Я настолько погрузилась в раздумья, что неподалеку от монастыря едва не попала под колеса телеги.

– Эй! Внимательнее, что ты как сонная муха! – возмутился возчик.

Я отпрыгнула в сторону и с подгибающимися от испуга коленями вошла в церковь, где монахи как раз заканчивали служить вечерню. Перед алтарем у клироса сегодня собралось совсем немного людей. Я вспомнила, что забыла расспросить у Мартина, что это за слухи ходили в субботу на рынке – словно бы страсбургский епископ отозвал папскую привилегию на выдачу индульгенций в Селесте.

Приор вышел за леттнер и поднялся на церковную трибуну. Вид у него был решительный.

– Это правда, что индульгенции больше выдаваться не будут? – выкрикнул какой-то толстяк, стоявший рядом со мной.

Обычно столь серьезное лицо брата Генриха расплылось в улыбке.

– Я вижу, наш город уже полнится пересудами. Но, дорогие мои жители Селесты, у вас нет никаких оснований для беспокойства. Вчера я вернулся из Страсбурга, и мне не составило труда убедить нашего епископа в том, насколько спасение ваших душ важно для нас, монахов. Теперь же давайте помолимся.

Сегодня мне трудно было слушать проповедь, мыслями я все время возвращалась к Эльзбет и ее ребенку. Полчаса спустя, вручив мне индульгенцию у алтаря Богородицы, настоятель сжал мою руку.

– Что-то тревожит тебя, Сюзанна?

Я невольно вздохнула.

– Дело в моей бедной подруге Эльзбет… – начала я.

– Погоди. Давай пройдем в мою гостевую комнату. Там нас никто не побеспокоит.

Он отпустил мою ладонь, и я последовала за ним через боковой выход из церкви к широкому трехэтажному дому, возвышавшемуся в углу квадратного монастырского двора.

– Здесь останавливаются приехавшие к нам миряне, – объяснил брат Генрих. – А мое жилище приора как раз рядом.

Помедлив, я вошла внутрь. На самом деле я сейчас не была готова к долгому разговору с настоятелем, но, быть может, мне станет легче, если я поделюсь своими тревогами с человеком церкви.

Большое и светлое помещение для гостей находилось на первом этаже. Вдоль стен тянулись обитые лавки, в углу виднелась большая темно-зеленая изразцовая печь, зимой наверняка распространявшая здесь приятное тепло. Не считая этого, в комнате было пусто, только на белой стене висело большое распятие, под которым стоял простой алтарь. К нему-то и повел меня приор.

– Я хочу, чтобы перед разговором ты облегчила свою совесть и исповедалась мне. После твоей последней исповеди у отца Оберлина, несомненно, прошло уже много времени.

– Здесь? Вам? – опешила я.

– Здесь и сейчас. Как настоятель монастыря я могу принять у тебя исповедь где угодно, даже в кухне твоего дома.

Я послушно перекрестилась, произнося знакомые слова:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Господь в сердце нашем да поможет тебе осознать твои грехи и милосердие Его.

– Аминь.

Мы преклонили колени перед алтарем.

– Поведай же мне о грехах Твоих, дочь моя.

Мне действительно было в чем исповедаться.

– По пути сюда у меня возникли злые помыслы.

– О ком и в чем они злы?

– О Рупрехте, супруге моей подруги Эльзбет. В гневе своем я пожелала ему смерти.

– Гнев – плохой советчик. Раскаиваешься ли ты в этих помыслах?

– Да. – Этот ответ не вполне соответствовал истине.

– Ты желала зла кому-нибудь еще?

Я обдумала этот вопрос. Мне вспоминался только Грегор, но такими уж злыми мои мысли о нем не были.

– Нет.

– Давай проверим, чиста ли твоя совесть в другом. Слушалась ли ты своего отца?

– Во всех важных вопросах – да.

– Молишься ли ты каждый день утром, перед трапезой и вечером?

– Утром я иногда забываю произнести молитву.

– Поминала ли ты имя Господа Бога твоего и святых всуе?

– Я один раз выругалась, когда разозлилась на Рупрехта.

– Приняла ли ты ложную веру, поклонялась ли падшим ангелам, на словах или в мыслях своих?

– Нет.

– Занималась ли ты предсказаниями или гаданием?

Я была уверена, что брат Генрих не имеет в виду детскую игру в кости, потому на этот вопрос я тоже ответила «нет».

– Занималась ли ты ворожбой или обращалась к ворожее?

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнула я.

– Возникают ли у тебя иногда неблагопристойные мысли, желала ли ты предаться блуду, услышать, увидеть или совершить что-то распутное?

Такой вопрос мне иногда задавал отец Оберлин, хотя и другими словами, не так подробно.

– Нет.

– Предавалась ли ты разврату на словах или на деле? Прикасалась ли ты к себе или кому иному с похотью?

Хотя я и опустила глаза, я чувствовала, как брат Генрих смотрит на меня.

– Никогда!

– Прочти покаянную молитву.

Я произнесла слова, которым когда-то научила меня мама:

– Люблю Тебя, Господи, всем сердцем своим, и сокрушаюсь я, что прогневала я Тебя во всеблагости Твоей. Господи Иисусе, очисти меня от греха кровию Своею.

Брат Генрих пробормотал что-то на латыни, а затем произнес:

– Отпускаю тебе грехи твои, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Аминь.

Поднявшись, он взял меня за руку и провел к лавке у печи.

– Так что же тревожит тебя? Откройся мне, как открылась бы отцу и доброму другу.

Я рассказала ему об Эльзбет и ее горестях с Рупрехтом.

– Почему он бьет свою жену? Моя подруга такая кроткая!

Настоятель покачал головой.

– Такой ее знаешь ты. Но можешь ли ты судить о том, что происходит в твое отсутствие? В Послании к Ефесянам сказано: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены»[79]. Кто знает, быть может, Эльзбет дает супругу повод, противясь ему.

Слова брата Генриха мне очень не понравились. Я предприняла еще одну попытку переубедить его:

– Я не могу поверить в то, что она дает ему повод избивать ее. Все дело в том, что она родила ему дочь, а не сына, как он хотел. На малышку Дору он даже не смотрит, а она такое милое дитя. Вы себе не представляете, насколько же мне жаль Эльзбет.

– И правда, недостойно не признавать собственное дитя. Каждый ребенок – творение Божие, хоть мальчик, хоть девочка. Но девочка не сможет продолжить род Рупрехта, потому подруге твоей надлежит отнестись к мужу с терпением и пониманием. Она еще так молода, не раз еще родит. Поговори с ней, утешай ее, когда ты рядом. Однажды и в этом браке все наладится.

Его слова меня не убедили, но я кивнула.

– Благодарю вас, что уделили мне время, брат Генрих. Теперь же мне пора домой.

Когда я хотела встать, он обеими руками обхватил мои бедра и удержал меня на лавке.

– Погоди мгновение. – Отпустив меня, он сложил руки на коленях. – Что ты сама думаешь о браке, теперь, когда тебе не нужно выходить замуж за Аберлина?

Мне вдруг стало очень неприятно оттого, что он сидел ко мне так близко. Мне даже показалось, что его колено касается моей ноги, и я немного отодвинулась.

– Но я вообще больше не думаю о замужестве.

Брат Генрих чуть склонил голову, и я увидела капли пота на его тонзуре, хотя в комнате и царила приятная прохлада.

– Так значит, в городе нет никого, кто тебе нравился бы? – тихо спросил он. – Кого ты могла бы возжелать?

– Нет, – искренне ответила я.

– Ты должна помнить о том, что твой отец не сможет заботиться о тебе вечно, к тому же он может принять решение за тебя. Если ты не хочешь оказаться в повиновении у своего супруга, тебе остается только уйти в монастырь. Как я уже говорил, очень советую тебе здешний женский доминиканский монастырь.

Я покачала головой.

– Теперь, когда малышка Дора появилась на свет, я знаю, что и сама хочу когда-нибудь завести детей.

– Ах, Сюзанна, – рассмеялся он. – Нельзя завести детей, не обзаведясь супругом. – Он погладил меня по щеке. – Я вижу, ты встревожена и хочешь уйти. Завтра мы с тобой увидимся на проповеди. Тогда мы сможем продолжить этот разговор.

Я с облегчением встала, а когда настоятель собрался проводить меня, покачала головой.

– Я сама найду выход, спасибо.

– Позволь мне дать тебе напоследок хороший совет. – Его глаза вдруг блеснули из-под полуприкрытых век. – Ты юна и красива, Сюзанна, твое тело расцвело. Это не укроется от внимания ни одного мужчины. Если не хочешь навлечь на себя беду, тебе стоит чуть лучше скрывать свои прелести, дитя мое.

Он поправил платок на моих плечах, прикрывая вырез лифа. Я замерла, ощутив прикосновение его пальцев к обнаженной коже, и отпрянула.

– Всего доброго, брат Генрих, – пролепетала я и спешно покинула гостевую комнату.

И только уже в городе, в переулке у колодца, я наконец-то отдышалась. Приор наверняка не имел в виду ничего плохого, он по-отечески заботился обо мне, и я, как и прежде, была благодарна ему за все, что он сделал. И все же мне показалось, что наша доверительная беседа завершилась просто ужасно.

Глава 17

Селеста, Предтечи, 1445 год



– Если я осенью хорошо сдам экзамен, мне можно будет продолжить обучение в доминиканском монастыре, так руководитель школы говорит. – Генрих с гордостью смотрел на Маргариту.

Ему уже исполнилось пятнадцать лет. Он настолько хорошо учился в школе, что закончил ее за три, а не за четыре года. Такого не удавалось совершить еще никому из местных учеников.

– Это же замечательно, – ответила девочка, глядя на парней, собравшихся после танцев у стола с пивом.

Генрих и Маргарита сидели чуть в стороне от огромного костра. Языки пламени у городских ворот плясали на фоне темнеющего неба. Праздник летнего солнцестояния только начался, но многие уже успели напиться.

Сегодня Маргарита со своими подругами водила веселые хороводы вокруг костра, а Генрих, прислонившись к дереву, наблюдал за ней, и когда девочки, запыхавшись, остановились, он воспользовался этой возможностью – взяв Маргариту за руку, попросил: «Давай отойдем, я хочу рассказать тебе кое-что очень важное». Она неохотно последовала за ним к ветвистому каштану, и они присели на траве под деревом.

– Ты только подумай, – продолжил Генрих. – Мне можно будет уйти в монастырь, ничего не заплатив. Моя мать и отчим ни пфеннига за меня не отдали бы.

– Ох, Генрих. – Девочка сорвала маргаритку, росшую у ее босых ног, и сунула себе за ухо. – Что ты будешь делать в монастыре? Киснуть за темными стенами? И на Предтечу прийти у тебя больше не получится.

У него стало тепло на сердце.

– Так значит, ты будешь скучать по мне?

– Ну конечно. Ты ведь всегда рядом. Ну, рядом с нами, я имею в виду. – Она снова посмотрела на лоток.

Генрих украдкой залюбовался ею. Волосы у нее остались золотистыми, как и в детстве, на носу все еще проступала дерзкая россыпь веснушек, но в остальном почти ничего детского в ней не осталось: губы налились, когда-то худосочные руки стали сильными и подтянутыми, под тонким льняным платьем отчетливо проступали очертания округлых грудей. Если он не ошибался, ей сейчас было лет двенадцать-тринадцать.

Парень собрался с духом.

– Раз ты будешь скучать по мне, может быть… поцелуешь меня?

Лицо Маргариты дрогнуло, девочка почти испуганно уставилась на него.

– Что ты такое говоришь?

– В смысле, нас ведь никто тут не увидит. Всего разочек.

– Да ты спятил!

От ее слов ему стало больно.

– Но Берчи ты целовала, совсем недавно, на берегу Иля.

– Так ты следишь за мной? – фыркнула она.

– Ну пожалуйста! Один разочек!

Не раздумывая, что он делает, Генрих схватил ее за запястья и притянул к себе. Но Маргарита, оттолкнув его, вскочила на ноги и в ярости уставилась на него.

– Больше никогда так не делай, слышишь?

Она поспешно побежала к остальным, и Генрих увидел, как Берчи протягивает ей кружку, а Маргарита весело смеется. Натянув башмаки, парень понуро побрел домой.

Глава 18

Филлинген, Шварцвальд, конец сентября 1484 года



Успев как раз до закрытия городских ворот, Генрих добрался до стен Филлингена в герцогстве Ценринген. В этом городке он собирался остановиться на ночлег у иоаннитов[80]. Приор провел в пути уже два дня, ведя в поводу несшего провиант и кладь упрямого осла. В Засбахе в одной деревушке Генрих сумел бесплатно переправиться через Рейн, затем провел первую за долгое время приятную ночь на мягкой кровати в доме священника в Вальдкирхе и начал подниматься в горы – в Шварцвальде царила теплая сухая погода, и он быстро продвигался вперед. Время от времени ему удавалось подъехать на попутной телеге, привязывая к ней осла, но большую часть пути он проделал пешком. Походка его все еще оставалась легка, и иной подмастерье позавидовал бы его бодрости.

Как и всякий раз, отправляясь в путешествие, Крамер чувствовал себя молодым и сильным. В такие мгновения ему всегда казалось, что все плохое осталось позади. Он словно ускользал от неудач, ссор и разочарований, как змея выскальзывает из старой кожи. Не зря он принял обет именно в доминиканском монастыре – этот орден славился не только высоким уровнем образования, но и правом монахов на странствия. В конце концов, задача братьев-проповедников состояла в непрестанной борьбе с ересями, сорною травой распространявшимися по всем землям, и странствия по миру были неотъемлемым условием этой борьбы.

Вот и в этот раз все неприятности прошлых двух недель в монастыре в Селесте блекли с каждой пройденной им милей: все эти досадные споры с некоторыми собратьями, призывавшими присоединиться к делу Шпренгера, вся эта история со страсбургским епископом и правом монастыря на выдачу индульгенций… Да, Генриху удалось переубедить Альбрехта Баварского, но в итоге они лишь пришли к компромиссу – монастырь в Селесте сохранит привилегию только до конца года.

Правда, к неудовольствию Крамера, кое-какие неприятные мысли все еще отказывались его покидать. Сегодня вечером он снова непрерывно думал о Сюзанне. Ему не нравилось, что она больше так и не пришла на проповедь. Конечно, она попросила Мартина передать ему, что Эльзбет заболела и ей приходится помогать подруге, но Генриху это показалось лишь отговоркой.

Перед отъездом он снова отвел Мартина в сторону и попросил присматривать за сестрой, все-таки приор собирался уезжать надолго. В конце разговора Крамер, не сдержавшись, спросил:

– Она что-нибудь говорила обо мне? Она ведь больше не приходит…

Когда Мартин ответил отрицательно, настоятель продолжил:

– Быть может, это связано с ее увлечением каким-то юношей? Она виделась с кем-то?

– Я так не думаю. Разве что встретилась пару раз с Конрадом, братом Эльзбет.

От этой вести у Крамера больно закололо в груди, и он решил по возвращении выяснить, что связывает этих двоих. Изначально он собирался взять Мартина с собой в Равенсбург, чтобы юноша на собственном опыте убедился в том, насколько важна охота на ведьм, которая, безусловно, должна входить в задачи доминиканского ордена. Но в итоге для настоятеля оказалось важнее, чтобы парень проследил за своей сестрой. Может, и к лучшему, если он, Генрих Крамер, некоторое время побудет в отъезде. Может быть, во время их последнего разговора в гостевой комнате, начавшегося так приятно, он слишком сблизился с Сюзанной. Но зачем она столь открыто смотрела на него всякий раз, когда спрашивала о чем-то? Он каждой жилкой своего тела вдруг ощутил, как жизнь бьет ключом в этой девушке, жизнь и страсть. И в то же время Сюзанна казалась такой невинной и наивной, будто и не подозревала, насколько она притягательна, как, впрочем, и любая женщина такого возраста и красоты. Говорят, эти чары сильнее у рыжеволосых девушек, верно? У Сюзанны, как и у ее матери Маргариты, волосы были золотистыми, на солнце они отливали красным. Те же веснушки на носу, та же алебастровая кожа…

Крамер невольно покачал головой, стоя в очереди перед воротами и держа ослика в поводу. Этой девчонке следовало бы вести себя сдержаннее, особенно в присутствии духовного лица. Но это лишь подтверждало его наблюдение: каждая женщина рано или поздно проявляет свою истинную похотливую природу, пусть у одних искус плоти смутен, а у иных необуздан и дик.

Ему вспомнился «Formicarius» Иоганнеса Нидера. Подробные описания случаев ведовства и заключения договора с дьяволом указывали исследователю верный путь, но в одном доминиканец ошибался: он не уделял пристального внимания полу колдунов и ворожей, а ведь почти всегда искушению этой мерзостью поддавались именно женщины. И неспроста, ибо еще по истории сотворения мира становилось понятно, что женщина не только уступает мужчине в силе тела и ума, но и в силе веры и воли. Это обстоятельство усугублялось еще и природной похотливостью женщин, и потому они обладали куда большей склонностью ко злу – этот факт вновь и вновь подтверждался на всех допросах, которые Крамер проводил как инквизитор. Само слово на латыни, обозначавшее женский род, говорило за себя: «femina» можно истолковать как «маловерие», от латинских слов «fides» – вера и «minus» – меньше.

Однажды Генрих даже вступил по этому поводу в бурную дискуссию со Шпренгером, считавшим, мол, нет никаких доказательств тому, что слог «fe» в «femina» восходит к «fides». Генрих возразил, что «minus» невозможно истолковать иначе и неполноценность женщины проявляется даже в сотворении новой жизни, при котором мужчина выступает создателем, женщина же – лишь сосудом для дитяти. Но Шпренгер пресек развитие спора в этом направлении, заявив, что пусть женщины и наделены меньшим умом и силой, зато они возмещают эти недостатки добросердечием, нежностью и покорностью.

– Эй, не толкайтесь! – Молодая девушка в очереди перед Генрихом возмущенно уставилась на него.

– Юница, ведомо ли тебе, с кем ты позволяешь себе говорить в таком тоне? – отступив на шаг, осведомился Крамер, думая, что эта девушка, похоже, того же возраста, что и Сюзанна.

– Нет, но мне плевать. Нам всем нужно пройти в город.

Генрих поморщился. Никакого уважения у этой молодежи. Впрочем, Сюзанна никогда не позволяла себе говорить подобным образом с представителями духовенства.

Он вздохнул. Ну что за проклятие – он уже в двух днях пути от своего родного города, а мысли о Сюзанне так и не покинули его. Перед отъездом он успел увидеть ее еще раз – в воскресенье после службы в церкви Святого Георгия она общалась с несколькими прихожанами. Судя по всему, Крамера она не заметила. И вид у нее был грустный.

Вдруг Генриха охватило странное чувство – ему подумалось, что он должен защитить Сюзанну от самой себя. Быть может, в ее душе не только отголоски уныния ее матери, но и что-то куда худшее? По дороге из Страсбурга приор заложил небольшой крюк, поехал через деревню Кестенхольц и там узнал то, что хотел. Старший брат Сюзанны, Грегор, действительно родился именно там, и роды принимала та самая повитуха Мария, которую потом справедливо сожгли на костре как ведьму. Это обстоятельство очень беспокоило Крамера, ведь повитуха под пытками созналась, что многих молодых женщин приняла в свой ведовской ковен и для того препровождала их в место, где водились насланные дьяволом бесы. Быть может, среди этих женщин была и Маргарита Блаттнер? Это объяснило бы ее меланхолию и самоубийство, ведь были женщины, противившиеся своему служению дьяволу и погибавшие от раскола в собственной душе. Если это предположение верно, из него можно сделать пугающий вывод: Сюзанна тоже могла входить в этот ковен, ибо известно, что после родов ведьмы часто отписывали душу своего ребенка, в первую очередь дочери, дьяволу. Да и сами их дети обычно появлялись на свет от совокупления с демоном.

Стражник на воротах без лишних расспросов пропустил доминиканца в город, и тот, ускорив шаг и волоча за собой упрямого осла, направился в сторону улицы Гербергассе, где находилось комтурство[81] иоаннитов.

Нет-нет-нет! Он не должен позволять себе такие мысли. Сюзанна – никакая не ворожея. Конечно, из-за юных лет нрав ее переменчив, а вера еще не укрепилась, она женщина и потому слаба и исполнена любопытства ко всему, что возбуждает в ней желание, а это может привести ее ко злу. Но ведьма ли она? Ни в коем случае! Нет, он больше не хотел думать о ней, у него, в конце концов, другие заботы.

С огромным облегчением Крамер неделю назад получил приглашение в Равенсбург, что позволило ему на некоторое время покинуть Селесту. В этом верхнешвабском городке Священной Римской империи требовалась его помощь как опытного инквизитора – так говорилось в письме равенсбургского капеллана[82] и императорского нотариуса[83] Иоганна Гремпера, с которым Генрих пять лет назад столь успешно провел судебный процесс в Вальдсхуте. В Равенсбурге отбушевала чума, а затем град побил урожай, и горожане негодуют, говоря, что без ведьм здесь не обошлось! Гремпер писал, что с магистратом уже все договорено, расследование начнется с его прибытием, но ему стоит поторопиться. Сам Гремпер поможет ему в Равенсбурге как нотариус.

Так значит, весть о его таланте инквизитора дошла и до Констанцской епархии! И давно пора, хотелось ему заметить! В конце концов, в этом крупнейшем немецком диоцезе кишмя кишели приверженцы этой новой, опаснейшей ереси. Год назад в Констанце – при немалом содействии Крамера – за ведовство была приговорена к сожжению на костре Урсула Ханер, но с тех пор в епархии ничего не происходило. Настало время и светским властям осознать всю серьезность этой угрозы и действовать последовательно.

В конце концов, он ведь не мог сам казнить людей, скажем, четвертованием, у него и так полно дел в Страсбургской и Базельской епархиях, да и что касается Констанца, в последние годы ему всякий раз приходилось настаивать на своем и всего раз удалось добиться приговора для двух дюжин пойманных им ведьм.

Чтобы судьям в Равенсбурге было на что опираться, за несколько дней до своего отъезда Генрих еще раз тщательно прочел «Directorium Inquisitorum»[84] испанского доминиканца Николаса Эймерика[85] и подготовил выписки из этого произведения, поскольку взять с собой книгу на восемьсот страниц было бы тяжело. К тому же она была слишком дорогой, чтобы вывозить ее из монастыря. Это руководство для проведения судебных процессов над еретиками содержало в том числе и алфавитный список из четырехсот еретических преступлений, о совершении которых надлежало допросить подозреваемых. За последние годы Крамер понял, насколько важна правильная постановка вопросов при допросе.

Таким образом, кроме борьбы с ужаснейшей формой ереси Генриха в Равенсбурге ждало воодушевляющее задание – научить светских судей и чиновников системе проведения судебных процессов над ведьмами. А главное, все это время он будет подальше от Сюзанны.

Глава 19

Селеста, начало октября 1484 года



Направляясь к колодцу в нашем переулке и помахивая пустыми ведрами в левой и правой руке, я даже не заметила, как начала тихо напевать.

Две работницы находившейся неподалеку дубильни проводили меня взглядом, когда я подошла к колодцу и начала накачивать воду в ведро.

– Какая ты сегодня радостная, – сказала старшая дубильщица.

Обе захихикали.

– День хороший, – перестав петь, заметила я.

Эти сплетницы мне не нравились. Мне кажется, они постоянно приходили сюда и торчали тут по полдня, расспрашивая прохожих, чтобы потом было о чем поболтать. Но в одном они были правы – на душе у меня было радостно. Позавчера Эльзбет стало лучше, она выздоровела и набиралась сил. Конечно, мне будет не хватать возможности заходить к ней каждый день. Впрочем, я и так немного запустила работу по дому. Только благодаря папиному добродушию мне можно было каждый вечер ходить к Эльзбет в гости. Грегор такого ни за что не позволил бы.

– Как вообще можно заболеть бабьим летом? – ворчал он. – Это что же, после рождения второго ребенка она и вовсе на костылях ходить будет?

– Никогда о летней простуде не слыхал? – возмущенно парировала я.

При этом в определенном смысле Грегор был прав. Мне тоже казалось странным, что в это время года Эльзбет так сильно кашляла. При этом никто в кругу моих или ее знакомых не заразился. К счастью, жара у нее не было, но иногда кашель становился настолько сильным, что мою подругу трясло, и малышка Дора начинала плакать от страха. Наверное, Эльзбет ослабили не только роды и кормление грудью, но и равнодушие и побои Рупрехта.

А с этим, я надеюсь, покончено. Мой папа так ничего и не смог добиться в магистрате, ведь он не был кровным родственником Эльзбет, к тому же сам ни разу не становился свидетелем того, как муж ее бьет. Зато мне удалось заручиться поддержкой брата Эльзбет, Конрада. Правда, пришлось несколько раз прийти в пекарню, где работал Конрад, и уговорить его.

– Ты должен помочь сестре и что-то сделать с Рупрехтом. Она не справится сама, еще и с малышкой на руках. А Рупрехт ее бьет.

– Ой, ладно тебе. У него, наверное, просто рука соскользнула, а вы невесть что удумали, – невозмутимо заявил Конрад, когда я пришла к нему впервые. Его мускулистые руки вымешивали огромный ком теста. – Кроме того, она сама захотела выйти замуж именно за этого красавчика Рупрехта. А теперь не мешай мне работать, я и так не успеваю.

Просить о помощи отца Эльзбет было бессмысленно. Выглядел он как иссохший старик, хотя был незначительно старше моего папы. Он еще немного помогал Конраду и подмастерью в пекарне и на рынке, но разум его помутился. К тому же он почти оглох. Поэтому я донимала Конрада, пока тот не сходил навестить сестру и не потребовал, чтобы она показала ему синяки. Когда Конрад сам убедился в том, что происходит с его сестрой, он вышел из себя. Побагровев от злости, он в присутствии Эльзбет схватил Рупрехта за руки и пригрозил, что либо сам изобьет того до полусмерти, либо притащит в суд, если побои не прекратятся немедленно.

Хоть я на это особо и не надеялась, но с тех пор Рупрехт не трогал Эльзбет, а на прошлой неделе даже взял в дом прислугу. Барбара была немолодой, но еще полной сил вдовой, привыкшей трудиться не покладая рук и не позволявшей Рупрехту собой помыкать. Ей выделили комнатку под крышей, и так она всегда была рядом, когда Эльзбет оказывалась нужна ее помощь. Сейчас моя подруга стала почти такой же, как и прежде: она часто смеялась и опять начала полнеть.

– Эй, у тебя ведро перелилось. – Младшая из дубильщиц – мне вспомнилось, что ее зовут Грит, – толкнула меня в бок.

– Это все потому, что она о миленке своем думает, – ухмыльнулась старшая.

– Хватит почем зря языками молоть, – рассеянно отмахнулась я, подставляя второе ведро под поток воды.

– Чего это «языками молоть»? – Подмигнув мне, Грит с глуповатым видом махнула рукой в сторону пекарни Конрада. – Что, скажешь, неправда?

Опешив, я уставилась на дубильщиц. К этому моменту к колодцу подошли еще и дочь кожевенника и служанка сыродела.

– О чем вы вообще говорите? – подозрительно осведомилась я.

– Ну… ты и Конрад… у вас тайный роман. Ты же к нему все время в пекарню бегаешь.

– Вы в своем уме? Он женат! Кроме того, он брат моей лучшей подруги.

– Ну и что? Это вообще ничего не значит.

Я не могла рассказать им о том, почему так часто приходила к Конраду. К счастью, в этот момент вдруг пошел дождь, и сплетницы поспешно удалились. Как громом пораженная, я стояла у колодца, а капли дождя стекали по моему лицу и груди. Так значит, мои визиты в пекарню не остались незамеченными, а что еще хуже – горожане измыслили для них обоснование, которое могло навлечь неприятности и на меня, и на Конрада, пусть мне и было все равно, что там обо мне думает пара баб из нашего переулка. Может, пойти прямиком к Конраду и все ему рассказать?

Ой, ну и ладно, подумала я. Не так страшен черт, как его малюют. Все эти сплетни прекратятся, как только появится что-то новое, о чем можно почесать языки.

Взяв ведра, я поспешно пошла домой, прочь от лавки Конрада, тихо ругаясь себе под нос: дождь усилился, и мое легкое льняное платье совсем промокло. Пожалуй, хватит и того, что я расскажу Эльзбет об этом глупом слухе. Теперь у меня больше нет причин ходить к Конраду.



Приготовив ужин, я отправилась на винный рынок – разговор о том, что якобы я милуюсь с Конрадом, не шел у меня из головы, и я решила предупредить папу, что ненадолго сбегаю к Эльзбет.

Грегор, корпевший над книгой с записями продаж, удивленно поднял голову.

– Я думал, она уже выздоровела?..

– Да, так и есть. Хочу у нее спросить, не нужны ли ей яблоки из нашего сада.

– Ох, замуж тебе пора, вот что я думаю, – проворчал Грегор. – Ты о своей подруженьке заботишься больше, чем о нас.

– Да пусть себе сходит, – вмешался папа. – Но чтобы до темноты была дома!

Дождь уже прекратился, но в переулках гулял хлесткий ветер. Плотнее запахнув накидку, я набросила на голову капюшон и поспешно пошла по городу. В некоторых мастерских уже закрылись лавки.

К моему удивлению, в Зальцгассе я встретила Мартина, своего брата.

– Ты что тут делаешь? – спросила я.

– Могу задать тебе тот же вопрос, – возразил он. – Папа вообще знает, где ты?

Мне показалось или в его взгляде промелькнула подозрительность?

– Ну конечно. Я к Эльзбет иду, куда же еще. А ты почему так странно на меня смотришь?

– Грегор мне сказал, что ты в последние две недели постоянно куда-то ходишь.

– Так Эльзбет болела, потому я и уходила.

– Да, а еще ты зачастила к Конраду.

– Теперь и ты начинаешь? – взвилась я.

Оттого что эта сплетня распространилась по городу, мне стало еще тревожнее на душе. Но затем я опомнилась. Мартин хотел мне добра, он просто пекся о моей репутации приличной девицы.

– Да, это правда. Я несколько раз ходила в пекарню. – Я взяла брата под руку, и мы двинулись в сторону амбара с зерном. – Именно поэтому я сейчас и иду к Эльзбет.

По дороге я рассказала Мартину, как увенчались успехом мои попытки обрести поддержку в прекращении того, чтобы муж избивал Эльзбет. Не умолчала я и о том, как долго уговаривала Конрада, прежде чем он вступился за сестру. И даже своими тревогами о сегодняшней ситуации у колодца в нашем переулке я поделилась:

– Я поступила так ради благого дела, и даже если сейчас какая-то пара сплетниц хочет мне напакостить, я это пресеку. Расскажу обо всем Эльзбет, чтобы она предупредила брата. Да и ты теперь обо всем знаешь. Мне кажется, так эти слухи прекратятся.

– Будем надеяться. – Мартин серьезно кивнул. – Спасибо, что рассказала. Даже мой приор уже задумывается об этом. По крайней мере, он меня спрашивал, не встречаешься ли ты с кем-нибудь.

– Брат Генрих? – Я остолбенела.

Наша последняя встреча две недели назад мне очень не понравилась, и потому я была рада, что вскоре он отправился в путешествие и в ближайшее время его не будет в городе. На проповеди в монастырь я с тех пор ходила всего раз – келарь, вручая мне документ, сказал, что в дальнейшем индульгенция будет возможна только за денежные пожертвования.

– Ну да. – Мартин, похоже, смутился. – Он друг семьи и тоже беспокоится о тебе. Видимо, ты ему особенно полюбилась.

От такого внимания мне вдруг стало неловко. Он ведь мне даже не родня.

– Что-то настоятель печется обо мне больше нашего собственного отца, – не сдержалась я.

Мартин пожал плечами.

– Наверное, все дело в том, что он очень дружил с нашей мамой, когда они были детьми.

Мы дошли до перекрестка Зальцгассе и Шлоссергассе. Тут Мартину нужно было свернуть, если он направлялся в монастырь.

– Я проведу тебя к подруге, – решил он. – Мне кажется, Рупрехт будет тебе не очень-то рад.

– Не волнуйся. – Я невольно улыбнулась. – Он теперь просто не обращает на меня внимания. А когда твой приор, собственно, возвращается?

– Вероятно, он будет зимовать в Констанцской епархии. Перед отъездом он сказал мне, что у него там много дел. А я тебе говорил, что вообще-то должен был ехать с ним? Как секретарь?

Я остановилась.

– На судебный процесс над ведьмами?

– Да. Но я рад, что настоятель передумал.

Я покосилась на худощавое тело моего брата, на его добродушное лицо и с ужасом представила себе его в пыточной, как он записывает показания ведьм, слово за словом, пока несчастных истязают, и невольно покачала головой.

– Нет, тебе это не по силам. Для таких задач ты слишком мягкосердечный.

– Я не об этом. Я хотел сказать… – Мартин перешел на шепот и потащил меня дальше по улице. – Я думаю, что все эти события – то, что ведьмы летают или возлежат с дьяволом – происходят только в воображении этих несчастных женщин. То есть не на самом деле. И среди духовенства и ученых я не единственный, кто так полагает.

– Так ты не веришь в то, что можно навести на кого-то порчу?

– Не знаю… Мне кажется, что колдовство возможно, что есть черная и белая магия. Но магия эта – результат того, что люди научились подчинять себе природу, как пытаются год от года и день ото дня сделать алхимики. Есть многое в мире, что нам, людям, неведомо и чему мы не найдем объяснения еще лет сто, а то и триста. Но инквизицию во всем этом должно интересовать только одно – случаи, когда кто-то из колдунов отрекается от истинной веры и начинает поклоняться демонам.

Мы дошли до ворот бочарни Рупрехта, где работник и подмастерье как раз убирали двор, и Мартин умолк.

– Ваш мастер тут? – спросил мой брат у подмастерья.

– Нет, он уже в трактире напротив.

– Ну и ладно, – пробормотал Мартин и повернулся ко мне. – Я подожду тебя здесь и проведу домой.

– Хорошо. Я ненадолго.

Я поспешила в кухню. Барбара как раз готовила молочную кашу, а моя подруга сидела на лавке, прижимая к груди малышку Дору. Вид у нее был очень огорченный.

– Что случилось? – испугалась я. – Рупрехт снова…

– Нет-нет. – Эльзбет помотала головой. – Дело в том, что… с тех пор как я заболела, у меня почти нет молока. Скоро повитуха придет.

– Не нужна вам никакая повитуха, – проворчала служанка, помешивая кашу у плиты. – Вам просто нужно потерпеть, пока ваше молоко перегорит, а малышку выкармливать козьим. У меня у самой пятеро детей, и двоих я вырастила на козьем молоке.

Дора, изогнувшись, расплакалась.

– Она есть хочет? – обеспокоенно спросила я.

Эльзбет кивнула.

– И вот так целый день.

Барбара поставила горшок с молочной кашей на стол.

– Давайте поедим, и я сразу отправлюсь в путь. Мой двоюродный брат живет за городом со стороны Иля, у него стадо коз. Я с ним договорюсь, и у вас каждый день будет свежее молоко.

И вдруг малышка начала кашлять. Все мы вздрогнули. Кашель у нее был сухой, похожий на карканье вороны, но, правда, он быстро прекратился.

– О Господи, неужели она заразилась… – пролепетала я.

Эльзбет побледнела.

– Наверное, она просто поперхнулась.

Вскоре явилась повитуха, и я, попрощавшись, ушла. За время моего пребывания у Эльзбет малышка Дора еще дважды заходилась кашлем, и в последний раз он перешел в жалобный плач. Терзаясь от тревоги, я вышла из кухни и только потом поняла, что забыла обсудить с Эльзбет этот глупый слух о Конраде.

Глава 20

Равенсбург, середина октября 1484 года



– У меня в пиве очесок! – возмутился Генрих, отодвигая от себя почти полную кружку.

На бумажных мельницах перерабатывали хлопковые очески и древесные опилки, и тамошние работники, счистив с жерновов грязь, сбрасывали ее в ручьи, а потом на этой воде кто-то варил пиво, уму непостижимо! Уж лучше бы он заказал себе привычный кубок вина, пусть после града в прошлом году вино в городе и очень подскочило в цене. Но сегодня днем Крамеру просто почему-то захотелось прохладного пива.

Этого и следовало ожидать. Пиво в Равенсбурге показалось ему дрянным еще во время прошлого его визита в этот город, когда девять лет назад он расследовал ритуальное убийство, совершенное иудеями в Тренто. Тогда он вынужден был остановиться у кармелитов[86], поселивших его у себя бесплатно, потому что у Генриха не было денег на ночлег, но на этот раз он мог позволить себе кое-какие удобства, да и не хотел чувствовать себя обязанным присутствовать на каждой литургии часов. Поэтому теперь он жил на самом дорогом постоялом дворе, в Марктгассе, неподалеку от здания знаменитой купеческой гильдии Равенсбурга и роскошного дома бургомистра Гельдриха. Правда, к сожалению, ему досталась последняя свободная комната, окна которой выходили во двор. Там, конечно, была огромная кровать с балдахином, но сама комната оказалась такой узкой, что в ней едва поместился принесенный по просьбе Генриха пюпитр. Да и еда на постоялом дворе невкусная, еще и заветрившаяся, подумал он, посмотрев на обглоданные куриные косточки у себя на тарелке. Так у него скоро опять изжога начнется.

Через зеленоватое оконное стекло зала харчевни он увидел, что после двух дней моросящего дождя из-за туч наконец-то выглянуло солнце. Прогулка на свежем воздухе пойдет ему на пользу и укрепит дух. Крамер встал.

– Вам не понравилось пиво, господин инквизитор? – спросил хозяин заведения, убирая тарелку Генриха.

Как и всегда, находясь в поездке, Генрих требовал называть его «господин инквизитор» или «доктор Генрикус Инститор» – звание или его ученое имя на латыни сразу внушали людям уважение.

– Честно говоря, я бы в таком даже руки мыть не стал, – вздернув брови, ответил Крамер. Надеясь, что городские власти оплатят его счет на постоялом дворе без лишних вопросов, он добавил: – Впредь подавай мне ваше лучшее бургундское красное вместо этого кислого боденского. И поставь мне на ночь кувшин бургундского в комнате.

– Как прикажете, господин инквизитор.

Больше не обращая внимания на хозяина, Генрих молча вышел из харчевни в переулок Марктгассе. Здесь, среди помпезных домов городской элиты его взору открывалась вся роскошь Равенсбурга с витавшими в воздухе ароматами пряностей и изысканной пищи. Благодаря торговле с дальними странами особенно обогатились семейства Гумпис, Мунтпрат и Меттелин, продававшие ткани, бумагу и специи на Средиземноморском побережье, в Голландии, Венгрии и Польше.

Чем больше времени Крамер проводил в этом городе, тем сильнее его это раздражало. Эти надутые купцы считали, что могут весь мир подчинить своим правилам, а слово матери- Церкви для них уже ничего не весило. Генрих чувствовал, что большинство этих торговцев, теперь еще и получивших места в городском совете, смотрят на него свысока – хотя его помощь срочно требовалась в городе, учитывая охватившее здешний народ беспокойство. Но нужен он был, как нужна старая метла – выметешь ею сор из дома и вздохнешь с облегчением, спрятав в угол. Вот так и от него хотели поскорее отделаться.

Во время допросов свидетелей городские советники недоверчиво следили за его работой, каждый день требовали письменных отчетов и даже пытались втянуть его в свои интриги: так, один раз они попытались заставить его включить в список подозреваемых двух ни в чем не повинных горожанок, жен представителей богатой гильдии портных, а в другой раз запретили допрашивать некую Эльзу Фрауэндинст – мол, это женщина благопристойная, давно уже состоящая в счастливом браке с замочником по имени Ганс и вырастившая шесть богобоязненных детей.

А ведь все начиналось так многообещающе, когда на шестой день своего путешествия Крамер прибыл в этот город. Первым его официальным действием в Равенсбурге стало размещение копий документа, удостоверяющего его полномочия папского инквизитора, на двери ратуши и на воротах городских церквей. После этого Генрих несколько дней читал проповеди во всех церквях, взывая к горожанам: если кому-то известно о колдунах или ворожеях, либо же о порче, наложенной на человека или животное, а может быть, просто о людях с плохой репутацией, тому надлежит прийти в ратушу и заявить об этом. Тому же, кто утаит такое знание, грозит анафема[87] от самого папы. Стоя перед своими слушателями, Крамер громогласно и в мрачнейших красках описывал зло, на которое способно мерзкое ведовское отродье с демоническими пособниками своими. Говорил он также о бедах, насланных ворожеями на Равенсбург: затяжные ливни и паводки два года назад; чума следующей зимой, забравшая жизни множества людей; ужасный град в прошлом году, побивший весь урожай фруктов, посевы и виноградники на милю вокруг города. Упомянул он и о том, что зависть, коварство, даже кровожадность воцарились с тех пор в городе – только в этом году за воровство и убийства были казнены семь человек. Последнее ему поведал императорский нотариус сразу после прибытия Крамера в город, причем Гремпер принял инквизитора с распростертыми объятиями.

Во время его второй или третьей проповеди – если Генрих верно помнил, это случилось в церкви Святого Йодока в нижней части города – какая-то женщина разрыдалась, осела на пол, всхлипывая, и пролепетала, что ее единственного сына забрала чума, ее маленького, ни в чем не повинного мальчика. И в толпе послышались исполненные отчаяния крики – почему от проклятья ведьм страдают невиновные?

– «Кто из вас без греха, первый брось камень!» – воодушевленно вещал Крамер. – Проклятье никогда не разит нас беспричинно, ибо сказано в книге Исход: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода». Неужели забыли вы, что исток любого зла – первородный грех Адама и Евы и падение ангелов? Но вы можете противостоять этой демонопоклоннической ереси, можете вступить с ней в борьбу, как вступил я, можете высказать любое свое подозрение, назвать имя каждого подозреваемого. Ибо грех ведьмы – больше греха падших ангелов, больше греха Адама и Евы. Ведьмы насылают градобитие, гром и молнии. Ведьмы убивают людей и скот. Ведьмы способны летать. Ведьмы могут насылать любовь или ненависть. Они делают женщин бесплодными, а мужчин лишают мужской силы. Они пожирают младенцев, а тех, что не пожрали, приносят в жертву демонам. Общее же для всех ведьм то, что они предаются с демонами плотским утехам.

После этих его слов какой-то горожанин испуганно спросил, как добрый Бог может допускать столько зла. И Генрих Крамер достиг вершин ораторского мастерства:

– Чего ждете вы, малодушные, от Господа Всемогущего? По Божьему провидению каждому созданию дарована суть его и свобода воли, потому и человеку Господь дарует выбор согрешить и впасть во искушение. Господь создал человека, наделив его правом выбирать, и, следуя своей свободе воли, человек может отвернуться от Всевышнего и творить зло. Помните, сам Господь не совершает зла и к злу не толкает. Он может отвратить нас от пути зла и ниспослать нам добро, но не мешает злу происходить день ото дня. В утешение же вам скажу: любое зло Господь может обернуть добром.

Генрих счел, что проповедь вышла очень удачной, и по возвращению на постоялый двор даже записал ее.

Жители города и так тревожились из-за всех ужасов, происходивших здесь, и, чтобы не запугивать их еще сильнее и вселить в их души мужество и надежду, во время проповедей Крамер сразу же упоминал возможности защититься от зла. Каждому он советовал окропить самого себя, как и свое жилище, святой водой, провозглашая: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Не следовало забывать и о столь действенных средствах борьбы со злом, как освященные соль и воск, травы и лавр. Больше же всего помогает противиться злу таинство покаяния.

И его проповеди произвели должное впечатление, что не могло не радовать. Немало мужчин и женщин приходили в отведенный ему небольшой кабинет в ратуше и изливали душу. Они говорили о коровах, больше не дававших молока; о людях, вдруг сраженных хворями, неспособных двигаться, ослепших или онемевших; о молнии, ударившей с безоблачного неба в сарай и разжегшей пожар; даже о юноше, которого ведьма чарами своими лишила мужского естества; о караванщике, потерявшем двадцать три лошади одну за другой. Называли ему и возможных виновников этих горестей, в основном женщин, причем, как подсказывал ему здравый смысл, некоторые свидетели просто возводили злую напраслину на ненавистных им соседок.

Всех пришедших к нему в ратушу Крамер заставлял присягать, что они говорят правду, затем нотариус тщательно записывал каждое слово их показаний. В обеденном перерыве и перед сном Генрих за кувшином вина тщательно изучал эти записи и сам делал кое-какие выписки того, что привлекло его внимание. Недавно, читая длинные списки показаний, он выделил два обстоятельства. Во-первых, многие свидетели утверждали, что незадолго до побившего посевы града видели в долине Куппель какую-то женщину, сидевшую под раскидистым старым буком, причем на земле перед ней стоял какой-то большой горшок. Один свидетель даже заявил, что видел там двух женщин. Во-вторых, чаще всего свидетели называли трех женщин – то были незамужние девицы Агнеса Бадер и Анна Миндельгейм, а также жена замочника Эльза Фрауэндинст.

Со вчерашнего дня новые свидетели не появлялись, и Генрих с согласия городских властей этим утром объявил о начале судебного процесса. Этих трех обвиняемых в ведовстве женщин, как и еще троих подозреваемых, по его приказу задержали судебные приставы и поместили под арест в Зеленую башню. С завтрашнего дня их начнут допрашивать. Сам Генрих не отказался бы арестовать и дюжину горожанок, ведь от этого процесса не должна была укрыться ни одна ведьма, пусть даже она совсем недавно примкнула к ковену. Нужно на корню извести эту дьявольскую скверну, истребить ее во всех землях христианских! Уже не первый день Крамера преследовала мысль о том, что речь идет о мировом заговоре ведьм и у инквизиции осталось не так много времени, чтобы одолеть это зло.

Именно поэтому внушало такую досаду нежелание городских властей предоставить полную свободу действий и ему, и нотариусу Гремперу, этому выдающемуся человеку церкви и борцу с ересями. Когда Генрих потребовал бдительности ради арестовать и других подозрительных личностей, несколько высокопоставленных горожан из семейств Нейдегг и Сунтхайм, в том числе и городской судья, воспротивились этому. Вначале сами меня позвали, мрачно подумал Крамер, а теперь вдруг хотят защитить своих горожан. А ведь именно он, Генрих, и должен был послужить этим горожанам защитой, причем от величайшего из всех мыслимых зол.

Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дошел до ворот Фрауэнтор. Из нижней части города доносилась мерзопакостная вонь – кож на дубильнях, козьего и свиного навоза, нечищеных отхожих мест и солдатских казарм.

Взгляд Крамера упал на башню тюрьмы, черепичная крыша которой отливала на солнце изумрудно-зеленым. В этой башне они сидели в цепях на подстилках из соломы, эти мерзкие бабы, и тряслись за свою жизнь. И неспроста. Если вначале Генрих просто собирался подышать свежим воздухом, то теперь понял, куда ему надлежит направиться – на место преступления, где были наведены эти зловреднейшие из ведовских чар, чары непогоды.

Он поспешно миновал ворота Фрауэнтор и вышел из города. Впереди раскинулась широкая долина под названием Куппель, которой горожане пользовались как альмендой[88]. Сверкали на траве лучи полуденного солнца, удивительно жаркого для начала октября, но листва деревьев уже по-осеннему пожелтела. Огромный бук, который жители Равенсбурга давно уже прозвали Ведьминым, возвышался неподалеку от городских укреплений на лугу.

Генрих долго взирал на это дерево. Так значит, здесь началась непогода. Древний бук казался таким невинным, в красновато-желтой кроне шелестел ветер.

Крамер знал, как ведьмы насылают чары градобития и грозы. Ведьме нужно выйти с полным горшком воды на поле, призвать туда демона, которому она жертвует черного петуха, вырыть ямку в земле и вылить туда воду. Или же сразу помешать воду в горшке голым пальцем справа налево, повторяя имя своего демона и иных бесовских отродий – и тогда демон поднимет воду из горшка в воздух и обратит в град, обрушивая на город грозу. Процесс обращения воды в град длился обычно так долго, что ведьма успевала укрыться у себя дома.

В Равенсбурге пятеро свидетелей узнали в наславшей градобитие ведьме Агнесу Бадер, еще трое – Анну Миндельгейм, а одна старуха, показавшаяся Генриху мерзкой и гнусной, назвала имя Эльзы Фрауэндинст – по ее словам, Эльза также была повинна в порче, насланной на лошадей караванщика. Несколько подмастерьев утверждали, что Агнесу не раз видели в обществе таинственного, облаченного в одно только черное незнакомца в шляпе с длинным пером.

Ну ничего, он вытянет из них всю правду, более того, они выдадут ему имена всех своих подельниц. И если кто-то из ведьм полагает, что ей ничего не угрожает, она рано радуется.

По крайней мере, на бургомистра Конрада Гельдриха можно было положиться. Крамер был знаком с этим богатым купцом и ревностным христианином еще со времен своего предыдущего приезда в Равенсбург, когда Гельдрих занимал пост городского судьи и не мешал инквизитору в поисках последних иудеев, повинных в ритуальном убийстве. Правда, Генриху не нравились ужимки этого купца, но во время текущего визита в Равенсбург именно благодаря Гельдриху он сможет уже завтра начать допрос – с применением пыток и без оных. Единственное, что Крамера смущало, – это требование бургомистра как можно скорее передать обвинения в городской суд. Расследование инквизитора требовало тщательности и времени, а Гельдрих хотел скорейшего вынесения приговора, чтобы в город вернулись мир и покой. И, к сожалению, главой городского суда на данный момент был именно Клаус Сунтхайм, человек добросердечный, снисходительный, изнеженный, а главное, благодаря своим торговым делам так или иначе связанный со всеми горожанами. Как бы то ни было, Генриху хотя бы удалось добиться того, что на предстоящих допросах с применением пыток, для которых в Равенсбурге использовалась дыба[89], задавать вопросы подозреваемым позволялось только ему самому и нотариусу. Городских советников же туда допустят только для наблюдения за процессом – в конце концов, цель Крамера и состояла в том, чтобы обучить представителей городских властей действенным методам допроса, чтобы в дальнейшем такие процессы могли проводить и светские судьи без вмешательства церкви.

Тем временем Генрих зашел в тень ветвей бука и, опустившись на траву перед узловатым стволом, вытянул ноги, не думая о том, что подобное поведение не пристало приору монастыря и папскому инквизитору. Но, во-первых, поблизости никого не было, во-вторых, Крамеру было все равно. Он никогда не беспокоился о том, что подумают о нем люди. Закрыв глаза, монах погрузился в дремоту. Последние несколько дней лишили его сил.

– Вот вы где, доктор Инститор!

Генрих испуганно вскинулся ото сна. Его нотариус поспешно направлялся к буку – Гремпер был куда моложе Крамера, и походка его была легка.

– Вы ведь помните, что сегодня вечером нас пригласили в «Осла» на праздничный ужин? – Нотариус остановился перед буком и с некоторым недоумением уставился на восседавшего на траве настоятеля.

– Как я мог забыть? – проворчал Генрих.