Она жила в современном двенадцатиэтажном здании, окруженном ухоженными газонами и цветниками, в живописном месте на севере города, возле парка Сосновка.

Евгений оставил мотороллер перед подъездом, позвонил в домофон, и Римма Марковна впустила спутников.

Лифт, поднимавший их на десятый этаж, поразил Надежду своей ультрамодностью. То, что в нем имелось большое зеркало, было не удивительно – зеркала есть практически в каждом лифте. Но это, вставленное в резную раму со стразами, было какое-то льстивое – в нем Надежда казалась себе моложе лет на десять и стройнее килограммов… не будем уточнять на сколько.

И это при том, что на ней были джинсы, перешедшие в разряд дачных. И о чем она только думала, когда надела их утром? И что подумает про нее гламурная Римма Марковна? Вернее, Надежде было все равно, что она подумает, но это могло повредить делу.

Кроме зеркала, в лифте была бархатная банкетка, на стене висели гравюры с изображениями лошадей и парусников, а в углу стояла высокая ваза, в которой красовались гладиолусы. Правда, при ближайшем рассмотрении гладиолусы оказались искусственными.

Лестничная площадка не уступала лифту – здесь было расставлено несколько ярких кашпо с цветами, а на полу между ними сидели плюшевые медведи и обезьяны. У самой большой из обезьян на шее были бусы из искусственного жемчуга, на голове красовалась корона из золотой фольги, а губы были накрашены малиновой помадой.

На площадку выходили четыре двери, среди которых дверь Риммы Марковны выделялась аляповатой яркостью: она была покрыта позолотой и украшена сверкающими вставками и накладками, от которых рябило в глазах, а номер квартиры был выложен стразами.

Евгений переглянулся с Надеждой, пожал плечами и надавил на кнопку звонка. Звонок, само собой, был позолоченный.

Раздалась соловьиная трель, и почти сразу дверь отворилась, а на пороге появилась огненно-рыжая особа лет пятидесяти, одетая в не по возрасту короткий шелковый халат переливчатого сизо-пурпурного цвета.

– Евге-ений… – протянула Римма Марковна томным, мурлыкающим голосом, – я вас ждала-а… – Тут она заметила Надежду, и томно-гламурное выражение на ее лице сменилось разочарованием: – Вы не оди-ин… вы с ма-амой…

«Сама ты бабушка! – подумала Надежда. – Бабушка русского гламура!»

– Надежда Николаевна – известный эксперт по матрешкам. Крупный специалист! Работает в Эрмитаже! – поправил ее Евгений. – Вы позволите нам войти?

– Да, коне-ечно… – Римма Марковна немного отступила в сторону, чтобы пропустить гостей, и при этом умудрилась задеть Евгения внушительной грудью. На Надежду она не обращала внимания, уверившись, что эта музейная мымра ей не конкурент.

Спутники вошли в квартиру, которая выглядела под стать хозяйке – воплощение перезрелого и уже увядающего гламура. Преобладающим цветом здесь был, конечно, розовый. Розовые шторы с оборками, розовые кухонные шкафчики, розовые скатерти и салфетки, розовые плафоны ламп и, само собой, розовые розы в вазе из розового хрусталя.

– Вы очень любите все розовое, – проговорил Евгений, не задавая вопрос, а констатируя очевидный факт.

– А кто же его не люби-ит? – протянула Римма Марковна, округлив глаза. – Одна только у меня проблема…

– Всего одна? – с завистью проговорил Евгений. – У меня их гораздо больше…

– Ну да… по телевизору очень знающая женщина сказала, что, если в доме все исключительно в этих оттенках, самой розовое носить нельзя, а то потеряешься. Вот и приходится носить одежду другого цвета, а я так люблю розовое!

При этих словах она приподняла край халата, как бы невзначай продемонстрировав тронутые целлюлитом ляжки.

Надежда кашлянула и проговорила:

– Римма Марковна, мы вообще-то пришли насчет матрешки. Вы не забыли? Вы уж извините, но я на работе, время дорого.

– Ах, матре-ешка! – протянула хозяйка, с сожалением одернув халат и недовольно покосившись на Надежду. – А может быть, Евге-ений хочет чаю или, наоборот, кофе? У меня о-очень хороший кофе! Такой, знаете, в розовой коробочке с позолотой.

– Хорошо бы все же сначала разобраться с матрешкой.

– Ну, матрешка так матрешка… тогда пойдемте, я вам покажу свою колле-екцию…

Она проследовала по коридору и вошла в следующую комнату – просторное помещение с эркером, заставленное застекленными шкафчиками. Слева от входа шкафчики были заполнены нарядными куклами с фарфоровыми личиками и завитыми волосами, справа – матрешками всех цветов и размеров: маленькими и большими, румяными и бледными, блондинками и брюнетками, в цветных сарафанах, вечерних платьях и нарядных кофточках.

Надежда обратила внимание, что, несмотря на такое разнообразие, многие матрешки неуловимо походили на свою хозяйку.

– Большая коллекция! – проговорил Евгений, чтобы польстить Римме Марковне и упрочить психологический контакт.

– Да, больша-ая! – пропела та, любуясь своим собранием. – Это моя семья…

– Что? – переспросил Евгений, думая, что ослышался.

– Да, это моя семья… – хозяйка взглянула на собеседника. – Вот вы, Евгений, как я вижу, не женаты?

– Ну… я вообще-то разведен…

– Надо же, какое совпадение! Я тоже разведена. – Римма Марковна машинально дотронулась до безымянного пальца на правой руке. – Мой бывший муж… конечно, он помогает мне материально, но это не примиряет меня с одиночеством… вам знакомо это чувство? – Она вздохнула и искоса взглянула на Евгения.

Надежда снова кашлянула и напомнила:

– Мы вообще-то насчет матрешки…

– Ах да… Вот все мои матрешки. Любуйтесь.

– А где та, которую вы вчера купили у Ашота Арменовича?

– Ах, Нюша! Она вот здесь, в этом шкафчике… сюда я поселяю новеньких, пока они не вольются в коллектив.

Римма Марковна указала на первый шкафчик справа, где на верхней полке стояла расписная матрешка в розовом цветастом сарафане.

– Нюша, – обратилась к ней Римма Марковна, – эти люди пришли с тобой познакомиться.

Евгений вопросительно взглянул на Надежду – та ли это матрешка, которую она должна была взять в тайнике?

Надежда пригляделась к кукле и пожала плечами: определенно ответить она не могла. В тайнике было темно, а при ярком дневном свете все выглядело иначе. Кроме того, ее сбивало с толку множество других матрешек вокруг.

– Можно мне посмотреть ее поближе? – спросил Евгений.

– Можно, но только очень аккуратно!

Римма Марковна открыла шкаф. Евгений осторожно взял матрешку в руки, открыл ее…

– Что вы делаете? – воскликнула хозяйка. – Ей же неприятно!

– Извините, но я должен взглянуть, что у нее внутри.

– А если кто-нибудь захочет посмотреть, что у вас внутри?

Надежда решила отвлечь хозяйку, чтобы подыграть Евгению, и, изображая восхищение, проговорила:

– Римма Марковна, какая у вас прекрасная коллекция! Вы, наверное, собирали ее всю жизнь?

– Нет, что вы! Только после развода. Раньше мой муж… мой бывший муж не позволял мне этого. А теперь он не контролирует мои расходы. Вот вы, я вижу, замужем?

– Да… второй раз…

– Второй? – глаза Риммы Марковны вспыхнули. – Это было трудно?

– Что именно?

– Найти второго мужа. Вы долго его искали?

– Да, знаете, я его как-то не искала. Это само собой получилось.

– Ах, вы не хотите со мной делиться сокровенным… – пригорюнилась Римма Марковна.

Надежда уже не знала, как бы поскорее уйти из этого дома, и взглянула на Евгения. Тот уже расставил на столе восемь матрешек разного размера и открывал девятую.

– Ах, остановитесь, не открывайте! В женщине всегда должна оставаться хотя бы одна, последняя тайна!

Но Евгений уже открыл. Внутри нее оказалась десятая, самая маленькая матрешка, и больше ничего.

– Как вы жестоки! – расстроилась Римма Марковна. – Разве можно так поступать с женщиной?

– Извините, но нам, наверное, уже действительно пора, – проговорила Надежда, поняв по разочарованному виду Евгения, что он не нашел того, что искал.

– А как же чай? Или кофе? У меня такой хороший кофе, в розовой коробочке…

– Извините, как-нибудь в другой раз, – необдуманно проговорил Евгений.

– В другой? – ухватилась за его слова хозяйка. – Так вы ко мне еще придете? Приходите непременно! Буду вас ждать! Только уж вы приходите без мамы!

– Он придет с детьми, со всеми четырьмя! – ответила за спутника Надежда, потерявшая терпение.

– Что?! – поперхнулась хозяйка, но тут кое-что вспомнила: – Вы же говорили, что у вас тоже есть матрешка, очень ценная! Я хочу на нее посмотреть!

Евгений, который уже направлялся к двери, остановился в растерянности и протянул Римме Марковне коробку с матрешкой. Та вцепилась в нее коршуном:

– Какая хорошенькая! И какая одинокая! Прямо как я! Я чувствую в ней родственную душу! Продайте мне ее!

– Она не продается! – отрезала Надежда. – Сами подумайте, разве можно купить родственную душу?

– А что – нельзя?

Но Надежда уже выхватила у нее из рук коробку с матрешкой, взяла Евгения под локоть и вытащила из квартиры.

Под ехидными взглядами плюшевых обезьян спутники пересекли площадку и юркнули в лифт.

– Значит, я выгляжу как твоя мама? – процедила Надежда, разглядывая свое отражение в зеркале лифта.

– Да не обращай ты на нее внимания! – отмахнулся Евгений. – Глупая женщина…

– И то верно, глупая, некрасивая и одинокая, но на тебя глаз положила. Может, зайдешь к ней в гости? Кофейку попьете из розовой коробочки, то-се…

Евгений взглянул волком, а Надежда не унималась:

– Женщина к тебе со всей душой, глядишь – и устроишь свою личную жизнь. Ты же ведь разведенный? Ну вот, к старости будешь в тепле и сытости…

Надежда и сама не знала, для чего издевается, наверное, очень уж разозлилась на «маму», однако Евгений бросил на нее такой взгляд, что она решила сменить тему. Надежда Николаевна всегда умела вовремя остановиться.

– Значит, ты ничего не нашел в матрешке?

– Ничего.

– Ну что ж, отрицательный результат – тоже результат. Во всяком случае, одну матрешку можно вычеркнуть. Теперь у нас на очереди Викентий Романович.

Они вышли из дома.

Прежде чем сесть на мотороллер, Евгений снова набрал номер Викентия Романовича – и на этот раз дозвонился.

Ему ответил низкий, чуть хрипловатый голос:

– Слушаю.

– Викентий Романович, меня зовут Евгений…

– Рад за тебя!

– Ваш телефон мне дал Ашот Арменович из антикварного магазина на Васильевском…

– Ах, Ашотик! – голос мужчины потеплел. – Как он?

– В порядке.

– А в чем вопрос?

– Дело в том, что вчера вы у него купили две матрешки.

– Было дело. И что дальше?

– Не могли бы вы мне их показать? Я давно ищу одну конкретную матрешку, так вот, возможно, что как раз она попала к вам. В таком случае я предложил бы вам обмен или какой-нибудь другой вариант…

– Интересуешься матрешками?

– Ну да. – Евгений подумал, что общий интерес может упростить их общение.

– Ладно, подъезжай… – Викентий Романович назвал адрес в ближнем пригороде.

Евгений и Надежда привычно устроились на мотороллере и вскоре выехали на Выборгское шоссе.

Викентий Романович проживал в приятном, живописном поселке возле Парголова. Все дома здесь были новые, большие, красивые. Как говорят, в этом поселке пахло деньгами. Дом самого Викентия Романовича ничем не выделялся среди прочих – аккуратный двухэтажный особнячок с мезонином и большой террасой. Вокруг – ухоженный, прекрасно обустроенный сад, полный ярких цветов. К концу лета в нем полыхали георгины, сияли астры, как гвардейцы на параде, выстроились гладиолусы самых необычных расцветок, но больше всего было роз: кустовые и парковые, чайные и розовые, темно-бордовые и белые.

Надежда невольно залюбовалась цветами и не сразу заметила среди них мужчину, который тщательно подрезал высокий куст темно-красных роз.

Мужчина поздоровался, глядя на гостей из-под ладони. На вид ему было лет шестьдесят. Худой, костистый, широкоплечий, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами. Однако было в нем что-то странное.

«Бывший моряк, что ли? – подумала Надежда. – Или геолог… Видно, что жизнь прожил непростую».

– Ко мне, что ли? – осведомился мужчина.

– К вам, если вы – Викентий Романович, – ответил Евгений.

– Так точно. А это ты мне звонил по поводу матрешек?

– Я.

– Ну вот сейчас я здесь закончу, и пройдем в дом.

– Это у вас сорт «Леди Ди»? – спросила с интересом Надежда, любуясь бордовыми бутонами.

– А вы разбираетесь в розах! – улыбнулся хозяин.

– Ну не то чтобы очень, но у мамы на даче есть несколько кустов. И этот сорт я у нее видела.

– Вот и я увлекся на старости лет. Розами и матрешками.

В это время к забору подошла полная женщина средних лет в джинсовом сарафане и проговорила жалобным голосом:

– Викентий Романович, помогите, без вас не справиться!

– А что случилось?

Джеффри Арчер

– Начальник по мусору приехал, скандалит! Обещает закрыть нашу площадку.

Ни пенсом больше, ни пенсом меньше

– По мусору, говоришь? Скажи, чтобы подошел сюда, я ему все объясню в доступной форме.

Пролог

Женщина удалилась, а через минуту возле ограды появился лысый румяный толстячок с перекошенными от постоянного вранья и хамства глазами.

— Йорг, ждите сегодня вечером, часам к шести по европейскому времени, семь миллионов долларов из банка «Креди паризьен». Поступят на счёт номер два. Разместите их в лучших банках с рейтингом «ААА». В крайнем случае, инвестируйте в суточный евродолларовый рынок. Сделаете?

– Ну, кто тут у нас самый умный? – проговорил он, свысока оглядев присутствующих. – Кто тут у нас не понимает русского языка?

— Сделаем, Харви.

— Положите миллион долларов в банк бразильского штата Минас-Жерайс в Рио-де-Жанейро на имена Силвермена и Эллиота и аннулируйте вклад до востребования в «Барклейс-бэнк» на Ломбард-стрит. Сделаете?

– Ну, допустим, я, – ответил Викентий Романович, повернувшись к толстяку.

— Сделаем, Харви.

– А если ты не понимаешь, я тебе сейчас все в доступной форме объясню! – начал тот. – Пункт двенадцатый параграфа двадцать четвертого инструкции по вывозу мусора гласит, что мусор, предназначенный для дальнейшей переработки…

— Покупайте золото на мой инвестиционный счёт, пока не наберётся десять миллионов долларов. Потом попридержите его до дальнейших указаний. Старайтесь покупать по минимуму и не торопитесь — будьте терпеливы. Будете?

– Пункт двенадцатый, говоришь? – переспросил Викентий Романович многообещающим тоном.

— Буду, Харви.

– Две… двенадцатый, – повторил толстяк без прежней уверенности.

Харви Меткаф запоздало подумал, что без последнего замечания вполне можно было и обойтись. Йорг Биррер, один из самых консервативных и самых удачливых цюрихских банкиров, неоднократно за последние двадцать пять лет подтверждал свою проницательность, которую Харви чрезвычайно ценил.

– Но этот пункт, наверное, можно не учитывать, если мы с тобой договоримся по-хорошему?

— Составите мне компанию в Уимблдоне? Двадцать пятого июня в два часа дня. Это будет вторник. Центральный корт, места как всегда.

– Ну, это как водится… – в голосе толстяка снова зазвучала самоуверенные, высокомерные нотки.

— Благодарю за приглашение, Харви.

– Ты новенький, да? – проговорил Викентий Романович жестким, скрежещущим голосом, делая шаг навстречу толстяку. – Ты здесь недавно работаешь?

Меткаф молча положил трубку. Он никогда не прощался, потому что не понимал тонкостей жизни, а учиться им сейчас было уже поздно. Взяв трубку, он набрал семизначный номер банка «Линкольн траст» и попросил соединить его с секретаршей.

— Мисс Фиш?

– Д-да, – отозвался толстяк, немного отступая и понижая голос. – Я раньше по спорту работал, потом по медикаментам, а теперь вот меня на мусор перебросили…

— Слушаю, сэр.

— Уничтожьте папку компании «Проспекта ойл», а также всю связанную с ней корреспонденцию. Всё должно быть чисто. Вы поняли?

– Повысили, значит? Со спортом и медикаментами ты уже, значит, разобрался? Там уже полный порядок?

— Да, сэр.

– Ну, не то чтобы полный…

За последние двадцать пять лет Харви Меткаф трижды отдавал подобные распоряжения, и мисс Фиш научилась не задавать вопросов.

– Так вот, если ты не хочешь, чтобы тебя самого предназначили для дальнейшей переработки, запомни одну простую вещь. Никакие твои параграфы и инструкции здесь не работают. Это тебе доступно?

– Эт-то как не работают? Эт-то почему? – пролепетал толстяк.

Харви энергично выдохнул — этакий выдох победителя: теперь он стоит двадцать пять миллионов долларов, а может, и больше, и ничто не помешает ему пойти дальше. Открыв бутылку шампанского «Крюг» 1964 года, которое ему поставляла лондонская компания «Хеджес энд Батлер», Харви медленно отхлебнул глоток и закурил контрабандную кубинскую сигару «Ромео И Хулиета Черчилль». Знакомый иммигрант-итальянец раз в месяц привозил ему коробку — двести пятьдесят штук. Устроившись поудобнее, Харви тихо наслаждался своей победой. В Бостоне, штат Массачусетс, было 12.20 — почти время ленча.

– Потому! – лаконично ответил Викентий Романович и сделал еще один шаг вперед. При этом он, кажется, стал заметно выше ростом и шире в плечах, глаза его вспыхнули нехорошим блеском, а на щеках заходили желваки.

На Харлей-стрит, Бонд-стрит и Кингс-роуд в Лондоне и в колледже Магдален в Оксфорде было 18.20. Четыре незнакомых между собой человека открыли последний номер лондонской «Ивнинг стандард» и проверили цену на акции компании «Проспекта ойл». Цена равнялась 3 фунтам 70 пенсам. Все четверо были богатыми людьми и надеялись увеличить свои состояния.

Толстяк отступил еще на шаг, споткнулся и сел на клумбу с георгинами. Лицо его залила мертвенная бледность.

Завтра они станут нищими.

– Понял? – проскрипел Викентий Романович.

1

Надежда подумала, что так скрипит железная дверь на сорокаградусном морозе. И еще она подумала, что ни за какие коврижки не захотела бы оказаться сейчас на месте толстяка.

Сколотить миллион честным путём — дело нелёгкое, нечестным — несколько легче, но самое трудное, пожалуй, — сохранить этот миллион, когда он уже у вас в кармане. Хенрик Метельски был одним из тех редких людей, кому удалось и первое, и второе, и третье. Не важно, что законный миллион пришёл уже после незаконного, — Метельски на голову обошёл остальных: ему удалось сохранить все деньги.

– Понял? – повторил Викентий Романович.

Хенрик Метельски родился на окраине Ист-Сайда в Нью-Йорке 17 мая 1909 года в маленькой комнатушке, где к тому времени уже спали четверо ребятишек. Он рос в годы Великой депрессии[1] с надеждой, что Бог не оставит и дадут поесть хотя бы раз в день. Его родители, выходцы из Варшавы, эмигрировали из Польши в начале века. Отец Хенрика был пекарем, и вскоре для него нашлась работа и в Нью-Йорке: чёрный ржаной хлеб, выпекаемый польскими эмигрантами, пользовался большим спросом, особенно в маленьких ресторанчиках, куда приходили их соотечественники. Родители Хенрика хотели видеть сына образованным человеком, но он не стал выдающимся учеником. Таланты тянули его в другие сферы. Хитрого, смышлёного мальчишку больше интересовал контроль над нелегальным школьным рынком сигарет и спиртного, чем трогательные рассказы об американской революции и колоколе Свободы. Если бы маленького Хенрика спросили, какая в жизни самая большая ценность, он бы ни на миг не задумался: уж во всяком случае не свобода. Стремление к деньгам и власти было для него так же естественно, как для кошки охота за мышами.

– П-понял! – пролепетал толстяк, глядя на хозяина участка, как кролик на голодного удава.

Когда Хенрику исполнилось четырнадцать лет и его молодое, цветущее лицо отметили первые прыщики, папаша Метельски умер от болезни, которая сейчас известна как рак. Мать пережила отца всего на несколько месяцев, предоставив пятерым детям самим позаботиться о себе. Хенрику, как и четверым его братьям и сёстрам, пришлось отправиться в местный приют. В середине 1920-х годов он без особого труда сбежал оттуда, а вот выжить в Нью-Йорке оказалось гораздо сложнее. Но Хенрик преуспел и на этом поприще, пройдя школу жизни, оказавшуюся весьма полезной для его дальнейшей карьеры.

– А если понял, так проваливай отсюда! И если я про тебя еще раз услышу – ты об этом пожалеешь! И цветы не помни! А то я на тебя очень рассержусь!

Затянув потуже ремень, он шатался по Ист-Сайду, всегда готовый подработать: здесь почистить ботинки, там помыть тарелки, ни на секунду не переставая искать вход в волшебный лабиринт, ведущий к престижу и богатству. Первый шанс подвернулся, когда его приятель Ян Пельник, с которым они вместе снимали комнату, посыльный на Нью-Йоркской фондовой бирже, ненадолго вышел из строя, отравившись колбасой. Хенрик, которого приятель попросил сообщить старшему посыльному о приключившейся незадаче, раздул небольшое расстройство желудка до туберкулёза и убедил, что он — лучшая кандидатура на освободившееся место. Затем он сменил жильё, надел новую форму, потерял друга и получил работу.

Толстяк с неожиданной ловкостью вскочил и, как перепуганный заяц, припустил прочь с участка. При этом он умудрился не сводить с хозяина затравленного взгляда и в то же время не задел ни одного цветка, ни одной травинки.

Большинство из тех записок, что Хенрик разносил в начале 20-х годов, содержали одно-единственное слово — «покупайте». По многим из них действовали без промедления, потому что это была эпоха, когда раздумывать не приходилось, — время бума. На глазах у Хенрика посредственные личности сколачивали себе состояния, а он оставался сторонним наблюдателем. Его инстинктивно тянуло к людям, делавшим на бирже за неделю денег больше, чем он мог скопить со своим жалким жалованьем за всю жизнь.

Возле забора снова появилась женщина в джинсовом сарафане. Преданно взглянув на Викентия Романовича, она прощебетала:

Хенрик старательно изучал, как работает биржа, прислушивался к частным разговорам, вскрывал запечатанные записки и выяснял, на отчёты каких компаний следует обращать внимание. К восемнадцати годам у него за плечами уже был опыт четырех лет работы на Уолл-стрит: четыре года, которые большинство мальчишек-посыльных просто потратили бы на доставку маленьких листочков розового цвета с одного этажа на другой, разыскивая в толпе брокеров нужного человека. Четыре года, равные для Хенрика Метельски диплому магистра Гарвардской школы бизнеса. Он ещё не знал, что в один прекрасный день будет читать лекции в этом престижном заведении.

– Спасибо вам! Уехал! Все в порядке!

Однажды, в июле 1927 года, Хенрик выполнял поручение, поступившее от известной брокерской компании «Халгартен и Ко», как всегда проложив свой маршрут через туалет. Его отточенная до совершенства система заключалась в том, что, запершись в туалетной кабинке, он подробно изучал порученную ему записку и решал, интересна ему поступившая информация или нет. В случае положительного ответа он немедленно звонил Витольду Гроновичу, старому поляку, управлявшему небольшой страховой компанией, которая обслуживала его соотечественников. За конфиденциальную информацию Хенрик имел от Гроновича дополнительные 20-25 долларов в неделю. Но старик не располагал возможностями размещать на рынке крупные суммы денег, поэтому его молодой осведомитель не мог заработать на поставляемых сведениях.

– Уехал – это хорошо, – ответил тот невозмутимо. – Но все же, Марина Сергеевна, постарайся в следующий раз своими силами управляться. Я же не всегда на месте буду, и вообще, я уже давно нахожусь на заслуженном отдыхе.

Устроившись поудобнее в кабинке, Хенрик читал записку и все больше и больше утверждался в мысли, что в его руки попало очень важное сообщение. Губернатор Техаса собирался выдать компании «Стандарт ойл» разрешение на строительство нефтепровода от Чикаго до Мексики. Все остальные заинтересованные общественные организации не возражали против этого проекта. На бирже знали, что «Стандарт ойл» уже около года пытается получить это разрешение, но полагали, что губернатор откажет. Записка с пометкой «срочно» предназначалась для передачи лично в руки Такеру Энтони, брокеру Джона Д. Рокфеллера. Разрешение на строительство нефтепровода Чикаго-Мексика предполагало стабильные поставки нефти на север Соединённых Штатов, а это означало только одно — увеличение прибыли. Хенрик сразу сообразил, что, как только новость достигнет биржи, акции «Стандарт ойл» тут же подскочат в цене, поскольку эта компания уже и без того контролировала 90 процентов нефтеперерабатывающей промышленности Америки.

– Конечно, Викентий Романович! Не волнуйтесь! – и дама упорхнула.

При обычных обстоятельствах Хенрик отправился бы прямиком звонить Гроновичу, и, честно говоря, он уже и собирался так поступить, когда заметил, как какой-то толстяк, выходя из туалета, выронил небольшой лист бумаги. В туалете никого больше не было, и Хенрик, подняв листок — на нём также могла оказаться полезная информация, — вернулся обратно в облюбованную им кабинку. Внимательно изучив свою находку, он понял, что держит чек на предъявителя на сумму 50 000 долларов от некой миссис Роз Ренник.

– Ладно, пойдемте, что я вас на улице держу… – Викентий Романович снял перчатки и вытер платком лоб.

Хотя Хенрик думал быстро, он не сразу сообразил, что делать дальше. Поспешно покинув туалет, он вскоре оказался на Уолл-стрит, прошёл в небольшое кафе на Ректор-стрит и, делая вид, что пьёт кока-колу, стал тщательно продумывать дальнейший план действий. Когда план был готов, Хенрик приступил к его выполнению.

Надежда невольно взглянула на его руки – большие, костистые, с длинными узловатыми пальцами, сплошь покрытыми татуировками. На нескольких пальцах были наколоты перстни, а на пальцах левой руки – четыре буквы, которые складывались в имя Вика.

Первое, что он сделал, — получил по чеку деньги в филиале банка Моргана на юго-западной стороне Уолл-стрит, отлично понимая, что в красивой форме посыльного биржи он легко сойдёт за молодого человека, выполняющего поручение солидной компании. Вернувшись на биржу, он приобрёл 2500 акций «Стандарт ойл» по цене 19 и 7/8 доллара, оставив себе после уплаты брокерской комиссии 126 долларов 61 цент сдачи. Затем он положил эту сумму на текущий счёт в банке Моргана. В жутком волнении, заставляя себя работать весь день как обычно, Хенрик ждал официального заявления из канцелярии губернатора. Но операция с акциями «Стандарт ойл» настолько захватила его, что он даже перестал заходить в туалет с порученными ему записками.

«Выходит, он в прошлом уголовник…» – с опаской подумала Надежда Николаевна.

А сообщение из канцелярии губернатора Техаса так и не пришло. Хенрик не мог знать, что все новости попридержали до официального закрытия торгов на бирже в три часа дня, чтобы дать возможность губернатору самому скупить акции везде, куда только могли дотянуться его загребущие руки. В тот вечер Хенрик возвращался домой с каменным сердцем: он совершил непоправимую ошибку. Ему чудилось, что его увольняют и он теряет все, что удалось скопить за последние четыре года. И даже, возможно, жизнь его закончится в тюрьме.

Хозяин перехватил ее взгляд, но ничего не сказал.

В ту ночь он не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок в душной, несмотря на открытое окно, каморке. Не в силах больше терпеть неопределённость, в час ночи он соскочил с постели, побрился, оделся и отправился на метро к Центральному вокзалу. Оттуда прошёл на Таймс-сквер, где с дрожью в руках купил свежий выпуск «Уолл-стрит джорнэл». Несколько секунд он тупо глядел на огромные заголовки первой страницы:

Они вошли в дом, вытерли ноги о домотканый половик и прошли в большую светлую комнату.

ПРАВА НА НЕФТЕПРОВОД ГУБЕРНАТОР ПЕРЕДАЁТ РОКФЕЛЛЕРУ


Евгений держался удивительно тихо и только испуганно поглядывал по сторонам.

и ниже:

Одну стену в комнате занимал высокий деревянный стеллаж, все полки которого были заставлены матрешками самых разных цветов и размеров. Отдельную полку занимали матрешки откровенно азиатской внешности. Заметив, что Надежда с интересом рассматривает их, Викентий Романович проговорил:

ВПЕРЕДИ ЯРОСТНАЯ БОРЬБА ЗА АКЦИИ «СТАНДАРТ ОЙЛ»


– Вы ведь наверняка знаете, что матрешки пришли в Россию из Японии…

Ошеломлённый, Хенрик зашёл в ближайшее ночное кафе на Западной 42-й улице, заказал большой гамбургер и французский картофель-фри, залил все это кетчупом и стал через силу есть. Со стороны он выглядел как человек, который ест свой последний завтрак перед тем, как сесть на электрический стул, но совсем не как первый завтрак на пути к богатству. Прочитав четырнадцать страниц главного материала номера об удачной сделке Рокфеллера, Хенрик около четырех часов купил первые три выпуска «Нью-Йорк таймс» и два первых выпуска «Геральд трибюн». В обеих газетах новость дня была та же. Голова шла кругом. Окрылённый, молодой человек поспешил домой, переоделся в униформу и к восьми часам пришёл на биржу. Рабочий день пролетел на одном дыхании: все мысли Хенрика сосредоточились теперь на одном — как выполнить вторую часть плана.

– Что, правда?

Когда Фондовая биржа официально открылась, Хенрик отправился в банк Моргана и попросил выдать ему заём на 50 000 долларов под залог его 2500 акций «Стандарт ойл», которые при открытии торгов котировались в 21 и 1/4 доллара. Он положил полученную сумму на свой текущий счёт и поручил выдать ему переводной вексель на 50 000 долларов на имя Роз Ренник. Выйдя из банка, он нашёл в справочнике адрес и номер телефона своей нечаянной благодетельницы.

– Конечно! В Японии было два типа деревянных кукол: кокэси – цилиндрическая кукла с вращающейся головой, и дарума – кукла-неваляшка. Кокэси известна еще и как деревянная плакса, потому что при повороте головы издавала звук, похожий на детский плач. Их обычно изображали с головой девочки и делали для детей. А дарума – более серьезный артефакт. Эта кукла имела прямое отношение к буддийской религии, потому что изображала буддийское божество – Бодхидхарму. По буддийской легенде, Бодхидхарма, которого олицетворяет японская дарума, так долго медитировал, что у него атрофировались руки и ноги. Вот и стали его делать в виде круглой куклы-неваляшки. Говорят, что мастер Звездочкин, создатель первой русской матрешки, увидел такую куклу у приехавшего из Японии путешественника и сделал по ее образцу свою матрешку. Расписал ее известный художник Сергей Малютин. Та самая первая матрешка до сих пор цела и хранится в музее в Сергиевом Посаде.

Миссис Ренник оказалась вдовой, проживавшей на средства, оставленные ей покойным мужем, в небольшой квартире на 62-й улице в одном из самых фешенебельных районов Нью-Йорка. Звонок от неизвестного ей Хенрика Метельски, попросившего о встрече по неотложному личному делу, несколько удивил её, но упоминание о «Халгартен и Ко» в какой-то мере успокоило, и она согласилась встретиться в отеле «Уолдорф-Астория» в четыре часа того же дня.

Надежда, пораженная эрудицией хозяина, только следила, чтобы рот у нее не открывался и глаза не таращились. Надо же, какой подкованный уголовник оказался! Она слушала внимательно и кивала в нужных местах.

Хенрику никогда не приходилось бывать внутри этого фешенебельного отеля, но после четырех лет работы на Фондовой бирже осталось совсем мало известных отелей или ресторанов, о которых он не слышал из разговоров других людей. Он прекрасно понимал: миссис Ренник с большим удовольствием выпьет чаю с ним там, чем встретится с человеком с польским именем Хенрик Метельски у себя дома, особенно если учесть, что его акцент был более явным по телефону, чем в живом разговоре.

Евгений безмолвствовал.

Когда Хенрик в неказистом костюме ступил на пушистый ковёр в холле отеля, его лицо залилось краской. Казалось, все взгляды устремились в его сторону, и он поспешил погрузить своё коренастое тело вместе с мешковатым костюмом в элегантное кресло в зале Джефферсона. Некоторые из постоянных клиентов отеля тоже носили мешковатую одежду, которая топорщилась на них, придавая им вид картошки, но скорее по причине тучности, чем от вынужденного питания французским картофелем-фри. Тщетно ругая себя за то, что потратил чересчур много лосьона на свои чёрные волнистые волосы и чересчур мало ваксы на стоптанные туфли, Хенрик ждал миссис Ренник, нервно ковыряя болячку в углу рта. Костюм, в котором он чувствовал себя таким уверенным и солидным среди друзей, выглядел потёртым, тесным, дешёвым и крикливым. Не вписываясь в интерьер и явно выделяясь среди посетителей отеля, Хенрик впервые в жизни почувствовал своё несоответствие всей этой роскоши и поспешно спрятался за свежий номер «Нью-йоркера», изо всех сил уповая на то, что его визави не заставит себя долго ждать. Официанты деловито сновали у накрытых столиков, намеренно не обращая внимания на плохо одетого молодого человека. Один из них вообще ничего не делал, кроме того, что обходил чайный зал, деликатно подавая кусочки сахара серебряными щипчиками, которые держал в руке, затянутой в белую перчатку: это произвело на Хенрика неизгладимое впечатление.

– Впрочем, не буду утомлять вас долгими разговорами. Вы ведь приехали по делу… Может быть, хотите чая или кофе? Или чего-нибудь другого?

– Не… не стоит… не утруждайте себя… – еле слышно пролепетал Евгений.

Опоздав на несколько минут, появилась Роз Ренник в безобразно огромной шляпе и в сопровождении двух маленьких собачек. Хенрик решил, что ей уже за шестьдесят, она чересчур толстая, накрашенная и расфуфыренная, но у неё была такая тёплая улыбка, и по тому, как она продвигалась между столиками, болтая с завсегдатаями отеля, создавалось впечатление, что миссис Ренник знакома со всеми. Наконец дойдя до столика, за которым, как она правильно догадалась, сидел Хенрик, пожилая дама удивилась не только его несколько странному одеянию, но и тому, что он выглядит моложе своих восемнадцати лет.

Хозяин взглянул на него насмешливо.

Миссис Ренник заказала чай, а Хенрик рассказал ей свою хорошо отрепетированную легенду: произошла ужасная ошибка с её чеком, который вчера по ошибке был оприходован на бирже его компанией; босс поручил ему немедленно вернуть чек и передать, что он весьма сожалеет о злосчастной ошибке. При этих словах Хенрик вручил пожилой даме вексель на 50 000 долларов и добавил, что если она будет настаивать на разбирательстве этого дела, то он потеряет работу, потому что эта оплошность произошла исключительно по его вине. Искреннее волнение Хенрика, когда он, заикаясь, рассказывал о происшествии, убедила бы даже более наблюдательного знатока человеческой натуры, чем миссис Ренник. О пропаже чека её оповестили только сегодня утром, но она не знала, что по нему уже произвели выплату. Довольная, что деньги вернулись — да ещё и в виде векселя банка Моргана, — она охотно согласилась не поднимать шум. Хенрик с облегчением вздохнул и впервые за весь день почувствовал, что напряжение уходит и возвращается радость жизни. Он даже подозвал официанта с сахаром и серебряными щипчиками.

– Можно кофе! – неожиданно для себя согласилась Надежда.

Выждав некоторое время, чтобы не показаться невежливым, Хенрик объяснил, что должен вернуться на работу, поблагодарил миссис Ренник, расплатился по счёту и ушёл. Выйдя на улицу, он даже присвистнул. Его новая рубашка насквозь пропиталась потом (миссис Ренник назвала бы её «влажной»), но его не упрятали в тюрьму, и он снова мог дышать свободно. Его первая крупная афёра прошла безупречно.

– Вот это правильно! – Викентий Романович включил какую-то навороченную кофеварку и через пару минут поставил на стол три маленькие чашечки с дымящимся эспрессо. – Итак, что вас привело ко мне?

Евгений растерянно молчал, и тогда Надежда взяла инициативу на себя.

Хенрик стоял на Парк-авеню. По забавному стечению обстоятельств его встреча с миссис Ренник состоялась в отеле «Уолдорф-Астория», где у президента «Стандарт ойл» Джона Д. Рокфеллера были апартаменты. Хенрик пришёл в отель пешком и вошёл через парадный вход, в то время как Рокфеллер прибыл чуть раньше подземкой и поднялся в «башню» отеля на персональном лифте. Мало кто из ньюйоркцев знал, что на глубине пятнадцати метров под отелем у Рокфеллера была собственная станция метро, построенная для того, чтобы ему не приходилось идти пешком восемь кварталов от Центрального вокзала, потому что до 125-й улицы не было ни одной остановки. (Станция существует и сегодня, но, так как Рокфеллеры больше не живут в «Уолдорф-Астории», поезда там больше не останавливаются.) Пока Хенрик решал судьбу своих 50 000 долларов с миссис Ренник, пятьюдесятью семью этажами выше Рокфеллер обсуждал с министром финансов президента Кулиджа Эндрю У. Меллоном вопрос об инвестиции 5 000 000 долларов.

– Вы недавно купили в магазине у Ашота Арменовича две новые матрешки. Новые – не в смысле недавно сделанные, они на самом деле старинные…



– Ну да, есть такое дело! – кивнул хозяин.

На следующее утро Хенрик приступил к работе как обычно. Он знал, что у него всего пять льготных дней, чтобы продать акции, погасить долг банку Моргана и заплатить биржевому брокеру, так как операционный период на Нью-Йоркской фондовой бирже составляет пять рабочих или семь календарных дней. В последний расчётный день стоимость акций составляла 23 1/4 доллара. Он продал их по 23 1/8, погасил свою задолженность банку в размере 49 625 долларов и положил оставшиеся 7490 долларов на текущий счёт.

– Так вот, нельзя ли нам взглянуть на них?

В последующие три года Хенрик перестал звонить мистеру Гроновичу и принялся совершать сделки самостоятельно, начав с мелких сумм, которые по мере приобретения опыта и уверенности постепенно увеличивались. Время все ещё оставалось его союзником, и, хотя Хенрик не всегда получал прибыль, он научился справляться с труднопредсказуемым рынком «медведей»[2] и с менее стихийным рынком «быков»[3]. На рынке «медведей» Хенрик придерживался системы «короткой» продажи[4], считавшейся в бизнесе не совсем этичной. Он быстро освоил искусство продажи акций, которых у него не было в наличии, в ожидании последующего снижения их стоимости. Его умение разбираться в подводных течениях рынка ценных бумаг оттачивалось так же быстро, как и вкус в одежде, а коварство, которому он научился в трущобах Ист-Сайда, всегда служило ему хорошую службу. Вскоре Хенрик пришёл к выводу, что мир — это джунгли, где львы и тигры носят костюмы.

– Взглянуть?

Когда в 1929 году произошёл обвал фондового рынка, Хенрик превратил свои 7490 долларов в 51000 долларов ликвидных активов, продав все имеющиеся у него акции на следующий день после того, как председатель «Халгартен и К°» выбросился из окна Фондовой биржи. Хенрик правильно понял этот знак. С только что приобретённым капиталом он переехал в шикарную квартиру в Бруклине и начал ездить на довольно претенциозном красном «штутце». Ещё в детстве Хенрик понял, что его три главных недостатка — это его имя, происхождение и бедность. Проблема с деньгами решалась сама собой. Теперь настало время решить и две другие проблемы. Он подал в суд заявление об изменении имени на Харви Дэвид Меткаф. Когда его прошение было удовлетворено, Хенрик прекратил все контакты со своими друзьями из польского землячества и в мае 1930 года подошёл к своему совершеннолетию с новым именем, новым происхождением и очень новыми деньгами.

– Дело в том, что мой друг… – Надежда кивнула на все еще молчавшего Евгения, – у его покойного отца была старинная матрешка. Он ею очень дорожил и поставил на самой маленькой из кукол свою подпись. Отец Евгения давно умер, а матрешка при этом пропала. И с тех пор Евгений ищет ее по всем коллекциям, по всем антикварным магазинам… Так вот, по описанию, которое нам дал Ашот Арменович, те матрешки, которые вы купили, очень похожи на куклу отца. Если одна из них окажется действительно той самая матрешкой, он хочет обменять ее на свою.

Позднее в том же году на футбольном матче он случайно познакомился с Роджером Шарпли и понял, что у богатых тоже есть свои трудности в жизни. Шарпли, молодой человек из Бостона, унаследовал компанию отца, которая специализировалась на импорте виски и экспорте мехов. Получив образование в Чоуте, а затем в Дартмутском колледже, Шарпли обладал самоуверенностью и очарованием молодого льва из бостонского высшего света, чему часто завидовали его соотечественники. Высокий и светловолосый, Роджер напоминал викинга и с видом одарённого дилетанта легко получал всё, что хотел, особенно у женщин. Он был полной противоположностью Харви. И хотя они различались, как два полюса, сама их непохожесть как магнит привлекала их друг к другу.

– Трогательная история, – усмехнулся Викентий Романович. – Только почему ее не рассказал сам Евгений?

Роджер всегда мечтал служить на флоте офицером. Однако по окончании колледжа ему пришлось вернуться к семейному бизнесу из-за болезни отца, где он проработал всего несколько месяцев до того, как Шарпли-старший скончался. Роджер охотно продал бы компанию «Шарпли и сын» первому желающему, но в завещании был пункт, который гласил, что если Роджер продаст фирму до своего сорокалетия (это последний день, когда можно записаться на флот), то деньги, полученные от продажи, будут поровну разделены между остальными родственниками.

– Ну, вы же видите, он расчувствовался… до того расчувствовался – прямо дар речи потерял. Он такой чувствительный, вы просто не представляете!

Харви тщательно продумал проблему Роджера и после длительных консультаций с опытным нью-йоркским адвокатом предложил следующий план действий: он, Харви, покупает 49 процентов акций фирмы «Шарпли и сын» за 100 000 долларов и первые 20000 долларов из ежегодной прибыли. В сорок лет Роджер может отказаться от оставшегося 51 процента ещё за 100000. Правление будет состоять из трех голосующих членов — Харви, Роджера и третьего, назначенного Харви, кто и будет осуществлять полный контроль. Что же касается Роджера, он может отправляться на флот. Единственное условие — раз в год он должен посещать общее собрание акционеров.

– Да, расчувствовался, – Евгений заговорил только после того, как Надежда незаметно ткнула его в бок. – Вспомнил папу…

– Отец – это святое! – снова хмыкнул хозяин. – Ну ладно, посмотрите на мои новые покупки…

Роджер не верил своей удаче. Он даже ни с кем не посоветовался в компании, хорошо понимая, что там постараются отговорить его. Именно на это Харви и рассчитывал, и правильно оценил свою добычу. Через несколько дней, взятых на размышление, Роджер дал согласие на подготовку официальных бумаг в Нью-Йорке, достаточно далеко от Бостона, чтобы в компании наверняка не узнали, что происходит. Тем временем Харви обратился в банк Моргана, где на него уже смотрели как на человека с будущим. А так как банкам интересны сделки с оплатой в оговорённом будущем, управляющий банком согласился помочь Харви в его новом предприятии и ссудил его 50 000 долларов, чтобы тот добавил их к своим 50 000 и, получив возможность выкупить 49 процентов акций «Шарпли и сын», стал пятым президентом компании. Все необходимые бумаги были подписаны в Нью-Йорке 28 октября 1930 года.

Он взял с полки двух ярких матрешек и поставил на стол перед Евгением.

Роджер срочно выехал в Ньюпорт, штат Род-Айленд, для поступления на курсы, где готовили офицеров для военного флота США, а Харви отправился на Центральный вокзал, чтобы поездом добраться до Бостона. Его служба в качестве посыльного на Нью-Йоркской фондовой бирже закончилась. В возрасте 21 года он стал президентом собственной компании.

Тот начал торопливо разбирать матрешек, а Надежда пыталась отвлечь Викентия Романовича:

Из всего, что для многих казалось бедствием, Харви удавалось извлечь выгоду. Американцы все ещё страдали от «сухого закона», и, хотя Харви мог экспортировать меха, он не мог импортировать виски. Запрет на продажу спиртного был главной причиной снижения прибылей компании за последнее десятилетие. Но вскоре Харви обнаружил, что если дать небольшие взятки должностным лицам, включая мэра Бостона, начальника полиции и таможенников на канадской границе, плюс выплаты мафии, чтобы обеспечить поступление товара в рестораны и «спик-изи»[5], то каким-то образом импорт виски скорее увеличивался, чем уменьшался. Компания потеряла наиболее респектабельный и опытный персонал, на их место взяли исполнительных, не задающих вопросов «животных», больше подходивших к особым джунглям Харви Меткафа.

– Как вы один управляетесь в таком большом доме? Это же такой труд! Я квартиру убираю, так и то устаю…

– Ко мне раз в неделю приходит женщина.

С 1930 по 1933 год позиции Меткафа все больше укреплялись, но, когда президент Рузвельт под напором требования общественности отменил «сухой закон», ажиотаж вокруг спиртного пропал. Харви предоставил компании возможность и дальше торговать виски и мехами, а сам стал искать другое поле деятельности. Через три года Харви, загубив девяносто семь лет безупречной репутации компании, удвоил прибыль. Ему понадобилось пять лет, чтобы сколотить свой первый миллион, и ещё четыре года, чтобы эта сумма увеличилась вдвое, после чего он решил, что настало время Харви Меткафу распрощаться с «Шарпли и сын». За двенадцать лет, с 1930 по 1942 год, он поднял прибыли с 30 000 долларов до 910 000. В январе 1942 года, продав компанию за 7 000 000 долларов, Харви выплатил 100000 долларов вдове капитана ВМФ США Роджера Шарпли, оставив себе 6 900 000 долларов.

– Уборщица?

Свой тридцать пятый день рождения Харви отметил покупкой за 4 000 000 долларов маленького, чахлого бостонского банка под названием «Линкольн траст». В то время он мог похвастаться прибылью около 500 000 долларов в год, престижным особняком в центре Бостона и безупречной, хотя и несколько скучной, репутацией. Харви собирался изменить как репутацию, так и баланс банка. Ему нравилась идея стать президентом банка, но это никак не влияло на его честность. Казалось, все сомнительные сделки в Бостоне исходили из «Линкольн траст». И хотя за последующие пять лет Харви увеличил доход банка до 2 000 000 долларов в год, его личная репутация в цене не повысилась.

– Ну да. А вы что подумали? – Викентий Романович усмехнулся. – Кстати, у вас очень красивые глаза.

Зимой 1949 года Харви познакомился с Арлин Хантер — единственной дочерью президента Первого городского банка в Бостоне. До сих пор Харви как-то не проявлял особого интереса к женщинам. Движущей силой для него всегда были деньги, и, хотя он считал противоположный пол полезной разрядкой в свободное время, в целом он относился к женщинам, как к некоему неудобству. Дожив до «зрелого возраста», как его называют глянцевые журналы, Харви так и не обзавёлся наследником, кому можно было бы оставить нажитое. Поэтому он пришёл к выводу, что настало время подыскать себе жену, которая подарит ему сына. Как и во всём, что он хотел получить от жизни, Харви весьма тщательно рассмотрел пути решения этого вопроса.

– Это потому, наверное, что из-за очков их не видно, – смутилась Надежда.

С Арлин, которой в то время было чуть больше тридцати, Харви впервые столкнулся в буквальном смысле этого слова, когда она въехала в его новенький «линкольн». Трудно представить, насколько она, высокая, стройная и довольно привлекательная, была не похожа на приземистого, необразованного, грузного поляка. Но по характеру Арлин была настолько пассивна, что уже начала подумывать, что так и останется старой девой. Большинство её школьных подруг были на грани второго развода и очень переживали за неё. Экстравагантное поведение Харви приятно отличалось от ханжеской дисциплины её родителей, которая, по мнению Арлин, и послужила причиной её скованности в общении с мужчинами-сверстниками. За всю жизнь у неё был один-единственный роман, да и тот благодаря её полной наивности с треском провалился. И похоже, пока не появился Харви, никто больше не собирался дать ей второй шанс. Отец Арлин не одобрял Харви и не упускал возможности выказать своё отношение, что делало Меткафа ещё более привлекательным в её глазах. Вообще-то отец не одобрял ни одного мужчины, с кем она общалась, но на этот раз он был прав. Со своей стороны, Харви, понимая, что брак с Первым городским банком в соединении с «Линкольн траст» сулит ему неплохую выгоду, начал осаду. Большого сопротивления мисс Хантер ему не оказала.

– Ну да! А вы очки снимите, будет еще лучше.

Арлин и Харви поженились в 1951 году, и их свадьба больше запомнилась теми, кто на ней не присутствовал, чем приглашёнными. Они поселились в доме Харви в пригороде Бостона, и очень скоро Арлин объявила, что беременна. Почти ровно через год после свадьбы она подарила Харви дочь.

Он внезапно снял с Надежды очки, так что она не успела даже отстраниться. Откровенно говоря, увидев вблизи его жесткие пальцы с синими татуировками, она просто испугалась. Хотела отпить кофе, но руки так дрожали, что Надежда Николаевна побоялась разбить чашку и поставила ее на место.

Девочку назвали Розали, и Харви сосредоточил на ней все своё внимание. Вскоре после рождения дочери у Арлин случился выкидыш, и после удаления матки она больше не могла вынашивать детей. Когда Розали подросла, её определили в Беннетс — самую дорогую школу для девочек в Вашингтоне, по окончании которой она поступила в Вассар на филологический факультет. Таким ходом событий остался доволен даже старый Хантер: с годами он стал терпимее относиться к Харви, а от внучки был попросту без ума. Получив диплом, Розали продолжила образование в Сорбонне. В это время у неё произошла большая размолвка с отцом по поводу её друзей, особенно тех, кто носил длинные волосы и не хотел воевать во Вьетнаме. Правда, и сам Харви во Вторую мировую войну не делал ничего, кроме как наживался на любом дефиците. Окончательный разрыв между отцом и дочерью произошёл, когда Розали осмелилась предположить, что порядочность определяется не только длиной волос или политическими взглядами. Харви очень страдал из-за ссоры с дочерью, но отказывался признать это даже наедине с Арлин.

– Вот что… – заговорил Викентий Романович, оглянувшись на Евгения и понизив голос. – Ты, вижу, хорошая женщина, честная. Что бедность заела – так это не от лени твоей и не от бестолковости. Жизнь – она разная. И в любой момент может хорошей стороной повернуться. Я к чему веду-то? Я вот один живу, так переезжай ко мне.

По жизни у Харви было только три страсти: первой все равно оставалась Розали, вторая — картины, а третья — орхидеи. Первая страсть появилась с рождением дочери. Вторая развивалась на протяжении многих лет, возникнув при несколько необычных обстоятельствах. Один клиент «Шарпли и сын», задолжавший компании крупную сумму денег, оказался на грани банкротства. Когда слухи о разорении дошли до Харви, он отправился к этому человеку домой. Час был поздний, и Харви не мог получить долг наличными. Не желая уходить с пустыми руками, он взял в счёт долга единственную ценную вещь — картину Ренуара стоимостью 10 000 долларов.

Надежда закашлялась. Викентий Романович выждал немного и продолжил:

Поначалу Харви собирался сразу же продать картину, пока не доказали, что он не тот кредитор, претензии которого надо удовлетворить в первую очередь. Но его так очаровала изящная манера письма и нежные, пастельные тона, что в нём возгорелось желание приобрести и другие полотна. Когда Харви понял, что картины не только хорошее размещение капитала, но ещё и очень нравятся ему, его коллекция и страсть к живописным шедеврам стали быстро расти. К началу 70-х годов в собрании Меткафа значились по одной картине Мане, Ренуара, Писарро, Утрилло и Сезанна и по две картины Моне и Пикассо, а также полотна многих признанных, но менее известных художников-импрессионистов. Теперь у него оставалось одно заветное желание — заполучить в свою собственность картину Ван Гога. И совсем недавно он чуть было не купил в галерее «Сотби-Парк Бернет» в Нью-Йорке L’Hôpital deSt Paulà St Remy,[6] но д-р Арманд Хаммер из «Оксидентал петролеум» перебил цену, — сумма в 1 200 000 долларов была несколько больше, чем Харви мог себе позволить.

– Дом большой, добротный, машина есть, опять-таки на жизнь кое-что отложено, так что на старость хватит. Я пока здоров, а ты, если тебя откормить и приодеть, очень даже ничего будешь. А уж денег на шмотки да на побрякушки всякие я для своей женщины никогда не пожалею. Ну, что скажешь?

Ещё раньше, в 1966 году, ему не удалось приобрести на аукционе Кристи лот № 49 Mademoiselle Revoux: преподобный Теодор Питкэрн, представлявший Новую церковь в Брин-Атин, штат Пенсильвания, заставил его перешагнуть намеченную цену, что только раздразнило аппетит Харви. Господь даёт, а в этом случае Господь забрал себе. Хотя в Бостоне и не уделяли Харви должного внимания, но в мире искусства его уже признавали как владельца одного из лучших в мире собраний импрессионистов. Его коллекцией восхищались, как, впрочем, и коллекцией Уолтера Анненберга, посла президента Никсона в Лондоне. Он, как и Харви, был одним из немногих счастливчиков, кому удалось после Второй мировой войны составить тематическую подборку картин.

Надежда почувствовала, что оказалась в фильме абсурда. И что теперь делать? И на шутку все не сведешь – с таким человеком шутки шутить не стоит, себе дороже обойдется.

Третьей страстью Харви была его призовая коллекция орхидей. Он трижды становился победителем Весеннего цветочного шоу Новой Англии в Бостоне и дважды обошёл старого Хантера, занявшего лишь второе место.

– Что сказать? – она вздохнула. – Спасибо, конечно, за предложение, но вот, – она показала руку с обручальным кольцом.

Теперь Харви раз в год ездил в Европу. В Кентукки он создал прибыльный конезавод и любил посмотреть на своих лошадей на скачках в Лонгшампе и Аскоте. Также ему нравился Уимблдонский теннисный турнир — самый значительный, по его мнению, в мире. Харви всегда был не прочь совместить приятное с полезным: находясь в Европе, он заключал небольшие сделки, что позволяло ему добавлять суммы на счёт в одном из банков в Цюрихе. Откровенно говоря, нужды в швейцарском счёте не было, но Харви не мог отказать себе в удовольствии ещё разок лягнуть дядюшку Сэма.

– Что ж твой муж не может на сносную жизнь заработать? – хмыкнул ее собеседник. – Что за мужик такой!

– Какой ни есть, а муж, – твердо ответила Надежда. – И менять его не собираюсь.

Со временем Харви стал более разборчивым и уже не брался за сомнительные сделки, хотя если ожидалась высокая прибыль, то не отказывался рискнуть. Один из таких золотых шансов представился ему в 1964 году, когда правительство её величества предложило подавать заявки на разведку и добычу нефти в Северном море. В то время ни британское правительство, ни имеющие отношение к этой сфере госструктуры не имели ни малейшего представления о важности нефти Северного моря и о той роли, которую ей предстояло сыграть в английской экономике. Если бы англичане предвидели, что в 1978 году арабы будут одной рукой поставлять нефть всему миру, а в другой держать револьвер, наведённый на этот мир, а одиннадцать членов палаты общин будут проводить в английском парламенте прошотландскую националистическую политику, то они повели бы себя совсем по-другому.

– Ну, так тому и быть, значит. – Викентий Романович отодвинулся и крикнул Евгению: – Эй, как у тебя дела?

13 мая 1964 года министр энергетики Великобритании представил на рассмотрение парламента «Проект закона № 708: Континентальный шельф — нефть». Харви читал этот документ с жадным интересом, открывая для себя потрясающие возможности провернуть афёру. Особое впечатление на него произвёл параграф четыре, который гласил:

Евгений собрал обеих матрешек, протянул хозяину и разочарованно вздохнул.

«Лица, являющиеся гражданами Объединённого королевства Великобритании и Северной Ирландии и проживающие в Объединённом королевстве Великобритании и Северной Ирландии, или юридические лица, зарегистрированные на территории Объединённого королевства Великобритании и Северной Ирландии, могут обратиться в соответствии с данным законом для получения:
а) лицензии на добычу нефти или
б) лицензии на разведку нефтяного месторождения».


– Что – не то?

Когда Харви внимательно изучил закон №708, он откинулся на спинку кресла и принялся все тщательно обдумывать. Получалось, что лицензия на разведку и добычу нефти обходилась в совсем небольшую сумму. Согласно параграфу шесть:

– Не то! – кивнул Евгений. – Подписи отца нет!

«(1) С каждой заявки на получение лицензии на добычу нефти заявитель выплачивает комиссионный взнос в размере 200 фунтов стерлингов и дополнительный комиссионный взнос в размере 5 фунтов стерлингов за каждый участок свыше первых десяти, на которые подана заявка.
«(2) С каждой заявки на получение лицензии на разведку нефтяного месторождения заявитель выплачивает комиссионный взнос в размере 20 фунтов стерлингов».


– Ну что ж, желаю вам найти ее. – Викентий Романович встал из-за стола. – А сейчас – не буду вас задерживать…

Харви не верил своей удаче. С помощью этой лицензии легко создавалось впечатление огромного предприятия! За несколько сотен долларов можно оказаться в одном ряду с такими компаниями, как «Шелл», «Бритиш петролеум», «Тотал», «Галф» и «Оксидентал петролеум».

– Спасибо вам большое! – искренне поблагодарила хозяина Надежда. – И за кофе, и за гостеприимство, и за предложение… ценю его, конечно, но…

– Не за что! Вы меня хоть немного развлекли!

Харви вновь и вновь перечитывал закон № 708, не в силах поверить, что британское правительство отдаёт такой потенциал за такие смешные деньги. Только искусно разработанный подробный бланк заявки на получение лицензии стоял теперь на его пути: Харви не являлся британским подданным и ни одна из его компаний не была британской, поэтому при подаче документов у него неизбежно возникали проблемы. Обдумав этот вопрос, Харви пришёл к выводу, что его заявка должна поддерживаться британским банком и что надо учредить такую компанию, к директорам которой британское правительство отнесётся с доверием.