего годоваго оброка, какъ дорого стоили ему похороны старика, какая пропасть долговъ на Королевиной усадьбѣ, и какъ много до сихъ поръ онъ принужденъ былъ забрать изъ капитальной суммы у банкировъ и своихъ агентовъ. Въ заключеніе этой рѣчи, сэръ Питтъ вынулъ изъ бумажника банковый билетъ для маленъкаго Роди.

Баронетъ догадывался безъ всякаго сомнѣнія, какъ бѣденъ его братъ. Дипломатъ холодный, опытный и разсчетливый, онъ видѣлъ, конечно, что семейство Родона не имѣло никакого опредѣленнаго дохода, и было ему извѣстно, что потребна значительная сумма для содержанія въ столицѣ комфортэбльнаго дома и приличнаго экипажа съ лошадьми. Ктому же, сэръ Питтъ Кроли зналъ очень хорошо, что онъ завладѣлъ, или правильнѣе, присвоилъ себѣ деньги, которыя, по всѣмъ соображеніямъ и разсчетамъ житейской философіи, должны были перейдти къ его младшему брату. Очень вѣроятно, что внутренній голосъ увѣщевалъ его быть справедливымъ въ отношеніи къ родственникамъ, обѣднѣвшимъ вслѣдствіе его дипломатической стратагемы. Человѣкъ честный и правдивый, понимавшій свои нравственныя обязанности къ ближнимъ, счастливый владѣлецъ прадѣдовскаго помѣстья и наслѣдникъ богатой тётки, не могъ не догадываться, что онъ, собственно говоря, былъ нравственнымъ кредиторомъ брата своего Родона.

На столбцахъ газеты «Times» случается повременамъ читать довольно странныя объявленія, гдѣ канцлеръ государственнаго казначейства доводитъ до свѣдѣнія почтеннѣйшей публики, что такой-то, примѣромъ сказать, А. Б. выплачиваетъ, кому слѣдуетъ, пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ британскою монетою, или, такой-то мистеръ Н. T, сознавая себя нравственнымъ должникомъ въ отношеніи къ такомуто господину, съ благодарностію отсылаетъ ему десять фунтовъ. Легко станется, что объявленія этого рода приводятъ въ трогательное умиленіе профановъ, непонимающихъ настоящаго принципа житейской философіи, но канцлеръ, печатающій объявленіе, и прозорливый читатель превосходно знаютъ, что вышеуноминутый А. Б., или, вышерѣченный мистеръ Н. Т. выплачиваютъ собственно ничтожную сумму въ сравненіи съ той, которую они должны на самомъ дѣлѣ. Общій и притомъ вѣрнѣйшій выводъ здѣсь тотъ, что господинъ, отсылающій своему нравственному заимодавцу двадцатифунтовый билетъ, непремѣнно долженъ ему сотни или тысячи фунтовъ. Такъ по крайней мѣрѣ думаю я всякій разъ, когда вижу въ печати канцлерскія объявленія отъ имени всѣхъ этихъ господъ. И нѣтъ для меня ни малѣйшаго соинѣнія, что великодушное награжденіе Питта младшему брату составляло самый ничтожный дивидендъ изъ капитальной суммы, которую, въ сущности, онъ долженъ былъ Родону. Чему тутъ удивляться? Не всѣ конечно способны и къ этому великодушію. Разлука съ деньгами есть жертва, превышающая силы такъ-называемыхъ добропорядочныхъ людей, и едва-ли найдется на свѣтѣ человѣкъ, который бы, подавая ближнему пять фунтовъ, не считалъ себя удивительно великодушнымъ. Отъявленный мотъ нерѣдко протягиваетъ свою щедрую руку не изъ внутренняго самонаслажденія при облегченіи нуждъ ближняго, но единственно потому, что ему пріятно промотать лишнюю копейку. Онъ не отказываетъ себѣ ни въ какомъ наслажденіи: ни въ оперной ложѣ, ни въ блестящемъ экипажѣ, ни въ роскошномъ обѣдѣ, ни даже въ удовольствіи бросить зажмуря глаза пятифунтовый билетъ. Но человѣкъ разсчетливый и бережливый, непривыкшій имѣть на себѣ долговъ, отворачивается отъ нищаго, торгуется съ извощикомъ изъ-за пенни, и не думаетъ о помощи своей бѣдной роднѣ; въ комъ, спрашивается, больше эгоизма изъ этихъ двухъ человѣкъ? Оба они чуть-ли не равны между собой, и деньги только имѣютъ различную цѣнность въ ихъ глазахъ.

Питтъ Кроли думалъ великодушно, что на немъ лежитъ обязанность помочь какъ-нибудь своему младшему брату, а потомъ, приходила ему въ голову и другая мысль, что не мѣшаетъ объ этомъ подумать когда-нибудь на досугѣ въ другое время.

Мистриссъ Бекки не принадлежала къ числу женщинъ, разсчитывающихъ на большія пожертвованія со стороны своихъ ближнихъ, и она совершенно довольна была тѣмъ, что уже сдѣлалъ для нея Питтъ Кроли. Представитель джентльменской фамиліи торжественно призналъ ее своей родственницей: чего же больше для урожденной Бекки Шарпъ? Если Питтъ не удѣлилъ ей частицы земныхъ благъ, то еще не слѣдуетъ отчаяваться, онъ будетъ для нея полезенъ рано или поздно. Не получивъ отъ него денегъ, она пріобрѣла по крайней мѣрѣ то, что, по своей цѣнности, равносильно деньгамъ: кредитъ. Старикъ Реггльсъ совершенно успокоился перспективой дружелюбнаго соединенія двухъ братьевъ, небольшой уплатой по его счету, и обѣщаніемъ значительной суммы, которая, въ скоромъ вренени, будетъ для него ассигнована изъ запаснаго капитала. Миссъ Бриггсъ исправно получила свой рождественскій дивидендъ, и Бекки вручила ей эту крошечную сумму съ тою лучезарною радостію, какъ-будто въ хозяйственномъ ея казначействѣ хранились груды золота и серебра. Этого мало. Ребекка, по довѣренности, сказала своей компаньйонкѣ, что она совѣтовалась съ сэромъ Питтомъ, какъ бы выгоднѣе помѣстить куда-нибудь остальной капиталъ миссъ Бриггсъ. Оказалось по ея словамъ, что сэръ Питтъ, богатый и разсчетливый, какъ первѣйшій банкиръ въ мірѣ, принялъ живѣйшее участіе въ судьбѣ миссъ Бриггсъ, соединенной, съ незапамятныхъ временъ, тѣснѣйшими и благороднѣйшими узами съ его семействомъ. Передъ отъѣздомъ изъ Лондона, саръ Питтъ деликатно далъ замѣтить, чтобъ Бриггсъ держала подъ руками свой капиталъ, такъ, чтобъ при первомъ случаѣ, открылась для нея возможность купить выгоднѣйшія акціи, которыя баронетъ имѣлъ для нея въ виду. Такъ говарила Ребекка, и бѣдная миссъ Бриггсъ не знала, чѣмъ и какъ выразить свою благодарность сэру Питту. Его вниманіе было тѣмъ великодушнѣе, что оно совершилось неожиданно, и хотя до этой поры, простодушной женщинѣ никогда не приходило въ голову вынимать своихъ денегъ изъ ломбарда, однакожь теперь она обѣщалась немедленно послать за своимъ нотаріусомъ, и принять надежныя мѣры, чтобъ капиталъ, на всякой случай, всегда былъ подъ ея руками. И преисполненная чувствомъ безпредѣльной благодарности къ доброй Ребеккѣ и великодушному своему благодѣтелю, Родону Кроли, миссъ Бриггсъ немедленно отправиласъ ка рынокъ и потратила большую часть своего полугодичнаго дивиденда на покупку чернаго бархатнаго платьица для малютки Родона, который, скажемъ мимоходомъ, уже слишкомъ выросъ изъ этой безхарактерной одежды, назначаемой безразлично для дѣтей обоихъ половъ; мальчикъ взрослый и высокій, онъ нуждался теперь въ панталонахъ и мужской курткѣ.

Это былъ прекрасный мальчикъ съ голубыми глазами и курчавыми русыми волосами, немного неуклюжій по походкѣ и осанкѣ своей, но великодушный и мягкосердечный. Онъ любилъ всѣхъ безъ исключениія, кто былъ добръ и ласковъ къ нему, любилъ своего пони и лорда Саутдауна, подарившаго ему эту лошадку (онъ краснѣлъ всякій разъ, когда приходшіось ему видѣть этого великодушнаго нобльмэна), любилъ грума, который ухаживалъ за пони, кухарку Молли, набивавшую на ночь его мозгъ фантастическими сказаніями о духахъ, и начинявшую его желудокъ сладкими лакомствами послѣ обѣда, любилъ компаньйонку Бриггсъ, надъ которой иногда подтрунивалъ изподтишка; но больше всѣхъ любилъ отца, который въ свою очередь питалъ необыкновенную привязанность къ малюткѣ Родѣ. Теперь, когда было ему около восьми лѣтъ, сердечныя наклонности его выяснились и опредѣлились. Прекрасное видѣніе блестящей мама, съ нѣкотораго времени, исчезло. Впродолженіе послѣднихъ двухъ лѣтъ Ребекка почти не говорила съ сыномъ. Она не любила его. У него были корь и коклюшъ. Онъ надоѣлъ ей. Однажды онъ выбрался потихоньку изъ своихъ верхнихъ областей, и остановился на площадкѣ передъ лѣстницей, привлеченный сюда звуками голоса своей матери, распѣвавшей новѣйшіе романсы лорду Стейну. Вдругъ дверь гостиной отворилась, и маленькій лазутчикъ, забывшійся подъ музыкальную мелодію, былъ открытъ.

Двѣ громкія пощечины служили юному Родону достойнымъ наказаніемъ за нескромное любопытство. Лордъ Стейнъ, свидѣтель этого безъискуственнаго обнаруженія характера мистриссъ Бекки, захохоталъ. Горемычный Родя, подавляемый душевною тоской, побѣжалъ на кухню искать утѣшенія въ обществѣ своихъ друзей.

— Вѣдь я не оттого, что больно, всхлипывалъ маленькій Родонъ, — только… только…

Слезы и рыданія заглушили недоконченную мысль. Было ясно, что сердце малютки обливалось кровью.

— Почему жь я не могу слушать, какъ она поетъ? Почему бы ей не спѣтъ что-нибудь и для меня? Вѣдь поетъ же она этому плѣшивому джентльмену съ большими клыками.