У \"Панча\" есть все основания гордиться этой великолепной работой, равно как и другими, например \"Песней о рубашке\" или блестящими карандашными рисунками Кина {28}, которыми пестрят страницы журнала. Вместе с тем само по себе упоминание, что некое произведение впервые появилось в \"Панче\", может поразительным образом - сбить с толку современного читателя. Такая основополагающая черта английского характера, как неистребимая предубежденность, более всего проявляется в прекраснодушной верности внешним атрибутам вещей, между тем как сами вещи совершенно изменились или исчезли вовсе. У всех у нас есть кузен или тетушка, которые упрямо продолжают ходить в рыбную лавку Рибса или в обувной магазин Туффля только потому, что Рибс и Туффль издавна почитаются деловыми и надежными предпринимателями. Им даже не приходит в голову, что бедного Туффля нет в живых уже лет сто, а лавчонка Рибса давно уже входит в огромный рыбный трест, который принадлежит юному коммерсанту из-за океана. Все мы знаем, что детей продолжают упрямо записывать в старые школы, хотя в них давно уже заправляют новые учителя, а какой-нибудь торговец чаем из Бромптона и по сей день неизменно открывает по утрам свежий номер \"Тайме\", как если бы редакция этой газеты не претерпела за эти годы чудовищные изменения. Находясь под воздействием той же предубежденности, многие из нас забывают, что современный \"Панч\" не имеет ничего общего с тем \"Панчем\", в котором сотрудничал Теккерей. Во многих своих проявлениях современный \"Панч\" - это не столько \"Книга снобов\", сколько журнал для снобов. Даже оставив в стороне великодержавные замашки журнала, приходится констатировать, что современный \"Панч\" - в целом консервативный орган, выражающий большей частью интересы благополучных слоев общества. Именно поэтому современному читателю бывает так трудно понять, что во времена Теккерея \"Панч\" был чуть ли не революционным журналом.

Дверь в дом графини приоткрылась, и девушка вернулась с небес на землю. Старуха, одетая в свободное серое платье, недовольно выглянула на улицу, сигарета у нее в руке дрожала.

Она не стала утруждать себя приветствием, а просто придержала дверь, пропуская Кейт в тихий холл, залитый фиолетовым светом.

— Сюда… — Графиня величественно поднималась по зеленой стеклянной лестнице.

Впрочем, такое определение не следует принимать буквально. Разумеется, \"Панч\" не был революционным журналом в том смысле, в каком считаются революционными журналы французские или итальянские. Английский радикализм всегда был скорее позой, нежели убеждением,- будь он убеждением, он мог бы одержать победу. Отличие старого \"Панча\" от современного более всего проявляется в юмористической тематике. Современный английский юмор во многих отношениях даже превосходит юмор старого \"Панча\": он более изощрен, более изыскан. При этом большинство талантливых современных юмористов избирают предметом для осмеяния быт простых людей. Бывает, что эти юмористы шутят умно и проницательно, как мистер Барри Пейн, гуманно, как мистер Петт Ридж, добродушно, как мистер Зэнгвилл, разухабисто и бесшабашно, как мистер Джейкобс, - но все они высмеивают исключительно жизнь простых людей. Для них нет более комических персонажей, чем пьяница, идущий за пивом, или прачка, которая развешивает белье во дворе. Однако такой юмор существовал и в девятнадцатом веке: им пользовался Диккенс, когда писал о карманных ворах, им пользовался Теккерей, когда писал о лакеях. Вместе с тем великие викторианцы в отличие от современных юмористов были твердо убеждены, что великие мира сего не менее комичны, чем простые люди. В номерах старого \"Панча\" император, олдермен, епископ, судья представали перед читателями в гротескном изображении. Так, совершенно естественными и привычными для того времени были слова Теккерея из \"Книги снобов\" о том, что офицер в парадном мундире видится ему \"таким же нелепым и напыщенным монстром\", как какой-нибудь туземный царек с кольцом в носу и в начищенном до блеска цилиндре на макушке. Епископ не казался викторианцам величественным старцем, облаченным в ризу, с митрой на убеленной сединами голове; для них он был всего лишь забавным старикашкой в гетрах и фартуке. Баронет не был для викторианцев титулованным дворянином - для них он был попросту грубым, тупым существом с тяжелой рукой и неповоротливыми мозгами. Таким образом, определенно преуспев в творческом освоении классического наследия, мы столь же определенно утратили присущую этой традиции широту взглядов, слепо подчинившись выхолощенным представлениям и расхожей моде. Довольно будет сказать, что для Теккерея и его друзей социальное чванство и снобизм были проявлением идолопоклонства; они ни минуты не сомневались, что идолов следует низвергать, причем не только потому, что идолопоклонство свидетельствует о невежественности и безнравственности, но потому, что оно (на взгляд Теккерея) смехотворно в своей тупой и жестокой дикости.

Кейт увидела, что в доме есть еще третий и даже четвертый этаж — последний пролет из блестящих ступеней вел, казалось, прямо на фиолетовую крышу, к творению Шагала.

В этом смысле \"Книга снобов\" - продукт своего века, во всяком случае, продукт некоторых его тенденций и течений. Сейчас нам кажется невероятным, что в \"Панче\" печатался автор, который открыто обвинял коронованную особу в снобизме... Между тем подобные чувства и высказывания были вполне привычным явлением в то время и в тех кругах. По сравнению с добродушной неуемностью Диккенса или с безжалостной сдержанностью Дугласа Джерролда филиппики Теккерея могут показаться даже чересчур умеренными. Теккерею удалось создать не один емкий и точный образ сноба, чванство которого более всего проявляется в нелепых аристократических замашках. И в этом бессмертие Теккерея, ибо высшее писательское мастерство заключается как раз в том, что уникальный в своем роде персонаж оказывается - парадоксальным образом универсальным.

Старуха остановилась на площадке третьего этажа.

— Начнешь со спален. Здесь основная комната для гостей. Прости, я на минуту, — добавила она, когда где-то в глубине дома зазвонил телефон.

Мы считаем Теккерея сатириком, однако в некотором смысле многие антиснобы его времени были не в пример более резкими, чем он. Диккенс умел быть беспощадным к своим героям. Можно даже сказать, что Диккенс беспощаден ко всем, кроме тех, к кому особенно расположен. Микобер и Урия Хипп, в сущности, стоят друг друга, оба они жулики и прощелыги. А между тем самому Диккенсу столь же мил первый, как отвратителен второй. Отличительное свойство Теккерея, напротив, - проникаться слабостью всякой плоти. Если он издевается, так над самим собой; если кого упрекает - так в первую очередь самого себя; в тех же случаях, когда он бывает снисходительным, он снисходителен прежде всего к самому себе. Этим определяется его относительная слабость в обличении зла. Этим же определяется и преимущество его этической программы. Теккерей предпочитает вникать, а не обличать. Виртуозно издеваясь над майором Бэгстоком, Диккенс отнюдь не призывает читателя сочувствовать своему персонажу, войти в его положение. Напротив, когда Теккерей издевается над майором Понто, мы сразу же проникаемся симпатией к этому жалкому, суетному человечку, мы чувствуем, что он близок нам, не исключено даже, что он упрятан в каждом из нас. Замысел \"Книги снобов\" мог бы с тем же успехом принадлежать Диккенсу или Джерролду, да и многим другим современникам Теккерея. Однако только одному Теккерею мог прийти в голову поразительно трогательный подзаголовок: \"Написана одним из них\".

Кейт замерла на пороге комнаты. Она оказалась светлой, просторной и очень тихой, как и весь дом. Мебели тут почти не было: только стол, кресло, большая кровать светлого дерева и дверь в стене, где, вероятно, размещался гардероб.

Несомненно, люди будут всегда возвращаться к Теккерею, к осеннему богатству его чувств, к его восприятию жизни, как печального и священного воспоминания, которое надо хотя бы сохранить во всех подробностях. Не думаю, что умные люди забудут его...

Напротив кровати Кейт увидела французское окно, скрытое за хлопковыми занавесками, которые тоже заглушали шум площади. С улицы в стекло било жаркое солнце.

Пер. А. Ливерганта

Кейт слышала доносившийся внизу оживленный голос графини. Она вошла в комнату, открыла окно, ведущее на балкон, и вышла на яркое солнце. Прямо под ней в утренней жаре сиял зеленью большой сад.

Это был самый ухоженный сад из всех, что Кейт когда-либо видела. Тонкие темные стволы сосен изящно поднимались из травы, которая была такой гладкой и зеленой, что напоминала поверхность бильярдного стола. В дальнем углу сада виднелись какие-то сооружения, и Кейт догадалась, что это современные скульптуры: неокрашенная бетонная арка, в некоторых местах облицованная яркой плиткой, с торчащими мраморными рогами носорога. Огромная металлическая вилка, длинная и тонкая, смотрела в небо слева от арки, а справа стояла большая погребальная урна из керамики. Ближе к центру лужайки блестел неглубокий овальный пруд — его дно было выложено плиткой с изображениями вытянутых синих и черных рыб. Этот сад, как и дом графини, был храмом современного искусства.

БЕРНАРД ШОУ (1856-1950) {29}

На склоне холма за забором теснились старые деревенские домики. Кейт перегнулась через тонкие перила балкона — она слышала, как под палящим солнцем жужжат насекомые, и всем телом впитывала тепло. С порывами ветерка до нее доносился аромат тимьяна и розмарина, приятно щекочущий ноздри. Вокруг царили тишина и спокойствие!

ИЗ КНИГИ \"ВОЗРАСТ МУДРОСТИ\" Г. РЭЯ (1958)

Внезапно по спине Кейт пробежал холодок, и она тут же вспотела от испуга. Казалось, кто-то пристально смотрит ей в спину. Графиня? Кейт развернулась, затаив дыхание и ожидая увидеть в дверях хозяйку дома.

Теккерей говорит правду даже вопреки самому себе. Он может опровергать ее, высказывать свое предубеждение, подчеркивать смягчающие обстоятельства, погружаться в пессимизм, но и под яростные вопли, и под слезливое нытье она у него вырывается наружу - не нарушая, конечно, его понятий о приличиях. Он истощает весь свой скудный запас чувствительности, стараясь вас разжалобить смертью полковника Ньюкома и умоляя считать его великодушным пожилым джентльменом, а не несносным старым дурнем, который доходит до амплуа злокозненного мошенника... И все же автор говорит всю правду о герое, и все же автор никогда не лжет.

Но там никого не было. Только фиолетовый свет с крыши отражался от сияющего деревянного пола на лестничной площадке. Кейт подбежала к двери. Никого. Если кто-то и стоял там, то он исчез.

ДЖОЙС КЭРИ (1888-1957) {30}

Графиня снова поднималась по лестнице и, дойдя до третьего этажа, остановилась, тяжело дыша. Потом она провела Кейт в другую большую комнату, где сладко пахло духами.

ИЗ КНИГИ \"ВОЗРАСТ МУДРОСТИ\" Г. РЭЯ (1958)

— Моя спальня…

Теккерей был сильным и мудрым человеком. Когда он жалуется в письмах на собственную слабость и медлительность, становится понятно, какой он меркой себя мерил, чего от себя ждал. Он видел и сурово принимал предательский и ненадежный мир, где, безусловно, можно встретить и любовь, и добродетель, но и для них нет безопасности. Диккенс, несравненно более гениальный и в то же время более нервозный, страстный, чувствительный, порой неровный до безумия, не мог принять мир Теккерея и не переносил напоминаний, что мир этот и вправду существует. Ему необходимо было жить в мечтах, в придуманной им мелодраме, опьяняясь славой, которая с каждым годом требовалась ему в больших и больших дозах.

Здесь, как и во всем доме, прежде всего бросалась в глаза любовь графини к современному стилю. Основным предметом мебели в комнате была большая кровать с белым покрывалом. Все стены — от пола до потолка — занимали полки из светлого дерева, забитые книгами с белыми корешками. И все они — это Кейт даже не удивило — были об искусстве.

ДЖОН БОЙНТОН ПРИСТЛИ (1894-1984) 31

— Нужно протереть книги и телевизор. Мистраль приносит с собой много пыли. Ветер… — пояснила графиня, заметив недоуменный взгляд Кейт.

ТЕККЕРЕЙ В 1852 ГОДУ

— Телевизор? — Она, слава Богу, знала, что такое мистраль. А вот телевизора нигде не было видно.

ИЗ КНИГИ \"ВИКТОРИЯ В ЗЕНИТЕ СЛАВЫ\" (1972)

Графиня подошла к книжному шкафу, взялась за что-то и потянула. Средняя секция библиотеки с книгами по искусству отъехала назад, и Кейт увидела большой телевизор с широким экраном, на котором блестела ярко-синяя надпись «DVD».

— Еще нужно будет убрать ванную.

...Среди созерцавших это \"величественное зрелище\" {32} не было Теккерея, чья слава в ту пору не уступала славе Диккенса. (Соперничество между ними порой бывало очень острым, но состязались в самом деле не столько они сами, сколько их почитатели, разбившиеся на два лагеря.) В конце октября 1852 года Теккерей отплыл в Бостон, которым начиналось его первое американское турне. Ему предстояло повторить в Соединенных Штатах цикл лекций об английских юмористах XVIII века, прочитанный им в Лондоне и других британских городах. Как лекции они были удачны, и так же увлекают современного читателя, как прежде увлекали слушателя, но Теккерей не новый Хэзлитт. Он превосходно знал литературу того времени, но не способен был судить о нем как о недавнем прошлом, со всею непосредственностью, сама его манера чувствовать принадлежит другой эпохе - его собственной, и большинство его критических суждений окрашены необычайно личными пристрастиями. Уехать значило расстаться с дочками, двумя маленькими девочками, которых он препоручал заботам бабушки, и все-таки он радовался своему отъезду, к чему имел две важные причины. Прежде всего, ему необходимы были деньги, которые сулили эти лекции: кроме девочек, которых он воспитывал, как того требовало положение его семьи, принадлежавшей к верхушке среднего общественного слоя, у него на содержании находилась больная жена, уход за которой требовал немалых средств. (Когда заходит речь о Тек-керее, не нужно забывать, что в двадцать с лишним лет он промотал отцовское наследство - довольно основательную сумму, отчасти проиграв ее за карточным столом, отчасти потеряв из-за неудачного помещения капитала. Не менее важно и другое: после четырех лет счастливого супружества его жена, вследствие перенесенной родильной горячки, навсегда лишилась рассудка.) Поскольку он существовал на гонорары и не испытывал уверенности в том, что сможет повторить свою великую литературную удачу, он понимал, что не имеет права отвергнуть свои американский заработок.

Еще одно быстрое движение, и стена справа от кровати отодвинулась. За ней оказалась светлая туалетная комната с раковиной, биде, смесителем, унитазом и душем — огромным, как крышка мусорного бака. Обилие белого цвета и блестящего серебра в освещении галогенных светильников, утопленных в потолке, — Кейт именно так представляла себе ощущения человека в момент клинической смерти.

— И гардеробную. Одежду нужно выбить, чтобы не завелась моль.

Но у него была еще одна причина радоваться полной смене декораций - он ощущал, что глубоко несчастен. В течение многих лет он был влюблен в жену своего друга Брукфилда, неглупого и обаятельного человека, сначала модного священника, потом инспектора учебных заведений. Джейн Брукфилд, рослая красавица, живая, редкостно обворожительная женщина, не избежала, как и многие другие англичанки среднего сословия, мужья которых слишком часто уезжали из дому, а, возвратившись, держались властно и необычайно требовательно, некоторой хрупкости здоровья. Она была искренне привязана к Брукфилду и о физической измене мужу с Теккереем не могло быть и речи, но постоянно наслаждаться обществом великого писателя, чье поклонение, надо думать, не составляло для нее секрета, было приятно во всех отношениях, к тому же, эти встречи избавляли каждого из них от одиночества. (Должно быть, для него это не столь было приятно, а, может быть, и вовсе трудно, ибо она его влекла безмерно, и постоянно сдерживать желания, наверное, было для него мучительно.) При некоторой рыхлости громадного, привычного к малоподвижной жизни тела - в нем было шесть футов четыре дюйма росту и он был грузен, и несмотря на все притворство, к которому он начал прибегать еще в сорокалетнем возрасте, что он седой старик, развалина, презревшая все искушения Венеры, он от природы был довольно чувственным - о чем остались устные свидетельства, - но, как известно, был лишен жены и не имел постоянной любовницы. В ту пору, когда Теккерей писал, а после и читал со сцены \"Английских юмористов XVIII века\", они с Джейн виделись необычайно часто, даже чаще обычного. Хворавший в это время Брукфилд лечился на морском курорте, где поначалу чувствовал себя покинутым, потом стал ревновать и, наконец, потребовал, чтобы жена повиновалась супружескому долгу и прекратила всякие сношения с Теккереем. Она довольно малодушно подчинилась, после чего супруги приняли решение уехать на зиму из Англии.

Графиня подошла к единственной стене в комнате, которая еще не раскрыла своих секретов, и привычным движением отодвинула полки. За ними оказались вешалки с множеством нарядов в прозрачных чехлах. К каждому из них наверху была приклеена аккуратная бирка, на которой было напечатано имя дизайнера и год. «Курреж, 1972», — прочитала Кейт. Бирок было так много, что у нее глаза разбежались. «Мадам Гре, 1961». «Шанель, 1987». «Карден, 1968». «Шиапарелли, 1955». Похоже, графиня не выбрасывала ничего, что имело хотя бы какое-то отношение к моде.

— Они до сих пор мне впору, даже это, — гордо сказала старуха и сняла крайнюю вешалку. На ней был крошечный жакет, узкий в талии, а под ним — очень пышная юбка. — Узнаешь? — И она пронзительно уставилась на Кейт.

— Э…

Теккерей написал ей письмо, полное гневных упреков, но удержался и не отослал его, поддавшись уговорам их общей с Джейн приятельницы, однако из другого его послания, не столь кипящего презрением, - он написал его двум женщинам, с которыми был дружен, - становится понятно, что он выстрадал: \"Лучше бы я никогда не любил ее. Я был игрушкой в руках женщины, которая по ничтожному знаку своего господина и повелителя, отшвырнула меня - вот что я ощущаю. Я шлю ей нежное и джентльменское приветствие, я принесу, доставлю, напишу и положу конец всему, что ей угодно, но я откланиваюсь. Я хочу сказать, что исполню любую ее волю, которая согласна с чувством меры и приличия, но, говорю вам, между нами все кончено. Вчера я прятал письма, которые она прислала мне за эти годы. Нет, мне не захотелось плакать, мне захотелось смеяться, я знал, что только смех они и могут вызвать. И этому я отдал свое сердце! Всем этим \"Когда вы к нам приедете, милый мистер Теккерей?\", \"Уильям будет очень рад\", \"Я вспомнила, уже расставшись с вами, что позабыла...\" и так далее и тому подобное, а под конец по первому же слову Брукфилда: \"Я почитаю и люблю его не предуказанной, а истинной любовью\". Аминь. Пожалуй, горше всего мысль, что обошлись со мною, как с шутом гороховым и самое удачное при всем этом, наверное, что так тому и следовало быть\". Если мы не забыли, что автор этого письма - \"седая, старая развалина\", оно не может нас не удивлять какой-то молодостью интонации, комической и жалостной наполовину. Однако горестное ощущение утраты было невероятно сильным и долго не оставляло Теккерея. Обычно очень сдержанный, он с поразительной легкостью касался в разговорах своей утраченной любви. Чтоб верно понимать его наследие, нам нужно знать, как складывались его отношения с Джейн Брукфилд, так как все написанное им после \"Ярмарки тщеславия\" несет на себе глубокий личный отпечаток. Лучший биограф Теккерея, профессор Гордон Рэй {34}, которому я столь обязан всем здесь приводимым, тщательно проследил, как то, что он назвал \"погребенной жизнью Теккерея\", сказалось на форме, развитии и общем звучании его произведений.

— «Нью лук»… — Ее голос звучал почти ласково, а ореховый глаз излучал нежность. — Мой самый первый наряд — я купила его в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Ты ведь знаешь, что такое «Нью лук»?

— Кристиан Диор, да?

Старуха снова перебирала вешалки.

В декабре 1852 года во время пребывания в Бостоне Теккерей сказал своему издателю Филдсу, протягивая только что вышедший из печати том \"Эсмонда\": \"Вот лучшее, на что я способен\". В течение сорока последующих лет или около того большинство критиков охотно разделяли это его мнение. Лет двадцать после выхода книги считалось, что \"Эсмонд\" относится к романам о семейной жизни и что при всей своей странности, это чарующая, хотя, возможно, и предосудительная книга. (Отношения между леди Каслвуд и Эсмондом-мальчиком, а после взрослым мужчиной подверглись суровой критике.) Потом, когда настала эра Стивенсона {35}, все восхищались \"Эсмондом\" как образцовым историческим романом. Впоследствии он оказался не в чести и в наше время его недооценивают столь же сильно, сколь прежде слишком высоко ценили. Почти весь \"Эсмонд\" был написан тотчас после насильственной разлуки с Джейн Брукфилд, и книга полностью опровергает мнение о Теккерее как о человеке добродушно веселом и ленивом. Считаем ли мы \"Эсмонда\" шедевром или не считаем, он поражает нас как tour de force {великое усилие (фр.).} писателя. Задумав воссоздать эпоху королевы Анны, нарисовать широкую картину былых нравов, он воплотил свой замысел блистательно, и все же \"Эсмонд\" вызывает у меня такие же сомнения, как и \"Английские юмористы XVIII века\". Ведь на страницах этого романа правит отнюдь не королева Анна, а Виктория. Писатель смог с большою точностью запечатлеть начало восемнадцатого века, но посмотреть на эти годы изнутри ему мешал природный темперамент, сама его способность к восприятию. В \"Ярмарке тщеславия\", \"Пенденнисе\", \"Ньюкомах\" мы видим Теккерея нам знакомого, мы узнаем его по первому же слову, но в \"Эсмонде\" он обряжается в парик и в атласный камзол с чужого плеча.

— Ив Сен-Лоран. — Графиня достала черный брючный костюм. — Смокинг. Ты должна знать, это же классика. И естественно, — добавила она, нырнув под вешалки, и появилась, держа черную бархатную туфельку, — для каждого из них своя обувь. Красивые туфли — вот секрет настоящей элегантности. Если ошибиться в выборе, можно испортить весь образ.

Кейт тут же встала так, чтобы не были видны её шлепанцы. Странно, зачем графиня тратит так много денег на красивую одежду — ведь как бы хорошо ни был скроен наряд, ничто не сможет отвлечь внимание от ее перекошенного лица.

После того, что \"Эсмонд\" вышел в свет и встречен был восторженно друзьями Теккерея, писатель стал наслаждаться своим пребыванием в Америке, по большей части замечая все хорошее и много реже негодуя на плохое, чем те английские литераторы, которые там побывали до него. Он был единственным, оценившим Бостон гораздо ниже чем Нью-Йорк, где для него была сюрпризом встреча с богатыми, но простодушными отцами семейств, живыми, энергичными матронами и миленькими, самоуверенными девушками (с самой хорошенькой из них, восемнадцатилетней Салли Бакстер, он с удовольствием пофлиртовал, изобразив влюбленность дядюшки в племянницу). На его лекции обычно собиралось много слушателей, которые прекрасно принимали их, и все же вместо обещанных четырех тысяч фунтов поездка принесла на полторы тысячи меньше. Его встречали всюду как светило, хотя случалось, что в газетах осыпали бранью, но этим вряд ли удивишь иных из нас. После Нью-Йорка, Бостона и Провиденса он побывал в гостеприимной Филадельфии, откуда переехал в Вашингтон, где слушателей было мало, но зато его окружало отменное общество, и посетил Балтимор, жители которого показались ему \"глупее самой глупости\". Отправившись затем на юг, он весь март читал лекции в Ричмонде, Чарльстоне и Саванне, но не решился ехать в Новый Орлеан, так как дорога отняла бы слишком много времени, и все же то был юг - земля рабов и рабовладельцев. Наблюдая с интересом жизнь цветных, охотно делая наброски с их шаловливых ребятишек, он, тем не менее, не видел в них людей, которые могли бы быть его согражданами. Он занял очень осторожную позицию по отношению к рабству: это, конечно, было зло, но в настоящей жизни, право, не внушало ужаса, ибо рабы, которые ему встречались, имели все необходимое и были в меру счастливы, гораздо более счастливы, на самом деле, чем многие английские рабочие, ставшие жертвами неумолимого индустриального развития. Порою рабство разбивало семьи, но в этом же была повинна викторианская промышленность, возражали обвинители-плантаторы.

— Эпоха элегантности уже закончилась, — вздохнула старуха. — В наше время у всех француженок le complexe des quarante ans.[26] Они считают, что будут выглядеть моложе в теннисных туфлях и джинсах. — Она презрительно сморщила нос.

Но Кейт слушала ее невнимательно, потому что обнаружила еще кое-что. На дальней стене комнаты висела фотография улыбающейся девушки в серебряной рамке. Девушка была в бикини, ее светлые волосы сияли на ярком солнце. Она весело смотрела в камеру, и на лице у нее застыло озорное выражение — казалось, если прислушаться, можно даже услышать звонкий смех.

Должно быть, Теккерею трудно было обойти вопрос о рабстве из-за одной американской романистки. В 1852 году, незадолго до приезда Теккерея в Америку, прогремела на весь свет \"Хижина дяди Тома, или жизнь низов в Америке\" Гарриет Бичер-Стоу. Этот роман, сначала напечатанный в серийных выпусках вашингтонского органа аболиционистов, стяжал гораздо больший успех, чем все литературные произведения, когда-либо увидевшие свет и до, и после него. Переведенный на тридцать семь языков, он уступал, по количеству переводов, только Библии. Вскоре закусочные, рестораны, лавки и молочные бары на улицах всего мира превратились в \"Хижины дяди Тома\". Трудно переоценить пропагандистское значение этой книги. С ее выходом нельзя было больше применять на деле закон о поимке беглых рабов, и, следовательно, она способствовала возникновению гражданской войны (Линкольн даже заявил однажды, что именно она и вызвала войну). Роман необычайно долго оставался популярным, и первое театральное представление, которое мне довелось увидеть в раннем детстве, было инсценировкой \"Хижины дяди Тома\". Бичер-Стоу трудно отнести к великим, и ни одна ее другая книга не получила равного признания. Порой она бывала откровенно неумна, как, скажем, в \"Солнечных воспоминаниях о заморских странах\", безоговорочно осужденных Маколеем на страницах его дневника за 1854 год: \"Это невероятно глупое и беспардонное сочинение. Миссис Стоу приписывает мне чудовищные нелепости, которых я не говорил, в особенности о соборах. А какие ошибки она делает! Роберта Уолпола {36} путает с Хорасом Уолполом {37}, Шефтсбери {38}, создателя Хабеас корпус акт, принимает за Шефтсбери {39}, написавшего \"Характеристики\"; даже смотреть она не умеет - Пальмерстона {40}, у которого голубые глаза, называет темноглазым. Я рад, что виделся с ней мало, и очень сожалею, что виделся вообще\". Но бедная миссис Стоу была так далеко от дома и билась из последних сил, чтоб выбраться из всех этих загадок.

— Кто это? — спросила она графиню. — Ваша дочь?

Здоровый глаз старухи недовольно засверкал.

\"Хижина дяди Тома\" нимало не похожа на описание ее встреч с великими людьми в \"Солнечных воспоминаниях\". Вернемся ненадолго - к Маколею, к его записям от октября 1852 года: \"Дочитал \"Хижину дяди Тома\", сильная, но неприятная книга, на мой вкус слишком мрачная и отдает испанщиной, если судить ее как произведение искусства. Но в целом это самое ценное, что привнесла Америка в английскую литературу\". Странное умозаключение. Отвечая на вопрос молодой американки, как ему понравилась \"Хижина дяди Тома\", Диккенс сказал, что это сильная книга, но не явление искусства и что, хотя ему понравились цветные, которых он встречал в Соединенных Штатах, миссис Стоу наделила своих героев и, прежде всего, дядю Тома непомерной добродетелью. Но Бичер-Стоу с юных лет мечтала посвятить себя великой цели, которую и обрела в движении против рабства - аболиционизме, став пламенной его участницей. И эта одержимость сообщила ей какой-то грубоватый гений, благодаря которому ей удалось собрать необходимый материал и повести рассказ с такой силой. Там есть все наши давние знакомцы: ужасные побеги, прощания на смертном ложе, благородные самопожертвования и страшные жестокости необходимые приметы викторианской мелодрамы, но их объединяет новая основа, им служит фоном рабство и свобода, противостоящие друг другу.

— Это я. Мне здесь двадцать один год, и это расцвет моей красоты.

Кейт ощутила дискомфорт. Что она должна была ответить на это? Найти какое-либо сходство между ее уродливым лицом и идеальной красотой девушки на фотографии было невозможно. Это просто нелепо.

Как ни странно, миссис Стоу жила на юге меньше Теккерея. Она родилась и выросла в Новой Англии, в семье учителя и проповедника. В 1832 году она переехала с родителями в Цинциннат, где вышла замуж за такого же учителя, как и ее отец, Кальвина Стоу, человека слабого здоровья, и потому ей приходилось подрабатывать пером. Через реку лежал рабовладельческий штат, и ей не раз случалось посещать тамошние плантации и заводить знакомства и с их владельцами, и с чернокожими невольниками. Более того, бывало, беглые рабы перебирались через реку и так же, как ее Элиза, отчаянно перепрыгивали с льдины на льдину. И в Цинциннате, и в Новой Англии, где она жила впоследствии и где вращалась в кругу ярых аболиционистов, ей было многое известно о беглецах - и о попытках изловить их, и о стараниях спрятать. Поэтому в ее распоряжении оказалось все необходимое, хотя сама она и не жила на юге. Она порой впадает в сантименты и неприкрытый мелодраматизм, она готова каждую минуту клеймить рабовладельцев, но ей достало такта избежать открытой пропаганды. Ее южане, плантаторы и рабовладельцы, при всех их недостатках написаны сочувственно. Самый отрицательный персонаж в романе, так сказать, главный злодей в мелодраме, Саймон Легре, на самом деле, не южанин, а житель Новой Англии и уроженец Вермонта. Пусть Диккенс прав, и все цветные в этой книге, начиная с дяди Тома, безмерно добродетельны и слишком благородны, но даже этим она решительно порывает с традицией, изображавшей их либо жалкими недоумками, либо смешными простофилями - возницами и слугами. Она заставила весь мир увидеть в них людей. После ее триумфального посещения Англии, где тот же Маколей ее приветствовал, а Теккерей нашел, что она \"милая, почти хорошенькая женщина с невероятно нежным взглядом и улыбкой\", она вернулась в Новую Англию, где много писала и выступала с публичными чтениями почти до самых последних дней своей долгой жизни, окончившейся в 1896 году. Хотя она не создала второго \"Дядю Тома\", она была вправе сказать себе, что написала самую читаемую, а может быть, и самую действенную книгу XIX века. Среди ее горячих почитателей был и другой писатель, неизмеримо большего влияния, славы и величия, чье имя было Лев Толстой.

— О да, — глядя на фотографию, тихо промолвила старуха. — Тогда я была очень хорошенькая. Художники вились вокруг словно мухи. — В голосе у нее уже не было гнева — наоборот, послышались мечтательные нотки. — Все они хотели рисовать только меня одну.

[О ССОРЕ ДИККЕНСА И ТЕККЕРЕЯ]

У Кейт сердце сжалось от жалости. Похоже, старуха оказалась фантазеркой, трагической жертвой возрастных иллюзий. Это объясняет и ее элегантную одежду. Скорее всего это часть одного представления, реквизит для воплощения фантазии в жизнь.

— Я написала список, чтобы ты ничего не забыла. — Графиня достала из кармана юбки несколько листов бумаги. — Здесь перечислено все, что нужно убрать. Думаю, ты уложишься в отведенное время. — И, протянув Кейт по меньшей мере три страницы, исписанные мелким почерком, она добавила: — В подвале ты найдешь все необходимое для уборки.

Лето 1858 года принесло с собой еще одну ссору, наделавшую много шума и разделившую литературный Лондон на два враждующие стана, с нею оборвались последние дружеские нити дружбы, соединявшие еще Диккенса и Теккерея. Но развязал ее на этот раз не Диккенс. В почтовом ведомстве служил чиновником один довольно бойкий молодой человек но имени Эдмунд Йейтс, который подвизался и на журналистском поприще. Родители Йейтса, происходившего из театральной семьи, были любимыми актерами Диккенса, и он как друг семьи стал покровительствовать молодому журналисту. Случилось так, что Йейтс, опаздывая с материалом для еженедельника, специализировавшегося на светских сплетнях, в великой спешке настрочил довольно дерзкую и неприятную заметку о Теккерее, чем очень рассердил писателя. (Он позабыл уже, как в молодые годы оправдывался потом Йейтс - позволял себе такие же, а, может быть, и более хлесткие сатирические выпады по адресу разных людей.) Теккерей отправил Йейтсу очень резкое письмо, в котором обвинял его в подслушивании разговоров в \"Гаррик-клубе\", членами которого были все трое: и Теккерей, и Йейтс, и Диккенс. Если бы дело тем и ограничилось, все это было бы не страшно. Но Теккерей, страдавший от обиды, направил жалобу совету \"Гаррик-клуба\", что возмутило Диккенса, наперсника и друга молодого журналиста, ибо в заметке Йейтса \"Гаррик-клуб\", в конечном счете, не был упомянут. Тем не менее, совет уведомил Йейтса, что он не может оставаться в клубе. Но Йейтс не подчинился этому решению, и больше месяца ходили слухи, что он передает дело в суд. Вот как описывает это Диккенс: \"Величайшая путаница, неразбериха, скверность и докука. Неважно, кто тут мастер варить кашу, адское варево кипит и булькает сейчас вовсю. Теккерей подлил масла в огонь, позволив себе колкость в адрес Йейтса в последнем выпуске \"Виргинцев\": \"Безусая Граб-стрит строчит статейки для трехпенсовых газетенок о джентльменах и беседах джентльменов, подслушанных в их клубах\". Что ж, это Теккерей отнюдь не с самой сильной стороны\".

В полдень Кейт наконец-то покинула дом графини. У нее болела спина, были стерты колени, а руки стали такими же красными, как обожженное на солнце лицо.

Несмотря на кажущуюся чистоту — обман зрения, вызванный обилием блестящего на солнце дерева и небольшим количеством мебели, — пыли в доме было очень много. Почти на каждой картине лежал слой приблизительно в полсантиметра — Кейт подумала, что, наверное, так же проходит весенняя уборка в Национальной галерее. За три часа, отведенных на работу, она добралась только до гостиной второго этажа. Верхние этажи, включая четвертый, залитый фиолетовым светом, и спальню графини пришлось отложить до следующего раза.

Диккенс написал Теккерею примирительное письмо, но получил очень холодный ответ, кончавшийся формальным \"остаюсь к вашим услугам\" и прочее. \"Черт его подери с его услугами!\" - вскричал Джон Форстер, услышав эту концовку. Теккерей, в свою очередь, признался своему приятелю, что метил не столько в Йейтса, сколько в \"того, кто за ним стоит\". До суда дело все же не дошло, Йейтса, так и не покинувшего клуба по своей воле, в конце концов, оттуда исключили, а главное скрытое соперничество двух писателей стало теперь явным. Их рознь была подхвачена близкими друзьями и поклонниками, представлявшими два очень разных социальных круга. Людей, близко стоявших к Теккерею, можно назвать условно \"джентльменами\", а окруженье Диккенса \"богемой\", то были два различных слоя лондонского общества. На самом деле, вовсе не соперничество, по большей части, бывшее плодом воображения их присных, заставило писателей выступить друг против друга. Истинного взаимопонимания между ними не было даже тогда, когда их связывали вполне приязненные отношения. Огромному, застенчивому Теккерею, который был весьма чувствителен к общественному мнению и не лишен снобизма, самим им пригвожденного к позорному столбу, Диккенс должен был казаться чем-то вроде ловкача и эксгибициониста, угождающего вкусам большой и глупой публики, тогда как Диккенс считал себя прилежным слугой публики, и, несомненно, очень серьезно относился к профессии писателя и к той ответственности, которую она с собой несет. Ему претила джентльменская игра в любительство и напускное безразличие, с которым Теккерей брал деньги за романы, хотя весьма старался заработать их, словно цинично пожимал плечами, показывая, что писательство это такая нелегкая забава, до которой ему приходится снисходить, чтобы искупить забавы его юности, стоившие ему некогда отцовского наследства. Диккенс наделил Генри Гоуэна, одного из персонажей \"Крошки Доррит\", некоторыми чертами Теккерея, Теккерей же сказал своему приятелю, что это \"чертовски глупое произведение\". Поэтому их ссора, на пять лет прервавшая их отношения, отнюдь не была проявлением ребячества, истоки ее были очень глубоки. И все же в их сердцах вражда перемежалась с теплым чувством, которое, в конце концов, свело их вместе благодаря посредничеству их детей. Они были рады обменяться крепким викторианским рукопожатием и позабыть о ссоре. Это случилось в 1863 году, всего за несколько дней до смерти Теккерея и за семь лет до кончины Диккенса.

Кейт устало брела по улице Миди на свою работу номер два.

В офисе «Газетт» сидел уже хорошо подвыпивший Крайтон.

КОММЕНТАРИИ

— Поправляю здоровье. — Он шмыгнул носом, размахивая стаканом с остатками желтоватого ликера. — Вчера был тяжелый вечер с туристами из Бирмингема.

1 Джон Карлейль - брат писателя.

— Что произошло?

2 Имеется в виду \"Книга ирландских очерков\" (1843) Теккерея.

— Даже не спрашивай… — Он достал мягкую пачку «Винстона», выбил одну сигарету, привычным жестом постучал по пачке и прикурил от «обнаженной дамы». — Я был на ужине у них в отеле в Ницце. — Он выпустил густое облако дыма и прикрыл глаза. — И в итоге все закончилось не очень-то весело.

3 Роберт Браунинг - видный английский поэт и драматург-романтик. Теккерей был дружен с Браунингом и его женой, поэтессой Элизабет Баррет Браунинг в римский период своей жизни. К поэзии Браунингов Теккерей относился сдержанно.

— Почему?

4 Карлейль описывает великосветскую публику, присутствовавшую на лекциях Теккерея \"Английские юмористы XVIII века\", которые он читал в фешенебельных залах Олмэка.

— Менеджер сказал, что пустит меня за столик только если я надену галстук… — Снова затяжка.

5 Имеется в виду отец писателя.

— Ты разве не мог у кого-нибудь одолжить?

6 Ралф Уолдо Эмерсон (1803-1882) -американский писатель и философ, глава группы писателей-трансценденталистов. В 1833 г. познакомился с Т. Карлейлем, часто бывал в Англии. Результатом поездок Эмерсона в в Англию стала его книга \"Черты английской жизни\" (1856).

— Я так и сделал. Надел галстук и вошел в зал… — Еще затяжка.

7 Ричард Монктон Милнз (1809-1885) -английский государственный деятель, поэт, друг Теккерея, Теннисона.

— И что же было не так?

8 Серпантин - узкое искусственное озеро в Гайд-парке.

— Не спрашивай.

9 Джордж Стоувин Венейблз (1810-1886) - в пору обучения в школе Джордж Венейблз сломал нос Теккерею. Впоследствии они, однако, стали друзьями. Венейблз был адвокатом, сотрудничая время от времени с литературными журналами в качестве рецензента.

В голосе Крайтона она услышала легкие, но все же различимые застенчивые нотки. С подозрением взглянув на него, она попросила:

— Продолжай.

10 Чарлз Дюффи (1816-1903) - ирландский журналист, историк, издатель, поэт, политический деятель.

— Ну… честно говоря, у некоторых людей нет чувства юмора, — неожиданно с отвращением произнес Крайтон.

11 Элизабет Баррет Браунинг - см. коммент. Э 3.

— Во что ты был одет?

12 Мэри Рассел Митфорд (1787-1855) - английская писательница.

— Гм… ну, должен признать, я тогда уже немного выпил… — И он снова затянулся сигаретой.

— Да. И что еще на тебе было?

13 Пенини - дочь Браунинга.

— Гм… ничего… — Он шмыгнул носом.

— Ничего?!

14 Имеются в виду Анни (Анна Изабелла, 1837-1919, впоследствии леди Ритчи, английская писательница) и Минни (Хэрриет Мэрией, 1840-1875, впоследствии жена видного литературоведа Лесли Стивена).

— Конечно, если не считать галстука.

15 Чарлз Левер - весьма плодовитый и очень популярный в XIX в. английский писатель, ирландец по происхождению. Теккерея с Левером связывали дружеские отношения: во время своего путешествия по Ирландии Теккерей останавливался в доме Левера; посвятил ему \"Книгу ирландских очерков\" (1843). Однако в целом к творчеству Левера Теккерей относился весьма сдержанно (\"Я никогда не мог заставить себя принимать Левера всерьез как писателя\"), не раз высмеивал его стиль в своих пародиях.

Повисла тишина — Кейт пыталась представить себе эту картину.

16 Гарри Иннз - двоюродный брат Чарлза Левера.

— Скандал… — Затянувшись, он снова шмыгнул носом.

17 Изабелла Блэгден - друг и постоянная корреспондентка Роберта Браунинга. Переписке поэта с Изабеллой Блэгден посвящена книга \"Дражайшая Иза\" (1951).

— Могу себе представить.

18 \"Атенеум\" - лондонский клуб преимущественно для ученых и писателей. Основан в 1823 г. Буквальное значение названия - Храм Афины.

— Клиентам понравилось. Скажу тебе, меня даже поддержали. А вот у руководства отеля проблемы с чувством юмора. Чертовы французишки! Ну ничего. — Крайтон допил остатки ликера. — Будет день, будет пища. Или, лучше сказать, галстук? — Фыркнув, он снова исчез в облаке сигаретного дыма.

19 У. С. Уильямс - сотрудник издательства Джорджа Смита (см. ниже), постоянный корреспондент Шарлотты Бронте.

Кейт так хотелось спать, что пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы заставить голову работать.

20 Джордж Смит (1824-1901) -один из самых известных издателей викторианской эпохи, глава фирмы \"Смит, Эдлер и Кo\" (1843), человек в высшей степени одаренный, прекрасный собеседник, душа общества. Поклонник таланта Теккерея, вместе с ним издавал журнал \"Корнхилл\". Открыл английской публике талант Шарлотты Бронте - \"Джейн Эйр\" в 1847 г. вышла в его издательстве. Выведен в образе доктора Джона в романе \"Виллет\" (1853).

— Послушай, Крайтон, что касается нашей прошлой встречи. Ты говорил, что можешь поручить мне кое-что.

21 Джеймс Тейлор - сотрудник издательства Джорджа Смита, корреспондент Шарлотты Бронте.

— Правда? — Крайтон потер руками посеревшее лицо и взъерошил волосы. — Что ж, я думаю, у меня есть в запасе пара интервью. Одно завтра или уже сегодня? Если я не ошибаюсь, то сегодня.

22 Рашель (1812-1858) - знаменитая французская актриса.

— Сегодня? — Кейт посмотрела на часы. У нее почти не оставалось времени подготовиться.

23 Энтони Троллоп - английский писатель, мастер психологического рисунка, отличался огромной плодовитостью. Друг Теккерея, автор одного из первых критико-биографических исследований о писателе (\"Теккерей\", 1879).

Редактор выбил из пачки очередную сигарету.

24 Джордж Элиот (псевд., настоящее имя Мэри Энн Эванс), - английская романистка, поэтесса, переводчица, критик, мастер психологического анализа.

— Разве это проблема? Ты ведь профессиональная журналистка, правильно? А мы, профессионалы, если это необходимо, можем брать интервью и с высокого старта. Когда я работал в «Таймс»…

25 Джон Рескин - английский писатель, историк, искусствовед, публицист.

— С кем интервью? — перебила его Кейт, не желая выслушивать очередную серию воспоминаний о Флит-стрит.

26 Герберт Джордж Уэллс - классик научно-фантастической литературы, автор социальных произведений. В своих романах (\"Машина времени\", \"Человек-невидимка\", \"Когда спящий проснется\" и др.) связывал проблемы научного прогресса с проблемами социальными и нравственными. Был членом Фабианского общества, отстаивая, однако, позиции буржуазного реформизма.

— Подожди минуту, я найду свои записи. — Отложив в сторону незажженную сигарету, Крайтон принялся рыться в куче бумаг на столе. Половина из них тут же полетела на пол. — Нашел! — радостно воскликнул он и покосился на измятый листок. — О да, все-таки сегодня!

27 Гилберт Кит Честертон - писатель и мыслитель, один из крупнейших представителей детективной литературы, автор литературоведческих и религиозно-философских работ, многочисленных эссе, монографии о творчестве Диккенса, до сих пор считающейся классической работой о романисте.

— Что сегодня?

28 Генри Уэстон Кин (1899-1935) - английский иллюстратор, гравер, испытал влияние Обри Бердслея.

— Твоя миссия, если ты согласишься. — Крайтон шмыгнул носом. — Рассказ о доме.

29 Джордж Бернард Шоу (1856-1950) - английский писатель, публицист и историк. Создатель драмы-дискуссии на социально-этические темы. Принимал активное участие в социалистическом движении, один из создателей Фабианского общества. Автор многочисленных статей о музыке и театре.

30 Джойс Кэри - английский писатель, эссеист.

Кейт кивнула:

31 Джон Бойнтон Пристли - английский романист, драматург, новеллист, эссеист.

— Отлично!

32 Имеются в виду похороны Веллингтона, состоявшиеся 18 ноября 1852 г.

Раньше перспектива описывать интерьер какого-нибудь шикарного дома — диваны и все остальное — не обрадовала бы ее. Но сейчас, после того как не удалось поговорить ни с кем из знаменитостей на приеме на мысе Ферра и после увольнения из «Меркьюри», профессиональная самооценка Кейт была очень низкой. И она чувствовала, что небольшой легкий материал такого рода — как раз то, с чем она могла бы справиться. Кроме того, у нее ведь было еще две работы.

33 Речь идет о \"Ярмарке тщеславия\".

— Чей дом?

34 Гордон Рэй (р. 1915) - видный американский литературовед, крупнейший специалист по творчеству Теккерея. \"Погребенная жизнь\" (1952) - название одной из книг Гордона Рэя, посвященной анализу биографии писателя и его личной жизни.

— Мэнди Сен-Пьер.

35 Роберт Луис Стивенсон (1850-1894) - английский романист, основоположник и ведущая фигура английского романтизма последней четверти XIX в., автор исторических романов, в которых значительное место отведено любовной линии.

Которую она прошлой ночью видела в отеле «Дю рок», когда та устраивала взбучку Шампань де Вайн.

36 Роберт Уолпол (1676-1745) - английский политический деятель.

— Отлично, — почувствовав интерес, согласилась Кейт.

37 Хорас Уолпол (1717-1797) - английский писатель, особенную известность ему принесли его письма, ставшие важным документом, по которому можно изучать эпоху.

— Ты знаешь Мэнди Сен-Пьер? — удивился Крайтон, поднося зажигалку к сигарете.

38 Энтони Эшли Купер Шефтсбери (1621-1683) - английский политический деятель, один из создателей Закона о неприкосновенности личности (принят в 1679 г.), который, наряду с другими актами, составляет статутарную основу английской конституционной практики.

39 Энтони Эшли Купер Шефтсбери (1671-1713) - английский философ, моралист, эссеист, автор труда \"Характеристики людей, манер, описание мнений и эпох\" (1711).

Кейт кивнула:

40 Генри Джон Темпл Пальмерстон (1784-1865) - виконт, английский государственный деятель.

— Это жена того застройщика… Владельца поселка, который расположен сразу за деревней. Как тут его называют? «Туалетные сады»?

АНГЛИЙСКИЕ КРИТИКИ О ТЕККЕРЕЕ

Крайтон чуть не подавился дымом.

ЭЛИЗАБЕТ РИГБИ (1809-1893) {1}

— Ты на удивление хорошо информирована. Откуда ты знаешь, что он так называется?

ИЗ СТАТЬИ \"\"ЯРМАРКА ТЩЕСЛАВИЯ\" И \"ДЖЕН ЭЙР\"\"

(\"Куотерли ревью\", декабрь 1848 г.)

Кейт улыбнулась:

— Так, держу нос по ветру. Это ведь моя работа, правильно? Не забывай, что я журналистка.

Кейт сказала это в шутку, но взгляд Крайтона вдруг стал серьезным и он заговорщически наклонился к ней:

Именно верность правде - и волшебство, и слабость этого романа. При всей обыденности описанных событий это одна из самых занимательных и в то же время самых мучительных книг, из всех, какие только нам встречались за долгие годы. Читатель чуть ли не мечтает о небольшом сгущении красок или о маленькой несообразности, которая смягчила бы то ощущение мертвящего правдоподобия, которое гнетет ему душу, он хочет знать не об Эмилиях и Джорджах, а о слабых соприродных ему душах человеческих. В каком-то смысле такая верность правде, пожалуй, даже представляет недочет романа. За очень редким исключением герои слишком напоминают самого читателя и окружающих его людей, чтобы он мог извлечь из книги какую-то определенную мораль. Мы плохо видим перед собой дорогу. Преуменьшение порока и червоточины в добре все время затрудняют нам суждение, слишком приближая принцип, которым нам бы следовало руководствоваться, к той черте жизненного опыта, за которой действует только одно мерило - чувство милосердия. Ибо лишь в ярко расцвеченных вымышленных персонажах или в известных лицах, показанных в далекой перспективе, можно ясно увидеть, на что нацелена мораль, но стоит слишком близко поднести к глазам историю человеческой жизни со всеми ее частностями, как мораль ускользает от нашего мысленного взора, теряясь в тысячах предлогов и свидетельств, не достигавшим прежде нашего зрения и слуха, а ныне разросшихся и заслонивших ее собою. И что такое все герои \"Ярмарки тщеславия\", если не наши любимые друзья и добрые знакомые, которые выведены под чужими именами и освещены со всех сторон - до чувства замешательства у читателя, - во всех подробностях хорошего в дурном и дурного в хорошем, со всеми прегрешениями и унижениями, со всеми малопочтенными добродетелями и извинительными пороками, так что мы не дерзаем ни извлекать мораль, ни даже судить их, а лишь печально восклицаем вслед за библейским пророком: \"Горе брату моему!\"

— Я могу тебе доверять?

ДЖОН ФОРСТЕР (1812-1876) {2}

Она нерешительно посмотрела на него:

— Ты ведь дал мне работу. Это основание для моей преданности.

(\"Экзаминер\", 13 ноября 1852 г.)

Крайтон удовлетворенно шмыгнул носом.

...Уступая в занимательности \"Ярмарке тщеславия\", \"Эсмонд\" своей литературной мощью даже превосходит эту отлично написанную книгу, и мы с радостью видим, что многие его страницы проникнуты более здоровым социальным чувством. Нам бы хотелось сказать гораздо больше в похвалу \"Эсмонду\", нам бы хотелось утверждать, что мистер Теккерей наконец-то победил в себе тот образ мыслей, который мы считаем ошибочным, препятствующим свободному развитию его таланта, мешающим изображать

— Просто здесь даже у стен есть уши.

Английские критики о Теккерее 321 такие жизненные сцены, в которых мы признали бы верные оригиналам копии. Если бы только мистер Теккерей мог сохранить хоть сколько-нибудь веры в невидимую божественную искру, которая так редко покидает навсегда человеческую душу, если бы он был способен увидеть и изобразить своих ближних в истинном свете, если бы сумел почувствовать, что искать в дурном хорошее честнее, чем выставлять напоказ зло, таящееся в добре, ему, вместо сомнительного все еще признания удалось бы добиться истинного - полного и подтвержденного.

Кейт огляделась. Учитывая, сколько разного мусора было разложено на полках, приколото булавками к стенам и доскам для объявлений, она не видела здесь свободного места для ушей.

ДЖОРДЖ ГЕНРИ ЛЬЮИС (1817-1878) {3}

— «Ле Жардин де Лавабо»… прости «де ла Лаванд», — сказал Крайтон, — самый дорогой частный элитный поселок на побережье с этой стороны мысаАнтиб. Сен-Пьер вложил в него целое состояние. Даже не одно, я бы сказал. И не факт, что это только его деньги.

(\"Морнинг кроникл\", 6 марта 1848 г.)

Кейт кивнула:

— И?..

...Как сатирик, он должен срывать с жизни маски, но как художник и учитель, он допускает прискорбную ошибку, изображая под всеми масками одну лишь испорченность. Его скептицизм заходит слишком далеко... Мы вовсе не хотим сказать, что он не способен воздать по достоинству более благородным сторонам человеческой натуры, однако воздает он им не в должной мере. К добру он прибегает скорее, как к приправе, чтобы дать роздых утомленному небу. Отдельные мазки, изысканные, хоть и беглые, показывают нам, что его сердце отзывается на все благородное, оно понятно его душе. Он словно стыдится этого, как слабости, не подобающей мужчине, и отворачивает в сторону лицо со смехом, как зритель, который хочет скрыть выступившие на глазах слезы. Как мало достойного любви в \"Ярмарке тщеславия\", величайшей его книге! Все герои - проходимцы. Единственные люди, способные к отеческому чувству, - это Родон Кроули и старик Осборн. Написаны они прекрасно, с чувством и весьма правдиво, но по какой горькой иронии безмозглый шулер и жестокий старый грубиян - единственные люди, которых автор наделил таким высоким чувством? Благородный Доббин, единственное благородное сердце во всей книге, изображен смешным. Мы полностью отдаем себе отчет в том, как жизненны эти портреты, мы признаем прием контраста в искусстве, но все-таки считаем, что, выдавая исключение за правило, писатель погрешает и против искусства, и против природы. Диккенс явил нам замечательный пример соединения возвышенного и смешного, но у него союз этот отнюдь не выглядит как правило. В его романах столько привлекательных людей, что и сам автор тем привлек к себе сердца людей...

— Он хочет, чтобы там поселились богачи, говорящие по-английски, — продолжил редактор, — состоятельные американцы. Британцы, имеющие деньги и подыскивающие себе дом, чтобы жить там на пенсии. Вот такие люди… Но никто не клюет на наживку…

УИЛЬЯМ ХАУВАРД РАССЕЛ (1820-1907) {4}

— Из-за запаха.

ИЗ КНИГИ ДЖ. ЭТКИНЗА \"ЖИЗНЬ СЭРА УИЛЬЯМА ХАУВАРДА РАССЕЛА\" (1911)

Редактор кивнул.

Однажды вечером - то было в доме Теккерея года за два до его смерти - я спросил у него, какую из своих книг он больше всего любит. Сам я сказал, что больше всего ценю \"Ньюкомов\", старшая мисс Теккерей отдала предпочтение \"Пенденнису\" и сестра, кажется, ее поддержала, а Теккерей долго не отвечал и, наконец, произнес с чувством: \"Я бы хотел жить или пасть с \"Эсмондом\"\"...

— Там многое плохо пахнет, — воодушевленно прошептал он.

Мы как-то обедали с Теккереем и пианистом Хэлле, после обеда Теккерей попросил Хэлле сыграть. Тот сел за рояль, взял аккорд - раздавшийся звук был чудовищен. Но не успел музыкант дать выход своим чувствам, ясно выразившимся у него на лице, как Теккерей вскричал: \"Нет, нет, играйте - у горе-мастера всегда виновен инструмент\". Хэлле добродушно отнесся к шутке и блистательно проиллюстрировал справедливость старой поговорки, заставив нас забыть, что он играет на развалине...

— Я слышала. — Теперь Кейт тоже сидела, перегнувшись через стол, и шептала как заговорщик. — Вокруг этого поселка многое нечисто. Подозрения во взятках на самом высоком уровне, нарушение строительных норм и так далее…

Помню, как я посетовал Теккерею на то, что сплетники, кружившие всегда вокруг него и Диккенса, сумели разлучить их, но Теккерей был непреклонен: \"Это ссора, - ответил он запальчиво, - я хотел, чтоб это была ссора, ссорой это и останется!\"... Впоследствии, уже после смерти Теккерея, я выразил свое сожаление Диккенсу, как прежде Теккерею, по поводу того, что они пошли на поводу у клеветников, озлобивших их ум и восстановивших друг против друга, вместо того, чтобы положиться на собственное здравое и честное суждение. Диккенс долго молчал в ответ, - лишь в тишине позвякивали колокольчики на голове у его пони,- и, наконец, воскликнул со своей всегдашней горячностью: \"Я должен заявить, что Теккерей, когда мы оставались с глазу на глаз, ни разу не совершил ничего, не делавшего ему чести\".

У Крайтона глаза на лоб полезли.

ГЕНРИ ВИЗЕТЕЛЛИ (1820-1894) {5}

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь? — Он изо всех сил стукнул кулаком по столу и возбужденно пробормотал: — Нет, молчи. Ты тоже занимаешься его делом?

ИЗ КНИГИ \"ВЗГЛЯД НА ПРОШЕДШИЕ СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ: АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ И ДРУГИЕ ВОСПОМИНАНИЯ\" (1893)

— Занимаюсь его делом?

— Не строй из себя дурочку! Ты ведь поэтому приехала сюда. Как репортер, работающий под прикрытием? Собираешь досье на Сен-Пьера? Работаешь на Интерпол? Секретную службу? — Крайтон замолчал, а потом добавил с дрожью в голосе: — На «Таймс»?

Рассказы о том, как \"Ярмарка тщеславия\" блуждала по издателям, пока нашлись купившие ее, долго будут переходить из уст в уста, как поразительный пример тупоумия лондонских книготорговцев минувшего поколения. Однако в этих разговорах нет и крупицы истины. Если заглянуть в книги учета ведущих издательств того времени, я уверен, там не найти упоминания о том, что рукопись \"Ярмарки тщеславия\" поступила на рассмотрение... По слухам она была завершена, прочитана и отвергнута пятью - шестью тупицами; но когда Брэдбери и Эванс подписали контракт с Теккереем, ничего, кроме первого отрывка, не было еще написано и никакими сведениями о содержании романа, кроме тех, которые сообщил им автор в кратком интервью, они не располагали. И я ничуть не сомневаюсь, что, покупая рукопись, издатели руководствовались литературной репутацией автора (весьма упрочившейся после выхода в \"Панче\" \"Снобов Англии\"), как то всегда бывает при заключении договора с известными писателями. Я точно знаю, что после того, как вышли первые отрывки, автор порой писал очередной кусок, а над душой у него стоял печатник, подчас бывало и так, что последние листочки выпуска - они должны были составить тридцать две журнальные страницы - дописывались, когда в прихожей ждал рассыльный из типографии. Такое нередко случалось с Теккереем, когда он писал для еженедельников, и можно только удивляться, что работа, выполненная в столь неблагоприятных условиях, отличалась такою ровностью письма и совершенством стиля.

— Конечно, нет.

ДЭВИД МЭССОН (1822-1907) {6}

\"ПЕНДЕННИС И КОППЕРФИЛД\"

— О, я понимаю, ты не можешь мне ничего сказать, — восторженно продолжал он. — Я в курсе, как это бывает. Но мне достаточно знать, что мы плывем в одной лодке. Поем один и тот же гимн.

— Что?

(\"Северо-Британское обозрение\", май 1851 г.)

— Мы можем работать вместе! — Крайтон принялся рыться в столе, вытащил измятую папку с наклейкой, предупреждающей о ядерной опасности, на обложке и с гордостью улыбнулся: — Вот чем я занимался в последние несколько месяцев. — Он погладил наклейку. — Это настоящая бомба. Оказывается, Сен-Пьер — самый большой мошенник на этой части побережья… ну или второй на всем Лазурном берегу. И вместе мы можем разоблачить его!

...По сути, Теккерей является художником реальной школы, он принадлежит к тому направлению в искусстве, которое живописцы называют низким стилем. И сцены, и герои, им изображенные, точно ограничены и вплоть до мельчайших подробностей верны реально существующему. В этом таится неповторимое достоинство автора: наверное, он бы, как Уилки, потерпел фиаско, если бы, погнавшись за лаврами жреца высокого искусства, изменил своему предназначению художника реальной жизни. Диккенс работает больше в идеальном жанре. Нелепо говорить, желая подчеркнуть достоинства последнего, будто его герои списаны с натуры. Это совсем не так. И не только его серьезные или трагические образы, такие, как Старый Хамфри, Мэйпол Хью, малютка Нелл и прочие романтические характеры, но даже лица комические и сатирические не умещаются в жесткие рамки действительности. На свете не было ни подлинного Пиквика, ни подлинного Сэма Уэллера, ни настоящей миссис Никльби, ни Уриа Хиппа, ни Квилпа в том смысле, в каком существовал или же мог существовать живой майор Пенденнис, настоящий капитан Костиган, Бекки, сэр Питер Кроули и мистер Фокер...

Кейт заметила, что лицо редактора просветлело. Оно сияло так, словно рядом горела его зажигалка.

— Гм… — Кейт пыталась вставить хоть слово.

...И все же есть некий намек на позитивное учение, которое разделяют оба - и Пен, и Уоррингтон, - и выразителем которого, несомненно, является сегодня мистер Теккерей, так же, как Диккенс выражает доктрину доброты. Учение это можно назвать учением об антиснобизме. Удивительная история! В огромном Лондоне, где более древние и более высокие вероучения, можно сказать, развеялись по ветру, где кишат и снуют мириады смертных, по видимости, не стесненных каким-либо этическим законом, в последнее время, словно в давней Мекке, возникло местное нравственное учение, которым, словно меркой, проверяют жителей, и которым они меряют друг друга. \"Да не будешь ты снобом\", - такова первая заповедь современной этики кокни. Заметьте, сколько непритворной искренности скрывается за этим правилом, которое, и, в самом деле, апеллирует лишь к фактам, к фактам известным и достоверным. Это не великая нравственная формула, выражающая природу человека, это скорее следует назвать второстепенной общественной моралью, взятой лишь в ее эстетическом аспекте в качестве образца хорошего воспитания, признаваемого этикой кокни. Ее наказы и заветы - это не всем известные \"Не убий\", \"Да не будет у тебя иных богов перед лицем Моим\", \"Не пожелай...\", а совсем иные: \"Выговаривай начальные согласные\", \"Не обращайся с официантом, словно с псом\", \"Не хвастай, будто ты обедал с пэрами и членами парламента, если это не так\". Тот, кто нарушает эти заповеди, и есть сноб. Как бы то ни было, морализирующий кокни проповедует, во что на самом деле верит сам... Называя Х-а снобом, вы вовсе не признаетесь в ненависти к нему, и значит это только то, что вам лучше держаться от него подальше, а то и представить в смешном виде. Таков антиснобизм, который мистер Теккерей, среди иных своих достоинств, имеет честь провозглашать и возвещать в литературе. Это не очень грозное учение, право, но это и не то учение, как первым согласился бы признать наш друг Уоррингтон, водительству которого хотелось бы доверить собственную душу, чтоб встретить предстоящее и вечное, и все-таки в нем есть свой смысл, и так тому и быть, пусть будут у него свои мудрецы и проповедники.

— Потрясающе! — восторгался Крайтон.

УИЛЬЯМ КОЛДВЕЛЛ РОСКО (1823-1859) {7}

— Гм… — Кейт прикрыла глаза. Постойте! Он же предлагал ей написать об интерьере, а не разоблачать международную преступную группировку! Она осталась в Сен-Жан, чтобы продолжить свой роман, и не собирается заниматься теорией заговора, которая возникла в его нетрезвой голове. Серьезная журналистика для нее если не закончена, то отложена на неопределенный срок. Конечно, она ни капли не верила, что Крайтон занят чем-то серьезным… Но все равно… — Послушай, — начала она, намереваясь все ему объяснить.

ИЗ СТАТЬИ \"У. М. ТЕККЕРЕЙ КАК ХУДОЖНИК И МОРАЛИСТ\"

Но он разгоряченно продолжал:

(\"Кэтенел стэндерд\", январь 1856 г.)

— Все это очень подозрительно. Земля, на которой построен «Ле Жардин де Лавабо», раньше считалась особо охраняемой природной территорией выдающейся красоты. И можно только догадываться, как Сен-Пьеру удалось получить разрешение планового бюро городского совета Ниццы. Об этом знают только те, кто там работает.

Философию Теккерея как моралиста можно назвать религиозным стоицизмом, который уходит своими корнями в фатализм. Стоицизм его исполнен терпения и мужества, доброты и в то же время меланхолии. Это не ожесточенное терпение, с которым люди сносят горести судьбы, это скорей бездумная и безучастная покорность воле провидения... Его фатализм проистекает от ощущения полнейшего бессилия человеческой воли. Он глубочайший скептик. Отнюдь не скептик с религиозной точки зрения, не маловер, который отрицает благочестие, о нет, скептически он относится к воззрениям и воле человека, к людской способности следовать своему долгу и направлять свои желания...

Кейт застонала — история с Питером Хардстоуном и городским советом Слэкмаклетуэйта повторялась. Даррена наверняка хватил бы удар. Но она все равно не хотела ввязываться в это дело.

В определенном отношении возможности мистера Теккерея всегда были на редкость ограничены. Удивительно, как ему удается скользить лишь по поверхности вещей. Возможно, он столь зоркий наблюдатель нравов, что не пытается узнать сокрытую за ними суть. Нигде он не заговаривает о каком-либо убеждении, не проливает свет на нормы поведения. Книги его отличаются полным отсутствием того, что мы обычно зовем идеями. И в этом смысле он так же уступает Филдингу как в прочих отношениях, - таково мое мнение - оставляет его позади. Читая Филдинга, нельзя не видеть, что он был склонен к размышлению, что за его страницами стоят многосторонние раздумья, которые отнюдь не оборачиваются навязчивой дидактикой по отношению к читателю. От книг Дефо всегда есть ощущение живости, энергии ума. Сила книг Теккерея объясняется силой его чувств, он наделен великим гением и гибкостью ума, но не intellectus {Ум, погруженный в размышление (лат.).}.

— Мне удалось выяснить несколько любопытных фактов, — добавил Крайтон и снова погладил папку. — А контрабанда… Он ведет себя просто возмутительно! Каждую среду утром в аэропорту Ниццы садится белый самолет без опознавательных знаков. Я наблюдал, как он прилетает и улетает. — Его пальцы снова прикоснулись к картонной обложке. — И…

ДЖЕЙМС ХЭННЕ (1827-1873) {8}

— Ты хочешь выяснить, что в нем, — перебила Кейт — она вообще не хотела ничего об этом знать. А тем более что-нибудь предпринимать. Ни в коем случае нельзя влезать в дело по разоблачению Сен-Пьера.

ИЗ \"КРАТКОГО НЕКРОЛОГА, ПОСВЯЩЕННОГО ТЕККЕРЕЮ\" (1863)

— Как здорово! — широко улыбался Крайтон. — Знаешь, мне так нужна помощь в этом деле. Я мечтал найти человека, который, как и я, знает, как подойти к расследованию криминальной истории, — настоящего мастера своего дела.

— Крайтон! — напряженно сказала Кейт. Пришло время заканчивать этот разговор. Ему пора узнать, что она не собирается участвовать в этом безумном расследовании.

Он не был поэтом по самой своей сути, как, например, Теннисон. Поэзия не была всечасным состоянием его души, как не была и тем логическим законом, который, отсеивая, задает порядок предметам мысли и наблюдениям. Однако за утонченностью и трезвостью его ума скрывался, можно сказать, целый водоем поэзии... К высшим ее свершениям относятся \"История барабана\", \"Буйабес\", стихи, написанные на смерть Чарлза Буллера и помещенные в конце одной из его \"Рождественских книжек\", и \"Славный паж, чей с ямкой подбородок\", вошедший в другую из этих повестей. Можно отнести сюда одну-две песни из его романов и несколько отрывков, в которых спокойно и безыскусно описана красота деревни. Но самое ценное в этой поэзии - содержащееся в ней свидетельство полноты его души, того, что его гений не ощущал нехватки ни в большей мягкости, ни в чуткости, естественной для того, кто обладал такой душевной зоркостью и такой сердечной добротой.

— Ведь в любом случае, — продолжал редактор, — разоблачать международную преступную сеть — задача не из легких. Особенно когда ты вынужден отрываться от дела и возить туристов из Годалминга на рынок в Антиб. Но с твоей помощью все будет как в старые времена. Как в «Таймс»!

По существу, он был скорее моралистом и юмористом - мыслителем и остроумцем, - нежели поэтом: в нем было слишком много мужественности, чтоб перенапрягать поэтическую сторону своего духа, как люди по праву напрягают разум. И эту достойную сдержанность, это скромное молчание, столь характерные для английского джентльмена, некоторые представители чувствительной манеры письма приняли за бессердечие...

— Подожди минуту…

— Какая потрясающая удача, — торжествовал он, — что первым поручением для тебя оказалось это интервью с женой Марти Сен-Пьера! Ты сможешь хорошенько изучить поселок! Почуешь самую суть происходящего, если ты поняла мой намек… ха-ха!

— Ха-ха! Крайтон, теперь послушай…

И человек, и книги были равно реальны и правдивы, и потому само собою разумелось, что, если вы того желали, он, не колеблясь, соглашался говорить о своих книгах, хотя для него как для человека светского и безукоризненно воспитанного, великолепно знавшего законы света, литература была всего одной из тех среди других предметов для беседы. Локхарт отрицал бытующее мнение, будто сэр Вальтер подчеркнуто избегал разговоров о литературе, и все же он, вне всякого сомнения, больше интересовался деятельной жизнью. Точно так же Теккерей, который не был человеком книжным, охотно говорил о книгах, если его к тому побуждали. Его начитанность в мемуарной и биографической литературе, в современной истории, поэзии, эссеистике и художественной литературе была, вне всякого сомнения, огромна, что в сочетании со знанием классических языков, пожалуй, ставило его как литератора выше всех собратьев-писателей, кроме сэра Бульвера Литтона. Вот очень характерный отрывок из одного его письма, датированного августом 1854 года: \"Я ненавижу Ювенала, вернее, нахожу его свирепым грубияном; Горация я люблю больше вашего, а Черчилля {9} ценю гораздо ниже, что же касается Свифта, я восхищаюсь, вернее, признаю его могущество так же, как и вы, но больше не восхищаюсь этим родом власти, как пятнадцать, или, скажем, двадцать лет назад. Любовь - более высокое проявление разума, чем ненависть, и если вы рассмотрите еще одного-двух молодых людей {10}, о которых вы так славно пишете, я полагаю, вы возьмете сторону добрых, а не жестоких остроумцев\". Подобные отрывки (а для тех, кто был знаком с ним, в них нет нужды) вдвойне ценны для всей читающей общественности. Из них не просто видно его хорошее знание авторов, которых не так-то легко знать как следует, но и понятно, в чем состояла философия человека, которого завистники выставляли перед неведущими циником и насмешником. Однако всех более любил он тех писателей, которые, как он считал, способствовали целям милосердия и добродетели. \"Я снимаю шляпу перед Джозефом Аддисоном\",- так завершил он свое горячее славословие благотворному влиянию Аддисона на жизнь английского общества. Теккерей, пожалуй, был даже более велик как моралист, чем как историк нравов, и сама непритворность его ненависти к низости и мошенничеству находила себе подтверждение в простоте и доброте его нрава. Этот великий сатирик, в толпе нередко выделявшийся суровой вежливостью и холодностью обращения, в узком кругу раскрепощался до naivete {наивность (фр.).}, нечастого свойства в человеке явно гениальном. И самое тут обаятельное и драгоценное заключалось в том, что свойство это зиждилось на беспощадном и глубоком размышлении, которому было открыто все мрачное и серьезное в жизни человека и для которого будущность не составляла тайны. Царственность этой среброкудрой головы, благородная линия бровей, задумчивое выражение лица, одушевленного и чувством, и мыслью, лишь придавала особую остроту его шутливости и скромным признаниям личного характера, которые так просто изливались из глубины его любящего сердца.

— Ноя, вероятно, тебя недооцениваю. Ты наверняка уже проделала массу подготовительной работы.

МАРГАРЕТ ОЛИФАНТ (1828-1897) {11}

— Нет, черт возьми!

ИЗ СТАТЬИ \"ТЕККЕРЕЙ И ЕГО РОМАНЫ\"

— Ничего страшного. Не расстраивайся, даже лучшие из нас иногда совершают ошибки. Кстати, вот ее адрес… — Редактор протянул ей клочок бумаги. Он был весь в жирных пятнах и кругах от грязных стаканов — разобрать написанное оказалось очень сложно. — И заодно возьми мои папки с материалами. Прочитай, что мне удалось раскопать за это время.

(\"Блэквуд мэгэзин\", январь 1855 г.)

— Послушай, думаю, мне это не понадобится.

Все хвалят Бекки Шарп и ту историю, в которой ей отведена весьма значительная роль, но всем ли по душе эта умная, скептическая, неприятная книга? О \"Ярмарке тщеславия\" не скажешь ничего такого, чего уже бы не сказали другие, а именно, что все прохвосты в ней умны и занимательны, все положительные герои - дураки, что Эмилия большая клевета на женский пол, чем сама Бекки Шарп, и что роман, пестрящий действующими лицами, проникнут страшным напряжением и не дает ни капли роздыха читателю, который только и видит, как люди достойные пасуют перед подлецами, и даже не способны сделать вид, будто уравновешивают чашу зла. Во всем романе нет ни одного героя, который хоть в малейшей степени может вызвать крупицу сострадания, кроме Доббина - славного Доббина, наделенного верным сердцем и кривыми ногами. За что майору достались кривые ноги, мистер Теккерей? Должен ли человек, не отличающийся моральной шаткостью, расплачиваться за это упущение физическим уродством?..

Крайтон изо всех сил стукнул себя ладонью по лбу:

— Идиот! Конечно, они тебе не нужны. Ты наверняка уже выяснила все это и даже больше.

...Однако в этом замечательном произведении (\"Генри Эсмондо), достойном всяческих похвал, если смотреть на него как на рассказ из жизни, взывающий к состраданию всего человечества, таится страшная ошибка, которая возмущает самые святые наши чувства и потрясает самые дорогие убеждения. Леди Каслвуд - наперсница героя, который поверяет ей свои горячие признания в любви к ее дочери, своей рукой вознаграждает его за огорчения по части нежных чувств, но как невыносима мысль, что эта чистая, как ангел, женщина, сурово осуждающая богоотступничество, как и подобает чистой женщине, жена, и более того, мать, окруженная невинной любовью крошек, питает на протяжении многих лет тайную сердечную привязанность к мальчику, которому предоставляет кров! Ошибка эта чудовищна и неискупима...

Кейт в отчаянии заскрипела зубами. Какой смысл с ним разговаривать?

— Что ж, если они когда-нибудь тебе понадобятся, — заговорщически прошептал он, наклонившись к ней через стол, — если ты захочешь узнать, что я раскопал, все будет вот здесь. — И он показал на ящик слева от кресла. — Все папки лежат под автобиографией Эстер Ранцен. Думаю, это лучший способ отпугнуть тех, кто захочет здесь рыться.

ЛЕСЛИ СТИВЕН (1832-1904) {12}

Кейт наклонилась к нему:

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К \"СОЧИНЕНИЯМ У. М. ТЕККЕРЕЯ\" (1898)

— Крайтон, есть одна вещь, которую мне хотелось бы знать.

Я не готов вникать в филологические тонкости происхождения слова \"сноб\", которое вошло в лексикон Теккерея в бытность его студентом. По его свидетельству, в его кембриджскую пору этим словом называли молодых людей, которые носили особые, довольно высокие ботинки, не закрывавшие икры, и панталоны без штрипок - то были приметы низкого социального происхождения, ныне отошедшие в прошлое, но истинными снобами считались не они, а другие юноши, те, что презирали своих соучеников без штрипок. Я не поддамся искушению и не стану подробно останавливаться на этом примере, показывающем, как меняется значение слов. Великие врачи увековечивают свое имя, когда в их честь коллеги называют им прежде неизвестное или мало изученное заболевание; позволим себе заметить, что нездоровое состояние английского общества, именуемое снобизмом, можно с не меньшим правом назвать болезнью Теккерея. Подобострастная любовь к аристократии была известна, разумеется, во все века, но та особая форма пресмыкательства, которая распространилась в Англии и возвестила миру, что институт пэров берет свое начало в библии, никем прежде не рассматривалась как отдельное заболевание и не получала соответствующего названия в ряду иных болезней...

— Все, что угодно. — Помятое лицо редактора сияло от возбуждения. — Я отвечу на любой твой вопрос.

— Почему ты занимаешься Сен-Пьером? Какая тебе от этого выгода? Если учитывать массу возможных проблем? — Ей вдруг пришло в голову, что этот эксцентричный человек, почти алкоголик, не похож на репортера, готового жертвовать собой.

О \"Ярмарке тщеславия\", которая начала выходить в январе 1847 года, можно, по меньшей мере, утверждать, что ни одно творение не получало никогда более удачного наименования. В этом названии есть все, что требуется: в предельно сжатом виде оно формулирует содержание романа. Здесь я позволю себе некое сопоставление, которое давно само собой напрашивалось. Бальзак назвал серию своих романов сходным именем - \"Человеческая комедия\". Он заявил, что в ней запечатлел картину современного французского общества, точно так же Теккерей в своем романе изобразил английское общество своего времени. Бальзак мне представляется одним из величайших мастеров той области литературы, которую он избрал своим поприщем. Известно, что, по крайней мере, в одном случае Теккерей воспользовался его творчеством как образцом для подражания. Сопоставляя этих двух писателей, я не хочу сказать, что стану сравнивать их достоинства или прослеживать их сходство в чем бы то ни было, кроме самой общей постановки задачи. Такие парные портреты, по большей части, детская забава, и если я решаюсь на подобное сравнение, то только потому, что контраст, который существует между этими двумя писателями, на мой взгляд, лучше всего выявляет истинную природу художественных задач Теккерея... Бальзак, стремившийся произвести как можно более сильное впечатление, неважно какое - приятное или неприятное, даже болезненное, сделал великое открытие: перевернутые с ног на голову устаревшие каноны идеальной справедливости щекочут нервы среднего читателя никак не меньше, чем нормальный ход вещей. Можно ли придумать что-нибудь более трогательное, чем история добродетели, которая душой и телом зависит от торжествующего зла? Бальзак всегда стремится к подобному эффекту, и надо сказать, нередко его достигает, причем эффекта, очень сильного, и потому его заведомые поклонники легко приходят к заключению, что причиной этому великая глубина проникновения и что он искусно рассекает острым скальпелем (если прибегнуть к избитому сравнению) этот ужасный орган - \"обнаженное человеческое сердце\". Утверждать, что все благополучные мужчины - плуты, а все благополучные женщины - продажны, совсем нетрудно, и, если эти выводы верны, писатель справедливо обретает славу проницательного наблюдателя, но если дело проще, и автор называет мир растленным только потому, что картины растления больше впечатляют, чем описание естественного порядка, при котором честность лучшая политика, а мошенников всегда тянет к виселице, тогда нам стоит воздержаться от похвал подобному писателю. Он, несомненно, наделен волшебной силой, но сила эта чаще проявляется в изображении ужасов патологии, чем нормальной работы организма. Немало говорилось о том, что Теккерей использует такой же скальпель и беспощадно рассекает эгоизм и низость человеческой натуры и тому подобное. Однако его задача принципиально отличается от той, что ставит себе Бальзак, и расхождение видно ровно в этой точке. Конечная цель Теккерея никогда не сводится к погоне за впечатлением, он хочет воссоздать картину современного общества, и если в его книгах не всегда торжествует добродетель, то только потому, что добродетель далеко не всегда торжествует в жизни; еще того реже порок предстает у него несокрушимым победителем, ибо порок, в конечном счете, не способен побеждать. Вокруг себя он видит очень мало выдающихся героев и выдающихся преступников, и потому их мало в его романах. Возможно, правдивая картина волнует воображение несравненно меньше, чем та, где исключительное выдается за обыденное, но Теккерей с презрением отвергает цели, не совместимые со строгим следованием правде. Правдивы ли его портреты, - это другой вопрос, но именно верность правде, а не впечатление, произведенное на читателя, составляет его конечную цель: желание видеть все как есть - ведущий принцип его творчества...

Горящие глаза Крайтона уставились в стол.

Под словом \"циник\", когда оно употребляется в неодобрительном значении, на мой взгляд, подразумевают человека, который либо не верит в добродетель, либо усматривает в тонких чувствах лишь подходящий повод для насмешек. Мне не понятны те, кто в этом смысле применяют это слово к Теккерею. По-моему, его творения насквозь проникнуты тончайшей впечатлительностью, по ним легко понять, как высоко ценил он нежность, отзывчивость и чистоту души, ценил, как может только тот, кто наделен и сам редчайшей добротой. Короче говоря, если в романах Теккерея есть какой-либо урок, то состоит он в том, что любовь к жене, ребенку, другу - единственный священный проблеск в человеческой натуре, гораздо более драгоценный, чем все свершения и чувства, какие только можно им противопоставить; он говорит, что Ярмарка тщеславия лишь потому и стала таковой, что поощряет в человеке стремление к пустым и недостойным целям, и недостойны они потому, что отвергают эти чувства. Только горячее и милостивое сердце достойно жизненной борьбы. И если Теккерей нечасто прибегает к трогательным сценам, то поступает так не потому, что он человек бесчувственный, а потому, что ощущает их слишком сильно. Он сам себе не доверяет, ступая на эту осыпающуюся почву. Тем, кто не вынес из романов Теккерея сходного впечатления, по-моему, лучше их и вовсе не читать, и уж одно мне совершенно ясно: у нас с таким читателем не совпадают мнения. Однако следует обратиться к объективным фактам. Можно прослыть циником, не отрицая силу добродетели, а просто полагая, что в жизни ее встречаешь слишком редко или что добрые чувства гораздо меньше влияют на происходящее, чем представляется людям легкомысленным, и истинно добродетельная личность - явление невероятно редкое... Я лишь хотел бы указать, что более мрачный взгляд на жизнь вовсе не всегда проистекает от недооценки добродетели, хотя бывает и такое. Он может объясняться меланхолическим характером автора, тяжелыми испытаниями, выпавшими на его долю, желанием смотреть на все открытым взором, без пелены красивых фраз. Многие великие реформаторы и страстные проповедники разделяли этот безотрадный взгляд на человеческие свойства. Пожалуй, я могу понять, отчего Теккерей прослыл циничным в этом смысле слова, в какой-то мере разделяю это мнение, хоть выбрал бы другой эпитет - \"ироничный\". Он не глядит на мир безжалостным, бесчеловечным взором истинного циника, не смотрит с исступлением и гневом реформатора, а лишь с каким-то снисходительным презрением, порой с негодованием, смягченным юмором, и потому звучащим иронически. Как я уже сказал выше, не думаю, что он горел верой в героев. Он не был энтузиастом по натуре: он был всегда готов задать вопрос, какие слабости присущи были историческим героям, и твердо стоял на том, что и такие их черты нельзя не освещать исчерпывающе. Нельзя забывать, что он был убежден, это мне совершенно ясно, в мелочности и бездушии описанного им общества. Разоблачи он это общество и изобрази дьявола со всей наглядностью, какую позволяла мощь его палитры, возможно, его бы не считали циником, но именно эта его малоприятная решимость воздать по справедливости и самому бедняге-дьяволу и даже святых не рисовать одной лишь розовою краской снискала ему это нелестное прозвание. Его беспристрастность была несправедливо понята как безразличие...

— Ну…

КОММЕНТАРИИ

— Так что же?

1 Элизабет Ригби постоянно выступала со статьями, рецензиями и обзорами на страницах \"Куотерли ревью\".

— Хорошо, — он снова поднял голову, — тебе интересно? Я объясню. — От напряжения его лицо искривилось. — Потому что если мы — я, ты, да кто угодно — разоблачим Сен-Пьера, об этом напишут газеты во всем мире. Редакторы обожают истории о коррупции на Ривьере. Это будет сенсация! Все лондонские газеты наперебой бросятся предлагать мне место в отделе криминальных новостей. А значит, я смогу выбраться из этой ямы и вернуться в нормальную газету, которой я достоин.

2 Джон Форстер - английский критик, биограф Диккенса.

Кейт осознала, что сочувствует ему. Всего лишь несколько дней назад она сама была в подобной ситуации.

3 Джордж Генри Льюис - см. коммент. 55, с. 275.

4 Уильям Хаувард Рассел (1820-1907) - английский журналист, приобрел известность своими репортажами о Крымской войне, видная фигура в лондонской литературной среде.

— Ты ведь поможешь мне, правда? — Он умоляюще уставился на нее.

5 Генри Визетелли (1820-1894) - видный английский издатель, художник, гравер, иллюстратор, переводчик.

Она застонала. В глубине души — очень доброй, что часто мешало, — Кейт знала, что хочет помочь этому бедняге. И хотя интуиция подсказывала ей, что вмешиваться не стоило, рассудок напоминал о необходимости зарабатывать на жизнь. Хотя у нее и три работы, но ни за одну из них — даже за уборку в доме графини — не платят так, чтобы не думать о деньгах. Она бросила взгляд на часы. Ее первая вечерняя смена в отеле «Де тур» начинается через сорок пять минут.

6 Дэвид Мэссон - см. коммент. 48, с. 274.

Кейт постаралась рассуждать здраво. Разве это поручение такое уж опасное? Ведь, по сути, Крайтон просто просит ее написать статью о доме жены застройщика. Если она не станет глазеть по сторонам и задавать лишних вопросов, то ничего плохого не случится. Может быть, самого Сен-Пьера не окажется дома.

7 Уильям Колдвелл Роско - английский писатель, юрист по образованию.

— Хорошо, — согласилась Кейт. — Я поговорю с ней, но на этом все.

8 Джеймс Хэнне - английский литератор, журналист, некоторое время был секретарем Теккерея.

9 Чарльз Черчилль (1731-1764) - английский сатирический поэт.