— Оба вы дураки.
— Лучше было тихо сидеть дома?
Она повернулась спиной и сказала:
— Мужчины не могут чувствовать себя счастливыми, если не рискуют головой.
В какой-то степени верно; Чуть-чуть здорового риска — хорошо. Только жестокие страдания не стоит повторять.
— Среди женщин тоже есть такие.
— Я не из их числа.
— Джика не будет со мной.
Она стояла ко мне спиной.
— Его из-за тебя убьют.
Невозможно представить ничего более безобидного, чем маленькая пригородная галерея. Здесь Мейзи приобрела свою картину. Теперь она закрыта насовсем. Через стекло витрины просматривалось пустое помещение; короткое слово за стеклом: «Закрыто».
В ответ на расспросы в соседних магазинчиках пожимали плечами.
— Работала всего около месяца. Дело, видно, шло не очень-то хорошо. Вот и свернули.
— Не знаете — спрашивал я, — через какое агентство они снимали помещение?
Нет, никто не знал.
— Конец расследования, — заключил Джик.
Я не сдавался.
— Попробуем пройтись по местным агентствам.
Ни в одной из фирм, вывесивших поблизости таблички с надписью «Продается», галереи не значилось.
Вновь пришли к той же двери.
— Куда теперь?
— В Галерею искусств?
— Это в Домейне, — сказал Джик.
Небольшая парковая зона в центре города. С фасада Галерею искусств украшали традиционные шесть колонн, а внутри — Маннингс. Все-таки удалось разыскать.
Никто на него не смотрел. Никто не подошел и не заговорил с нами. Никто не предложил купить по выгодной цене такую же картину в небольшой галерее на краю города.
Постояли, восхищаясь совершенством работы мастера. Даже Джик неохотно обронил, что человек, судя по всему, знал, как следует обращаться с красками. Больше ничего не произошло. Вернулись на яхту. За обедом напряжение сошло на нет.
— Что теперь? — спросил Джик.
— Надо повисеть на телефоне. Если позволите, конечно.
На это ушел почти весь день. Систематическое обзванивание дало результаты.
Когда добрались до фирмы «Холлоуэй и сын», там ответили: помещение, о котором идет речь, было арендовано на короткий срок Музеем изобразительных искусств северного Сиднея.
— На какой именно срок?
— Три месяца, начиная с первого сентября.
Нет, они не знают, что помещение сейчас не занято. Не вправе его сдать до первого декабря. Музей изобразительных искусств внес плату вперед. Что еще? Фирма не имеет права открывать имена лиц, заключивших сделку.
Пришлось прибегнуть к невинной лжи. Создал впечатление, что, дескать, тоже занимаюсь недвижимостью. И у меня есть клиент, которому нужно свободное помещение. Тогда «Холлоуэй и сын» упомянули некоего мистера Джона Грея, дали его почтовый адрес. Я поблагодарил их. Мистер Грей, добавили они, немного смягчившись, снял галерею для небольшой частной выставки, и их совсем не удивляет, что его там уже нет. Как я узнаю мистера Грея, если увижу? Они не могут сказать: все переговоры велись по телефону и с помощью почты. Можно написать ему самому, если мой клиент желает иметь помещение галереи в своем распоряжении до первого декабря.
А почему бы и нет? В любом случае это не может навредить, подумалось мне. Разыскал подходящий лист бумаги и замысловатым почерком с завитушками сообщил мистеру Грею: мне дали его координаты «Холлоуэй и сын»; не продаст ли он на последние две недели лицензию, чтобы разместить там выставку замысловатых акварелей моего друга? Назначьте цену сами, говорилось в письме, но разумную. Искренне ваш, писал я, Перегрин Смит.
Пошел на яхту, чтобы спросить Сару и Джика, можно ли указать их обратный адрес.
— Все равно не ответит, — сказала Сара, прочитав письмо. — Я бы на его месте не ответила.
— Первый принцип рыбной ловли, — молвил Джик, — забросить крючок с наживкой.
Письмо отправил, получив неохотное согласие Сары.
Не ожидал, что оно даст какой-то результат.
По случаю знаменитых скачек в Мельбурне было полным-полно народу. Но Джику удалось перехватить забронированные номера, от которых кто-то отказался.
— Где?
— В «Хилтоне», — ответил он.
Я не мог позволить себе такой роскоши, но мы все равно поехали. В студенческие годы Джик жил на небольшие подачки от семейного треста, и выяснилось, что этот источник до сих пор не иссяк. Содержание лодки, эллинга, «эм-джи» и жены ни в коей мере не зависело от живописи.
На следующее утро мы летели в Мельбурн. Думы не слишком согревали душу. Сара сидела со мной, и ее осуждающий взгляд леденил мне затылок. Она наотрез отказалась остаться в Сиднее. Ее любовь обуздала присущий Джику азарт и склонность к опасным приключениям. Впредь его реакция в критических ситуациях могла оказаться не столь безупречной. Естественно, если попадем в такие ситуации. Поиск в Сиднее ни к чему не привел. Не исключено, что и в Мельбурне будем иметь Маннингса в доступной всем экспозиции. И закрытую частную галерею. Если так, то что потом?
Так хотелось вернуться домой, имея при себе достаточно доказательств, подтверждающих: ограбление дома брата напрямую связано с покупкой картины в Австралии, покупка — начало всего. Это сняло бы подозрения полиции, вдохнуло в Дона жизнь и успокоило Регину в нормальной человеческой могиле. Если бы! Надо торопиться, иначе — конец, Дональд уже на грани. Часами просиживает перед портретом.
В Мельбурне шел дождь, дул штормовой ветер. Мы были благодарны судьбе, приютившей нас на бархатной груди «Хилтона». С порога радовали глаз яркие тона, медь, позолота и стекло. Персонал улыбался. Лифты работали.
Распаковался. Повесил в шкаф свой единственный костюм, слегка помявшийся в сумке. Взялся за телефон.
В мельбурнском отделении «Монга вайнярд пропрайетари лимитед» веселый голос сообщил, что с Дональдом Стюартом из Англии дела вел управляющий мистер Хадсон Тейлор. В данный момент его можно найти на винограднике к северу от Аделаиды. Нужен телефон? Записывайте…
Вытащил карту Австралии. Мельбурн, столица штата Виктория, был внизу, в юго-восточном углу. Аделаида располагалась в четырехстах пятидесяти милях к северо-западу. Извините, в семистах тридцати километрах: австралийцы уже перешли на метрическую систему, что вызывало у меня изрядные затруднения с устным счетом.
Хадсона Тейлора не было. Жизнерадостный голос сообщил, что он отбыл в Мельбурн на скачки.
Его лошадь принимает участие в розыгрыше кубка. В голосе чувствовалась гордость. Не могу ли найти его где-нибудь по телефону? Несомненно, если дело не терпит отлагательств. Он остановился у друзей. Вот номер. Позвоните в девять.
Вздыхая, спустился на два этажа — и обнаружил Джика с Сарой у себя. Она прыгала по комнате от радости.
— Билеты на скачки! Завтра и во вторник. И пропуск на машину, и машина. Понял? «Уэст индиз» играют против «Виктории» на крикетном поле… И тоже есть билеты.
Джик радовался, как ребенок.
— Чудеса сферы услуг «Хилтона», — сказала Сара. Такая программа ее устраивала.
— Что собираешься предложить на сегодня? — спросил Джик.
— Сможете вынести Художественный центр?
Оказалось, смогут. Даже Сара согласилась, не стала делать никаких зловещих предсказаний.
Художественный центр штата Виктория располагался в громадном новом здании. С чудесами современной техники и дизайна, с самой большой стеклянной крышей в мире. Джик набрал в легкие побольше воздуха и во весь годное продекламировал, что Австралия — величайшая и единственная мужественная страна, еще оставшаяся в коррумпированном, прогнившем, закованном в цепи, воинственном, кровожадном, алчном, свободоненавистническом мире. Окружающие взирали на него с удивлением. А Сара нисколько не удивилась.
Маннингса мы обнаружили в одном из лабиринтов галереи. Он прямо светился в необыкновенном свете, заливавшем все здание. «Отъезд сборщиков хмеля» — с великолепным огромным небом, цыганами, повозками и детьми. Чуть поодаль сидел за мольбертом юноша, прилежно работавший над копией. Рядом с ним на столике стояли большие банки с льняным маслом и скипидаром, с опущенными в растворитель кистями. Под рукой — открытый ящик, полный красок. Невдалеке два — три человека, наблюдающих за его работой. Наверное, зеваки.
Мы с Джиком зашли сзади — тоже посмотреть. Юноша бросил недовольный взгляд. На мольберте стояла едва начатая картина. Художник наносил бледно-желтый тон на рубашку человека, находившегося на переднем плане.
— Эй! — воскликнул Джик, неожиданно хлопая коллегу по плечу. — Это халтура. Вы такой же художник, как я — помощник газосварщика.
Не очень-то вежливо с его стороны, но уголовно не наказуемо. Лица редких посетителей выражали смущение, но не возмущение. Что касается малого, то на него это подействовало, как красное на быка. Глядя дикими глазами, вскочил на ноги, опрокинув мольберт. Тогда Джик с большим удовольствием добавил:
— То, что вы делаете, преступно.
Малый среагировал по закону безжалостной рептилии. Схватив банки с льняным маслом и скипидаром, выплеснул их в глаза Джику. Поймал его за левую руку. Свободной правой рукой он сгреб палитру с красками и размахнулся, целясь мне в лицо. Инстинктивно увернулся. Он промазал, а палитра шлепнулась на Джика, закрывавшего лицо руками. Сара стремительно бросилась к мужу, в волнении налетев на меня, и малый вырвался.
Он побежал к выходу, проскользнув мимо двух обалдевших посетителей средних лет. Пытался догнать, но не нашел. Он прекрасно знал все ходы и выходы, а я — нет. С трудом отыскал дорогу назад, к Джику.
Вокруг уже собралась приличная толпа. Сара от страха совсем озверела. Вся сила ее гнева обрушилась на меня, как только попал в поле ее зрения.
— Сделай что-нибудь! — пронзительно кричала она. — Сделай что-нибудь, он ослепнет. Я говорила, что тебя не надо слушать!
Поймал ее запястья в тот момент, когда она в истерике бросилась на меня. Сила у нее была нешуточная.
— Сара, — сказал я твердо, — Джик не ослепнет.
— Нет ослепнет, ослепнет, — орала она, пиная меня снизу ногами.
— Ты что, хочешь, чтобы он ослеп?!
Мои слова обрушились на нее, как пощечина. Внезапно вернулась способность соображать. Маниакальная энергия стала убывать. Она становилась нормальной.
— Льняное масло совершенно безопасно, — размеренно говорил я, — а скипидар вызывает жжение, но не более того. Он не повредит зрению.
Глядя мне в лицо, высвободила свои руки из моих и вернулась к Джику, катавшемуся в конвульсиях. А он оглашал зал изречениями:
— Мерзкая вонючка, погоди, поймаю тебя… Господи Иисусе всемогущий, ничего не вижу… Сара, где этот подлый Тодд? Я его задушу… Глаза жжет… Ад кромешный…
Сказал ему в ухо:
— У тебя с глазами все в порядке.
— Это мои глаза, и, если говорю, что с ними не все в порядке, значит так оно и есть.
— Ты прекрасно знаешь, что не ослепнешь. Прекрати орать.
— Это не твои глаза, паразит.
— Ты пугаешь Сару.
Тут до него дошло. Перестал кататься по полу, отнял руки от глаз. При виде его лица у завороженной публики вырвался вздох веселого ужаса.
— Господи, Сара, — сказал он, моргая от боли. — Прости меня. Этот подлец прав. От скипидара еще никто не ослеп.
Справедливости ради надо признать, сейчас он действительно не мог ничего видеть из-за слез, застилавших его глаза.
Сара не унималась:
— Вызови ему «скорую»!
— Все что требуется — это вода и время.
— Ты бездушная свинья. Ему необходим врач и больница…
Джик, оставив истерику, вытащил платок и осторожно утирал слезящиеся глаза.
— Он прав, любовь моя, обильная вода. Чтобы снять жжение…
Его взяли под руки и бережно вывели из зала. Это смахивало на сцену из любительского спектакля «Самсон». Зрители бросали на меня осуждающие взгляды, предвкушая второе действие.
Посмотрел на опрокинутый мольберт и краски, брошенные малым. Зрители, вслед за мной, тоже посмотрели.
— Полагаю, — медленно сказал я, — никто не разговаривал с молодым художником до того, как все произошло?
— Мы разговаривали, — сказала одна из женщин.
— И мы, — подхватила другая.
— О чем?
— О Маннингсе.
— И я о нем же.
Обе посмотрели на картину, находившуюся на стене.
— Не о его собственной работе? — спросил я, нагибаясь и поднимая с пола рисунок, через который пролег желтый мазок — память о хлопке Джика но плечу.
Дамы сказали, что разговаривали с ним о том, как приятно повесить Маннингса в доме.
— А он случайно не сказал, где можно приобрести работу этого художника?
— Он определенно знал.
— Где же?
— Знаете ли, молодой человек… — сказал пожилой американец, отмеченный печатью несомненного богатства. Он заставил всех замолчать привычным движением правой руки. Смысл его жеста был таков: не давайте информацию, можно пострадать. — Задаете слишком много вопросов.
— Объясню, — кивнул я. — Не хотите ли выпить кофе?
Некоторые посмотрели на часы и решили, что можно выпить.
— Внизу есть кафетерий. Заметил, когда догонял этого типа… Хотел, чтобы ответил, почему он плеснул в лицо моему другу.
На лицах появилось любопытство. Попались на крючок. Остальные — разбрелись. Попросив оставшихся немного подождать, принялся убирать разбросанное. Все аккуратно сложил у стены. Ни один из предметов не был помечен именем владельца. Ничего примечательного. Любой из них можно приобрести в магазине для художников. Отнюдь не дешевые ученические принадлежности. Писал картину на стандартном куске — не на холсте.
— Прекрасно. Пошли.
Все они оказались американцами, богатыми пенсионерами, любителями скачек. Мистер и миссис Хауард К. Петрович из Риджаилля, Ньюджерси, мистер и миссис Уайат Л. Минчлесс из Картера, Иллинойс.
Уайат Минчлесс, тот самый, что заставил замолчать других, попросил принести для всей компании четыре порции кофе гляссе с изрядным количеством сливок и одну порцию черного. Черный был лично для него. Взглянул внимательно: седая голова, очки в, черной оправе, напыщенные манеры и бледный цвет лица.
Он сказал:
— Давайте-ка все с самого начала.
— Гм. А где же, собственно, начало? Этот художник набросился на Джика, поскольку тот назвал его преступником.
— Угу, — кивнула миссис Петрович. — Я слышала. Ну, а почему он так сказал?
— Ничего преступного в том, что копировал картину, нет. — Это объяснила миссис Минчлесс. — В Лувре к «Монне Лизе» невозможно пробиться из-за противных студентов…
У нее были пушистые белые волосы с голубым оттенком, немнущийся костюм и бриллианты, могущие привлечь самого ленивого вора.
— Все зависит от того, для чего делается копия, — сказал я. — Если продавать как оригинал, то это мошенничество.
— Думаете, молодой человек изготавливал подделку…
Уайат Минчлесс остановил ее движением руки:
— Говорите, писал картину, чтобы продать за подлинник?
Он не дал мне рот открыть.
— Говорите, картина, о которой этот малый рассказывал, — подделка?
Остальные смотрели на него, восхищаясь проницательностью Уайата Л.
— Не знаю. Как раз подумал, что неплохо бы посмотреть на нее.
— А сами не хотите приобрести Маннингса? Не являетесь представителем чьих-то интересов? — инквизиторски-сурово допрашивал Уайат.
— Не хочу.
— Тогда хорошо. — Уайат окинул взглядом своих спутников и, убедившись, что они с ним солидарны, сказал:
— Он сообщил нам с Руфи, что недалеко в маленькой галерее есть хорошая картина Маннингса по весьма приемлемой цене… — Запустил два пальца в маленький карман пиджака. — Да, вот тут. Художественная галерея Ярра-ривер. Метров двадцать после третьего поворота по Свенстон-стрит.
Мистер и миссис Петрович были подавлены:
— Он сказал нам в точности то же самое.
— А ведь такой приятный молодой человек, — грустно добавила миссис Петрович. — Проявил к нашему путешествию искренний интерес. Поинтересовался, на кого будем ставить во время соревнований…
— Спросил, где собираемся побывать после Мельбурна, — добавил мистер Петрович. — Мы сказали — в Аделаиде и Алис-спрингсе, а он сообщил, что Алис-спрингс — Мекка для художников. Советовал непременно пойти в галерею Ярра-ривер. Это та же фирма. У них всегда хорошие картины.
Мистер Петрович не понял бы меня, потянись я к нему через весь стол и прижми к груди.
— А мы едем в Сидней, — произнес Уайат Л. — Насчет Сиднея у него не было никаких предложений.
Высокие стаканы были пусты. Уайат взглянул на часы и проглотил остатки черного кофе.
— Но вы так и не сказали, — недоуменно произнесла миссис Петрович, — почему ваш друг назвал его преступником?
— И мне хочется спросить об этом, — сказал Уайат, важно кивая головой.
Надутый врун, подумал я.
— Мой друг Джик сам художник. У него сложилось невысокое мнение о работе этого типа. Вы понимаете, что я предельно смягчаю?
— И все? — разочарованно спросила миссис Петрович.
— Видите ли… молодой человек использовал краски, которые нельзя смешивать вместе. Джик стремится к совершенству. Не терпит халтуры.
— Как понять «нельзя смешивать»!
— Краски — химические вещества. Большинство из них не оказывают друг на друга воздействия, но следует быть осторожным.
— А что будет в противном случае? — спросила Руфи Минчлесс.
— Гм… ничего не взорвется. Если, к примеру, смешиваете свинцовые белила с желтым кадмием, как делал тот тип, то получится прекрасный бледно-желтый оттенок. Но со временем химические вещества начнут реагировать друг с другом, и краска потемнеет, совершенно изменив картину.
— Ваш друг назвал это преступлением? — недоверчиво произнес Уайат. — Не думаю, что это так уж важно.
— Знаете, Ван Гог, когда писал свои подсолнухи, использовал ярко-желтую краску на основе хрома. Желтый кадмий к тому времени еще не изобрели. А желтая хромовая краска, как выяснилось, через пару сотен лет разлагается… Превращается в зеленовато-черную. Подсолнухи уже сейчас стали весьма странного цвета. По-моему, пока никто не нашел способа остановить этот процесс.
— Но ведь юноша писал не для потомства, — возмущенно сказала Руфи. — Если он не Ван Гог, какое это имеет значение?
Мне показалось, им будет неинтересно, если я скажу, что Джик надеется получить признание в двадцать третьем веке. Стойкость краски у него всегда была навязчивой идеей. Однажды затащил меня на курс по химии художественных красок.
Американцы поднялись из-за стола.
— Все это очень интересно. — Уайат закивал с прощальной улыбкой. — Полагаю, что лучше хранить деньги в ценных бумагах.
7
В туалете Джика не было, его вообще не было ни в одном из залов Художественного центра. Обнаружил его в номере «Хилтона» в обществе Сары и симпатичной гостиничной медсестры, пришедшей оказать первую помощь. Она уже собралась уходить, и дверь в коридор была приоткрыта.
— И Бога ради, не трите глаза, мистер Кассаветс, — донеслось до меня. — Если что-то будет беспокоить, позвоните администратору, и я зайду еще раз.
Улыбнувшись мне заученно-профессиональной улыбкой, быстро ушла.
— Ну, как твои глаза? — спросил, осторожно подходя к нему.
— Чертовски плохо. — Глаза были ярко-розовые, но больше не слезились. Дело шло на поправку.
— Все это зашло слишком далеко, — процедила Сара. — Конечно, он через пару дней поправится, но больше мы рисковать не хотим.
Джик промолчал, не глядя на меня.
Собственно, другого не ждал.
— Ну что ж, — сказал я. — Желаю хорошего отдыха, спасибо за все.
— Тодд… — начал было он.
— Нет, Джик, — быстро вмешалась Сара. — В конце концов это не наше дело. Тодд может думать что угодно, но неприятности его кузена нас не касаются. Больше мы не вмешиваемся. Я с самого начала была против. Сейчас самое время покончить с этим.
— Тодд так просто не отступится, — заметил Джик.
— Тогда он просто дурак, — в голосе Сары звучали гнев, недовольство, ехидство.
— Ну, ясно, — ответил я. — Любой, кто пытается бороться с несправедливостью, — дурак. Куда как спокойнее не вмешиваться, не совать нос, делать вид, что это тебя не касается. Мне бы следовало спокойно рисовать у себя в студии и вообще заниматься собственными делами. А Дональд пусть загибается потихоньку. Согласен, разумно. Но просто не могу так поступить. Я же знаю, каково ему сейчас — хуже, чем в аду. Как же бросить его на произвол судьбы, если есть возможность помочь? Правда, может ничего не получиться, но если не попробую…
Остановился. В комнате воцарилось тягостное молчание.
— Ну что ж, — продолжал я, выдавливая из себя улыбку. — На этом и кончается проповедь Чарльза, величайшего олуха в мире. Желаю хорошо провести время на скачках. Кто знает, вдруг тоже загляну туда.
Помахав им рукой, вышел из комнаты. Бесшумно прикрыл дверь, поднялся на лифте в свой номер.
Жаль, что Сара такая, подумалось мне. Если Джик не поостережется, обрядит его в теплую пижаму, домашние тапочки. И он больше не напишет ни одной из своих сумрачных картин. Они рождаются в страданиях. Для него спокойное существование — отречение от собственного я. Своего рода духовная смерть.
Взглянув на часы, решил, что галерея Ярра-ривер, возможно, еще открыта. Пожалуй, стоит заглянуть.
Идя по Веллингтон-перейд, а затем по Свёнстон-стрит, размышлял над тем, застану ли там этого малого, обливающего людей скипидаром. Если — да, узнает ли меня? Сам я его плохо разглядел, потому что все время стоял сзади. С уверенностью мог сказать лишь одно: он светлый шатен, толстогубый, с круглым прыщавым подбородком. Моложе двадцати. Пожалуй, ближе к семнадцати. Одет в голубые джинсы и белую майку, на ногах — теннисные туфли. Рост — примерно 183 сантиметра. Вес — около 60 килограммов. Подвижен, легко впадает в панику. И — никакой не художник.
Галерея была ярко освещена. Войдя, увидел на мольберте картину: австралийская лошадь с жокеем. До Маннингса автору далеко. Слишком много внимания деталям, ложная значительность, и, на мой вкус, излишне вычурная манера письма. Рядом — два объявления. Одно — золотыми буквами по черному фону — сообщало о выставке произведений выдающихся художников-гиппистов
[2]. Другое, оформленное с меньшим вкусом, но больших размеров: «Добро пожаловать на розыгрыш Кубка Мельбурна».
Здание галереи мало чем отличалось от сотен других. Длинный прямоугольник с узким фасадом, выходившим на улицу. Человека два-три расхаживали здесь, рассматривая предназначенные для продажи картины.
Шел сюда с твердым намерением войти, но колебался, чувствуя себя лыжником перед прыжком с трамплина. Глупо, подумал я. Из ничего и не выйдет ничего. Под лежачий камень вода не течет. Глубоко вздохнул и переступил порог. Внутри пол был устлан серо-зеленым ковром, а рядом с дверью — стол старинной работы, за которым восседала моложавая женщина; она раздавала дешевые каталоги и щедрые улыбки.
Протянула мне каталог — несколько страничек отпечатанного на машинке текста в белой глянцевой обложке. Бегло проглядел их. Сто шестьдесят три картины — с указанием названия, фамилии автора и продажной цены. Проданная картина, говорилось в каталоге, отмечена красной точкой на раме. Поблагодарил. Она кивнула и профессионально улыбнулась, окинув оценивающим взглядом мои джинсы, свидетельствовавшие, как, впрочем, и все остальное, что к кругу избранных не принадлежу. Сама была одета в сверхмодное платье, держалась с непринужденной уверенностью. Женщина, привыкшая хорошо одеваться, излучавшая добропорядочность, что импонирует богатым мужчинам. Одним словом, австралийка с ног до головы — уверенная в себе, полная достоинства. Для смотрительницы музея, пожалуй, многовато.
— Добро пожаловать, — сказала она.
Медленно шел по залу, рассматривая картины, сверяясь с каталогом. В большинстве своем — работы австралийских художников. Понял, что имел в виду Джик, говоря о жуткой конкуренции. Она здесь даже побольше, чем в Англии, а уровень мастерства кое в чем повыше. Как всегда при виде талантливых произведений, засомневался в собственных способностях.
В. В. Огарков
В дальнем конце зала была лесенка, ведущая вниз. Рядом табличка: «Продолжение осмотра». Спустился вниз. Такой же ковер, такое же освещение.
Екатерина Дашкова
И никаких посетителей. Здесь было несколько небольших комнат, расположенных вдоль длинного коридора — видимо, владельцам не удалось убрать внутренние перегородки. Комната за лестницей была отведена под контору. В ней пара удобных кресел для потенциальных клиентов, стол, несколько шкафов из тикового дерева, придававших помещению вполне цивилизованный вид. На стенах — картины в массивных рамах. Человек, сидевший за столом, что-то писал в толстой бухгалтерской книге; он своим внешним видом вполне гармонировал с рамами. Почувствовав мое присутствие, поднял голову.
Ее жизнь и общественная деятельность
— Чем могу быть полезен?
Биографический очерк
— Просто так заглянул.
С портретом Дашковой, гравированным в Лейпциге Геданом
Вернулся к своей работе, больше не проявляя ко мне интереса. Облик его, как, впрочем, и все вокруг, свидетельствовал о надежности, респектабельности — не то что заведение на окраине Сиднея, где с первого взгляда угадывалась липа. Это солидное место, подумал я, явно не то, что мне нужно. Видимо, ошибся в своих расчетах. Придется ждать, пока Хадсон Тейлор не найдет чек Дональда, дав тем самым мне новую зацепку.
Вздохнув, побрел дальше, решив, что на этом могу закончить осмотр территории противника. У нескольких картин рамы были помечены красным. Все заслуживающее внимания — по карману лишь богачу. В последней, самой большой комнате наткнулся на картины Маннингса. Целых три. На всех изображены лошади: сценка на охоте; на скачках, цыганский сюжет. В каталоге они не значились.
Висели в одном ряду с другими картинами, однако, на мой взгляд, отличались от них так же, как чистопородный рысак от рабочей лошади.
Глава I. Ранние годы
По спине у меня поползли мурашки. Дело было не только в мастерстве художника. На одном из полотен жокеи на лошадях приближались к линии старта. Длинная вереница лошадей с жокеями, костюмы которых яркими пятнами выделялись на фоне темного неба. На первом плане — жокей в фиолетовом камзоле и зеленой шапочке.
Особенное место, занимаемое Дашковой среди сподвижников Екатерины II. – Рождение ее. – Раннее детство. – Смерть матери. – Канцлер Воронцов берет ее к себе. – “Блестящее” образование. – Самодеятельность. – Невзрачная наружность Дашковой. – Гордость и самолюбие ее. – Удаление из Петербурга. – Чтение. – Переписка с братом. – Атмосфера политики. – Интерес к общественным вопросам. – Желание путешествовать. – Встреча с Дашковым. – Сближение. – Рассказы об этом в обществе. – Помощь императрицы. – Встреча с великой княгиней. – Восторг, возбужденный ею в Дашковой. – Веер. – Свадьба. – Жизнь у родни мужа. – Случай из этого времени. – Возвращение в Петербург
Будто наяву услышал щебечущий голосок Мейзи, описывающий то, что я сейчас видел.
Среди интересных персонажей прошлого века, между блестящими сподвижниками Екатерины II, способствовавшими ее воцарению и прославившими ее правление громкими подвигами, совершенно особенное место принадлежит Екатерине Романовне Дашковой. В лице знаменитой княгини женщина выступает в активной роли на политической арене и в течение долгого времени является руководительницей науки на родине. И то, и другое не могут не представляться исключительным явлением по отношению к тогдашнему полуневежественному обществу, где не только женщины, но и мужчины были обделены образованием и где общественная деятельность предоставлялась лишь незначительному кружку лиц. Внимание наблюдателя невольно останавливается на этой молодой, обладавшей огромным по тому времени образованием женщине, маленькой и довольно невзрачной по виду, но способной своими умственными качествами и изумительной энергией заткнуть за пояс многих окружавших ее блестящих, раззолоченных и видных царедворцев.
Маннингс часто использовал фиолетовый и зеленый тона на темном фоне. И все же… Картина по размеру, сюжету и цвету была точной копией той, купленной Мейзи, спрятанной за батареей и, скорее всего, сгоревшей. Но подлинность висевшей передо мной картины не вызывала сомнений. Краски, выцветшие именно настолько, насколько должны были выцвести после смерти художника; безусловное мастерство рисунка, неуловимое нечто, отличающее большого мастера от просто хорошего художника. Провел по картине пальцем, чтобы проверить фактуру холста и краски. Ничего лишнего.
— Чем могу быть полезен? — Услышал голос за спиной. Судя по произношению, говоривший был англичанином.
Судьба княгини Дашковой замечательна во многих отношениях: на ее долю выпали блестящие успехи в молодости и горькие испытания в старости. Она играла видную роль в первоначальной истории Екатерины II и испытала опалу и изгнание при ее преемнике. Исповедуя самые передовые идеи о воспитании, она должна была горько разочароваться от результатов применения своих принципов к собственным же детям, – и это дало ей немало тяжелых минут. Но она переносила несчастья со стойкостью, которая была преобладающей чертой ее характера, хотя глубокая потребность любви и привязанности жила в ее суровом сердце. Трогательная дружба княгини к мисс Вильмот в последние годы жизни говорит об этой жажде симпатии, которой не могут заменить никакие – даже самые блестящие – внешние успехи.
— Это ведь Маннингс, правда?
Он стоял в дверях, глядя на меня с вежливым пренебрежением, как на случайного посетителя, которому лучший экспонат выставки был явно не по карману.
Княгиня Дашкова по рождению принадлежала к самому высшему кругу общества. Она была дочерью графа Романа Илларионовича и племянницей великого канцлера Михаила Илларионовича Воронцовых. Ее братья Александр Романович (бывший канцлером при Александре I) и Семен Романович, наш посланник в Англии, – прославились как талантливые и стойкие государственные деятели. С ребяческих лет ее окружали блеск, роскошь и угодничество. И недюжинность натуры княгини Дашковой сказывается, может быть, уже в том обстоятельстве, что она не удовлетворилась только внешним блеском своего положения и сопряженным с ним шумными, но пустыми успехами в “свете”, чем вполне удовлетворялось большинство женщин ее круга, но нашла в своей душе силу лелеять более горделивые и серьезные планы.
Узнал его тотчас. Редеющие каштановые волосы, зачесанные назад, серые глаза, висячие усы, загорелое лицо. Все это уже видел тринадцать дней назад в Сассексе, Англия, где он ковырялся в почерневших развалинах.
О детстве Дашковой имеются очень скудные сведения: о нем мы знаем почти только то, что заключается в ее известных записках и в интересной автобиографии А. Р. Воронцова, помещенных в “Воронцовском архиве”.
Мистер Гриин. С двумя «и».
Ему потребовалось на какую-то долю секунды больше. В первый момент с недоумевающим видом переводил взгляд с меня на картину и обратно.
Дашкова родилась 17 марта 1743 года. Крестным отцом ее был наследник престола (впоследствии Петр III), а восприемницей – императрица Елизавета. Как известно, положение фамилии Воронцовых при этой государыне было блестящим, чему способствовала как дружба с императрицей матери Дашковой, урожденной богачки Сурминой, снабжавшей когда-то деньгами нуждавшуюся в них опальную цесаревну, так и участие дяди Екатерины Романовны, Михаила Илларионовича Воронцова, в возведении на трон дочери Петра I. Уже одна только принадлежность к такому блистательному и влиятельному кругу предназначала Екатерине Романовне в будущем крупную роль на родине, насколько вообще подобная роль была доступна женщинам, по обычаям и развитию общества того времени. Но Дашкова не удовлетворилась рутиной и пробила новые пути для своей деятельности.
Затем на лице его отразилось безмерное удивление: вспомнил, где видел. Резко шагнул назад и протянул руку к стене за дверью.
Дашковой было два года, когда умерла ее мать. Может быть, не особенно ошибется тот, кто станет объяснять известную жестокость Екатерины Романовны отсутствием в раннем детстве сердечных ласк матери, так смягчающих душу ребенка. И как ни велика была доброта ее тетки, жены великого канцлера Воронцова, – но она не могла заменить маленькой сироте живой и деятельной материнской любви.
Я уже подходил, но опоздал. Стальная решетка опустилась вниз, закрыв дверной проем, и защелкнулась — на полу. Мистер Гриин стоял снаружи. Каждая черточка его лица еще выражала изумление, рот был приоткрыт. Почувствовал страх, какого не испытывал никогда в жизни; понял, что моя скороспелая теория о том, будто опасность благотворно влияет на человеческую душу, никуда не годится.
У Михаила Илларионовича Воронцова была единственная дочь одних лет с Екатериной Романовной, и дядя взял племянницу к себе для совместного ее воспитания с его собственным детищем. Вероятно, к этому поступку, кроме вышеуказанного обстоятельства, побудили доброго дядю и другие причины. Отец Дашковой, еще не старый человек, с большой охотой предавался светским удовольствиям. С ним жил только один сын – Александр, Семен находился в имении у деда, а дочери Мария и Елизавета были еще детьми взяты во дворец, и одна – десяти лет, а другая – одиннадцати сделались уже фрейлинами. Отец мало обращал внимания на воспитание детей, а у маленькой сироты не было подруги: с сестрами, находившимися у государыни, она редко виделась и встречалась часто только с братом Александром.
— В чем дело? — послышался чей-то басовитый голос из глубины коридора.
Как бы то ни было, Дашкова четырехлетним ребенком была взята дядей к его дочери (впоследствии графиня Строганова), и это событие несомненно имело большое влияние на будущность ребенка и благотворно отразилось на его образовании, хотя, надо сказать, сам великий канцлер впоследствии, вероятно, не раз задумывался над тем, что ему пришлось отогреть у себя “маленькую змею”...
Но у мистера Гриина язык прилип к гортани. Появился человек из конторы и посмотрел на меня сквозь решетку, преградившую выход.
Кузины жили в одних комнатах, имели одних и тех же учителей, одинаково одевались и вообще воспитывались при совершенно сходной обстановке. Однако это не сделало девочек похожими: как по характеру, так по стремлениям и умственным наклонностям они были совершенно различны.
— Вор?
Канцлер обширной Русской империи, интересовавшийся литературой и науками, известный друг и покровитель Ломоносова, Михаил Илларионович не мог не обратить внимания на образование своей дочери и взятой к ней племянницы. И он действительно не жалел денег на этот предмет. Дашкова знала прекрасно четыре языка, рисовала, была очень сведуща и в музыке: известно, например, что во время путешествия по Англии она писала музыкальные пьесы, имевшие большой успех при исполнении; в числе лиц, благодаривших ее за эти музыкальные труды, встречается и имя знаменитого Гаррика.
Мистер Гриин отрицательно покачал головой. К ним присоединился молодой человек с выражением живейшего любопытства на лице. Прыщи на подбородке придавали ему на вид больного корью.
Вообще, по понятиям того времени, Екатерине Романовне было дано блестящее воспитание. Но, разумеется, если бы только этим ограничилось образование будущего президента Российской Академии, то название ее “образованнейшей” женщиной своего времени могло бы для многих звучать иронией. Действительно, княгиня, помимо “светской” науки, усваиваемой тогда и другими женщинами высшего круга, многое знала и развила блестяще свой ум; но этим она была обязана не какой-нибудь школе (такой в то время в России не было), а кипучей самодеятельности и той жажде умственной пищи, которая развилась в ней под влиянием благоприятных обстоятельств и возбуждению которой, конечно, немало способствовала жизнь у благоволившего к просвещению мягкого и доброго дяди.
В ранних воспоминаниях княгини Дашковой мелькает, окруженный лучезарным сиянием, образ благоволившей к Воронцовым императрицы Елизаветы. Государыня часто приезжала к канцлеру запросто и оставалась у него обедать или ужинать. Она ласкала свою маленькую крестницу, брала ее к себе на колени и кормила, а затем, когда та подросла, обыкновенно сажала ее рядом с собой. Девочка бывала и во дворце на вечерах, устраиваемых для детей высших сановников, причем сама Елизавета от души веселилась и принимала участие в забавах и играх молодежи. Доброта этой государыни и ее ласковость в обращении были полным контрастом сурового обхождения Анны Иоанновны, не церемонившейся даже с крупными по рангу лицами.
— Ба, — громко, как и положено австралийцу, выразил он свое удивление. — Да ведь это тот самый парень, который был в Художественном центре. Тот, который погнался за мной. Но, клянусь, сюда он не дошел. Честное слово.
Казалось бы, что при наличности тех условий, которые окружали в детстве Дашкову в великолепном доме дяди, при ласковом отношении к ней родни и императрицы, из нее должна была выработаться натура жизнерадостная, довольная окружающим, не предъявляющая к нему особых запросов и в вихре светских удовольствий не задумывающаяся глубоко над вопросами высшего порядка. Многие сверстницы будущей княгини так и оставались всю жизнь “беззаботными мотыльками”, порхавшими среди блеска и роскоши, – исключения не составила даже воспитывавшаяся одинаково с нею кузина, дочь канцлера. Но самая младшая Воронцова пошла по другой дороге. Разумеется, были обстоятельства, которые обусловили такой исход.
— Заткнись, — коротко бросил человек из конторы. Он пристально смотрел на меня. Выдержал его взгляд.
С детства в натуре Дашковой, как она сама говорит в записках, было “много гордости, смешанной непонятным образом с необыкновенной нежностью и чувствительностью, которые внушали пламенное желание быть любимой всеми окружающими людьми”. Но эта гордость и нежная чувствительность все-таки должны были, как следует думать, получать порой уколы в доме дяди, где Екатерина Романовна являлась только племянницей, но не дочерью. Была и еще причина, которая, при чуткости Дашковой и ее раннем умственном развитии, могла вызывать большие огорчения: Екатерина Романовна не могла похвалиться своей фигурой и наружностью. Вот как описывает ее Дидро: “Княгиня Дашкова вовсе не хороша; она мала ростом; лоб у нее большой и высокий; щеки толстые и вздутые; глаза ни большие, ни малые, несколько углубленные в орбитах; нос приплюснутый; рот большой; губы толстые; зубы испорчены. Талии вовсе нет; в ней нет никакой грации, никакого благородства, но много приветливости...” Портрет, как видим, далеко не напоминающий Венеры Милосской!
Стоял в ярко освещенной комнате. Выход закрыт. Спрятаться негде, никакого оружия под рукой.
Придворная молодежь, конечно, не всегда могла ценить умственные достоинства подраставшей девочки, а красотой она не привлекала взоров; успехи Дашковой в свете были сомнительны и меркли перед успехами ее сверстниц-красавиц. А это для пылкой и гордой девушки, почувствовавшей рано свое умственное превосходство над толпой, могло быть очень оскорбительным и невольно направляло ее энергию в иную сферу, чтобы добиться успехов и заставить окружающих признать ее силы.
— Послушайте, — осторожно начал я. — В чем дело? — Подойдя к стальной решетке, постучал по ней. — Откройте эту штуку.
Так подрастала маленькая, невзрачная девочка в доме могущественного дяди. Кругом нее кипела жизнь, полная блеска и громких успехов, но в этой жизни на ее долю выпадало не особенно много шансов, – и она успела создать себе еще в детстве свой особенный, умственный мир грез и мечтаний: она с жаром набрасывается на книги и перечитывает библиотеки дяди и его знакомых.
В то время, когда будущей княгине Дашковой исполнилось 12 – 13 лет, случилось одно маловажное обстоятельство, которое, однако, по ее словам, имело значительные последствия: Екатерина Романовна заболела корью; а так как ввиду предохранения великого князя Павла от заразы запрещены были всякие сношения двора с семействами, где появились заразные болезни, то Дашкову удалили в деревню, за 17 верст от Петербурга.
— Что вы здесь делаете? — спросил человек из конторы. Он был выше и тяжелее Гриина и, судя по всему, занимал в галерее более высокое положение. Недружелюбный взгляд из-под очков в массивной темной оправе; голубой в горошек галстук-бабочка под двойным подбородком; маленький рот со слегка отвисшей нижней губой, редеющие волосы.
Очутившись в одиночестве, на попечении несимпатичных ей людей, и часто испытывая прилив безотрадных чувств, девушка стала серьезнее и задумчивее. Ее состояние было еще печальнее оттого, что за первые недели этого изгнания она по болезни не могла отдаться любимым книгам. Но зато на свободе девочка имела время о многом подумать, и, едва получив возможность читать, она уже не расстается с книгами: последние являются для нее верными друзьями и утешителями. “Я начинала сознавать, – говорит княгиня в записках, – что проведенное в одиночестве время не всегда бывает самым тягостным; что та самая чувствительность, которая до сих пор заставляла меня искать одобрения других, теперь побудила меня сосредоточиться в себе самой и развить те умственные средства, которые только и могут поставить человека выше обстоятельств”.
— Смотрю. Всего-навсего смотрю картины.
Что же читала княгиня и что ее интересовало в литературе? К чести ее, это не были произведения французской, порой довольно разнузданной, литературы, – то до приторности сентиментальные, то пошло-скабрезные, – жидкие книжонки, которыми пробавлялись тогдашние читатели из высшего общества и которые сладострастно смаковали старички: княгиня любила более солидную умственную пищу. В этом отношении она была контрастом, между прочим, и своей сестры Елизаветы, список книг которой, взятых из академической библиотеки, весь состоял из подбора скабрезностей. Любимыми писателями Екатерины Романовны, наоборот, были: Бэйль, Монтескье, Гельвеции, Вольтер, Буало... Она их серьезно читала и понимала. Содержавшиеся в этих книгах философские созерцания, едкая насмешка над современными общественными формами, жажда высших идеалов – все это манило живой ум читательницы и эмансипировало ее от многих рутинных взглядов и привычек. Чтение названных писателей невольно направляло ее ум в сферу общественных и политических вопросов; оно заронило в нее, сначала, может быть, в неопределенной форме, семена тех желаний, которые потом так ясно выразились в деятельности молодой женщины. С другой стороны, эта же начитанность и страстная вдумчивость в явления жизни обратили вскоре на Дашкову внимание великой княгини – будущей императрицы Екатерины II, отличавшейся чутким знанием людей, и подготовили их первоначальную дружбу, имевшую такие исторически важные последствия.
Сама невинность, подумал про себя, к тому же туповатая.
Немало было и других причин, поддерживавших в молодой девушке страсть к литературе и к области общественных вопросов. Она часто виделась с братом Александром Романовичем, образованнейшим человеком своего времени, интересовавшимся наукой и литературой. С этим братом Дашкова сохранила хорошие отношения до конца жизни; между тем нельзя сказать того же про ее отношения к остальным членам семьи Воронцовых, так как Екатерина Романовна, ставшая страстной партизанкой
[1] будущей императрицы, являлась антагонисткой своих родственников, заинтересованных в сохранении прежнего режима. Но со старшим своим братом, дружбу которого, при вражде других, следовало тем более ценить, она часто встречалась и беседовала. А когда он уехал в Париж, сестра завела с ним правильную переписку, сообщая о всех важных случаях в политике, при дворе и у знакомых. Это, с одной стороны, поддерживало в ней интерес к событиям и лучше их закрепляло в памяти, а с другой – вырабатывало способность критического отношения к ним. Большая переписка с братом помогала, конечно, и выработке “стиля” Дашковой, – той способности ясно и сжато выражать свои мысли и метко характеризовать несколькими сильными штрихами предмет изложения, которой отличаются ее известные записки.
— Он гнался за мной в Художественном центре, — повторил парень.
Атмосфера дома канцлера, где жила Дашкова, была, если можно так выразиться, пропитана политикой, что, в свою очередь, поддерживало в девушке интерес к этой области общественных явлений. По рассказу самой княгини, она мучила своим ненасытным любопытством всех посланников, художников и литераторов, бывавших в доме дяди. Она расспрашивала их о чужих странах, формах правления и законах, и тогда уже зародилось в ней пламенное желание путешествовать.
— Ты чем-то плеснул в глаза человеку. Тот мог ослепнуть.
Иван Шувалов, слывший меценатом, снабжал Дашкову всеми литературными новинками. К своему замужеству она сумела на карманные деньги составить себе библиотеку в 900 томов, в числе которых была и знаменитая “Энциклопедия”. Княгиня радовалась более, нежели чему-нибудь другому, приобретению новой и интересной книги.
— Он что, ваш друг? — спросил человек из конторы.
— Нет. Просто оказался рядом, только и всего. Так же, как я оказался здесь. Смотрел картины. А что, нельзя?
Так Екатерине Воронцовой пошел 16-й год. Ее старшая сестра и кузина еще в 1757 году вышли замуж, а вскоре и она сама стала невестой. По рассказу княгини, встреча ее с Дашковым произошла у знакомой Самариной и была обставлена довольно романтическими подробностями. Княгиня, впрочем, не сообщает многого о сближении со своим будущим мужем и ссылается на провидение, устроившее ко взаимному благу эту встречу.
Мистер Гриин обрел голос.
— Я видел его в Англии, — заявил он, обращаясь к человеку из конторы. Перевел взгляд на картину Маннингса, затем взял того, который для меня уже стал «главным», под локоть и отвел дальше по коридору.
Летом 1758 года дядя и тетка Дашковой находились в Царском Селе у императрицы, а девушка одна оставалась в Петербурге, – отчасти по нездоровью, а больше по любви к уединению и чтению. Она почти не выезжала в свет и бывала только в двух близко знакомых семействах: княгини Голицыной и Самариной. Раз она засиделась у последней до позднего часа; хотя за ней и приехала карета, но так как был чудный летний вечер, то сестра хозяйки предложила гостье проводить ее пешком до угла улицы. Едва дамы прошли несколько шагов, как перед ними появилась высокая фигура какого-то гвардейского офицера, при лунном свете представившаяся воображению девушки чем-то колоссальным. Она вздрогнула и спросила спутницу, кто этот офицер. И тут впервые она услышала фамилию князя Дашкова. Он оказался знакомым Самариных. Завязался общий разговор, во время которого молодой человек расположил к себе девушку; со своей стороны, и она ему понравилась.
— Открой дверь, — попросил малого, который все еще глазел на меня.
— Не знаю — как. И за это не похвалят.
Так рассказывает Дашкова о первом знакомстве со своим будущим мужем, послужившим началом их сближения. Но в тогдашнем обществе ходила и другая версия истории этого брака. Если она и не совсем правдива, то, во всяком случае, интересна в том отношении, что характеризует взгляд на энергию Дашковой и способность “постоять за себя”, сложившийся о княгине в ее кругу. По рассказу Рюльера, князь Дашков, красивый придворный кавалер, однажды стал слишком свободно говорить любезности девице Воронцовой; она позвала дядю и сказала ему:
Вернулись мистер Гриин и «главный». Опять уставились на меня.
– Дядюшка, князь Дашков делает мне честь просить моей руки!
— Кто вы? — спросил «главный».
Князь не смел признаться первому сановнику империи, что слова его не заключали в себе именно такого смысла, и женился на племяннице канцлера.
— Приехал сюда на скачки, ну и, конечно, на крикетный матч.
Как бы то ни было, но этот брак состоялся в феврале 1759 года. Князь Дашков, красивый и “добрый” малый, не представлял своей особой ничего чрезвычайного, и в умственном и нравственном отношениях жена подавляла его своим авторитетом. В устройстве этой свадьбы принимала близкое участие и сама императрица Елизавета, вообще очень любившая подобные зрелища. В один из вечеров государыня заехала к канцлеру из оперы ужинать. Отозвав влюбленных в другую комнату, она сообщила им, что знает их тайну и будет способствовать их счастью. Заметив волнение крестницы, императрица ласково потрепала ее по плечу и, поцеловав в щеку, сказала:
— Зовут вас как?
— Чарльз Нейл. Чарльз Нейл Тодд.
– Успокойся, мое милое дитя, иначе все друзья твои подумают, что я побранила тебя!
— Что вы делали в Англии?
“Я никогда, – говорит Дашкова, – не забуду этой сцены, которая навсегда привязала меня к этой милостивой и доброй государыне”.
В ту же зиму, до свадьбы, произошла встреча Дашковой с будущей императрицей Екатериной II, положившая начало их дружбе, – правда, впоследствии далеко не прочной и изобиловавшей многочисленными недоразумениями.
— Живу там. — Всем своим видом давал понять, что стараюсь подавить раздражение. — Послушайте. Вот этого человека, — указал кивком головы на Гриина, — видел у одной женщины в Сассексе. Та согласилась подвезти меня домой со скачек. Понимаете, я опоздал на поезд и голосовал на дороге, недалеко от частной стоянки. Она остановилась, подобрала меня, а потом сказала, что хочет сделать крюк и взглянуть на развалины своего дома — он недавно сгорел. Когда приехали, там был этот человек. Сказал, что его зовут Гриин и что он представляет страховую компанию. Вот и все. Что же все-таки здесь происходит?
— Какое совпадение, что вы опять встретились! И так скоро…
В доме канцлера провели целый вечер и ужинали великий князь (впоследствии император Петр III) с супругой. Будущая императрица уже слышала о младшей Воронцовой как о женщине, почти все свое время посвящавшей чтению и вообще достойной всяких похвал. “Я могу утвердительно сказать, – читаем мы в записках Дашковой, – что в то время, о котором я говорю, за исключением великой княгини и меня, во всей империи не было двух женщин, которые хоть сколько-нибудь занимались бы серьезным чтением”. Это обстоятельство, конечно, послужило причиной взаимного сближения. А так как Екатерина II положительно могла очаровать своим умом и прелестью манер того, кому желала нравиться, то можно себе вообразить, какое впечатление произвела она на пятнадцатилетнюю энтузиастку, какой была тогда Екатерина Воронцова. Помимо серьезности и ума молодой девушки, Екатерину II должен был невольно подкупить тот сердечный восторг и горячий энтузиазм, с которым к ней относилась ее молоденькая поклонница, знавшая, конечно, историю высокой гостьи, наполненную уже многими огорчениями и обидами.
— Действительно совпадение. Но, черт возьми, не причина, чтобы меня запирать.