Фудзико возвращается в Японию.

Самой первой об этом узнала Андзю. Фудзико написала ей письмо, в котором просила ничего не сообщать Каору Он ведь приезжал без всякого предупреждения к ней в Бостон, вот и она тоже хочет сделать ему сюрприз.

Что было между ними, что они пообещали друг другу? Этого Андзю пока не знала. Она хотела встретиться с Фудзико до того, как та увидится с Каору. Андзю нужно было разузнать, какие у Фудзико виды на него.

Через два дня после возвращения Фудзико на родину Андзю пригласила ее на ланч во французский ресторан, где часто бывала. После долгого отсутствия Фудзико выглядела слегка похудевшей, в глазах читались уверенность и достоинство. С первого взгляда становилось ясно, что, в отличие от Андзю, научившейся в японском женском университете только учтивому соблюдению устоев, Фудзико побывала в совершенно другом мире. Андзю умела выражать себя исключительно на уровне эмоций. А Фудзико, напротив, подавляла в себе эмоции, она признавала логику и волю. Когда-то она хотела стать ветеринаром, но, завершив стажировку, сформулировала для себя четкие планы на будущее. Фудзико собиралась работать в ООН. Используя полученные знания и навыки, она хотела противостоять «макиавеллизму» Америки и прочих великих держав.

На родину Фудзико вернулась, чтобы пройти стажировку в Региональном отделе Японии и Южной Кореи Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев. До окончания университета оставалось несколько месяцев, но она уже набрала необходимые баллы и собиралась как можно скорее поучаствовать в экзаменах на вакантное место в ООН. Если она успешно пройдет конкурс и тем временем освободится вакансия, после окончания университета определится и ее место работы. Она выбрала путь гораздо сложнее, чем карьера чиновника в японском учреждении.

Андзю больше всего интересовал взгляд Фудзико на вопросы любви и брака. Думать о свадьбе пока рановато: и та и другая слишком молоды для этого, но, чтобы судить об идеальных любви и браке, нужно все же обладать реальным опытом. Случай с Амико приоткрыл Андзю подлинную суть семейных отношений родителей и пошатнул определенность ее представлений о браке и любви. Не переставая думать о проблемах дома Токива, Андзю решила обсудить волновавшую ее тему с Фудзико.

– Я не хочу жить, как обычная замужняя женщина.

– Когда я смотрю на мать, меня не покидает мысль, – соглашаясь с лаконичным ответом Фудзико, сказала Андзю, – что в обычном браке самое большое счастье в начале, а потом только и делаешь, что становишься все несчастнее. Мой отец тратит огромные деньги на любовниц, а мать раньше была по рукам и ногам связана домом и детьми, а теперь в одиночестве выращивает орхидеи. Можно подумать, что вся ее семейная жизнь сводилась лишь к тому, чтобы родить Токива наследника.

– Всегда смотришь на мать, правда? – подтвердила Фудзико. – Думаю, я не повторю путь моей матери. Мне бы хотелось найти свою работу, а не только быть помощницей мужа. Но тогда, наверное, я не смогу выйти замуж, как все, и жить обычной семейной жизнью. Мама всегда ездила с отцом, куда бы его ни направляли, но сможет ли ездить со мной тот, кто станет моим мужем? Впрочем, наверное, именно за такого человека я и выйду замуж.

– А за кого бы ты вышла?

– Ну… – Отвечая на вопрос Андзю, Фудзико призадумалась и продолжила с улыбкой: – За музыканта или за поэта. Ведь артисты и художники свободны ездить куда хотят.

Ее ответ звучал четко, будто был известен с самого начала. Андзю попробовала представить подходящего для Фудзико музыканта или поэта, и вдруг ее осенило. Уж не Каору ли та имела в виду?

– А в Бостоне ты никого подходящего не встретила? – Андзю попробовала коснуться отношений Фудзико с мужчинами в Америке.

– Ко мне приезжал Каору.

Это мы и так знаем. Вопрос в том, любила ли Фудзико еще кого-то помимо него.

– Да и парни из Гарварда тебе, наверное, проходу не давали.

Фудзико только улыбнулась:

– Нам всем приходилось много заниматься, не до того было.

– Но дружила ты, наверное, со многими? – Андзю попробовала зайти с другой стороны.

– Бойфренда у меня не было, но друзья-мужчины были. Дружила я и с геями. Вот только возлюбленного себе не нашла. А чем сейчас занимается Каору?

– Беспокоишься о нем?

Впервые за весь разговор Фудзико смутилась. Андзю деликатно не заметила ее смущения, но про себя решила устроить их встречу на свой лад.

– Мы два раза встречались в Америке, но в неудобное время и совсем недолго. Мы пообещали друг другу в следующий раз побыть вместе подольше, но Каору вернулся в Японию. Сказал, что бабушка умирает. Жаль. Он подбадривал меня, как сейчас помню его слова: «Теперь женщины определяют лицо эпохи, надеюсь, и у тебя получится».

– После возвращения сюда Каору много времени проводил с бабушкой.

– Он ведь заботливый, да?

– Думаю, он тоже хочет встретиться с тобой. Какой сюрприз мы ему приготовим?

– Может, нагрянуть к нему в университет?

– Интересно, удивится ли он? Наверное, меньше, чем ты.

Фудзико недоуменно посмотрела на Андзю, стараясь разгадать, что та имеет в виду. Андзю сказала, словно бы сама себе.

– Каору стал ужасным бабником. Будто напоказ старается. И чем только он занимался в этом Нью-Йорке?

Фудзико нахмурилась. Она хотела верить своим впечатлениям: Каору не показался ей таким.

– При тебе он стеснялся, прикидывался паинькой, а на самом-то деле ему все нипочем, довел себя до ручки.

Андзю старательно расписывала Фудзико образ неизвестного ей Каору, пытаясь зародить в ней предубеждение и недоверие к нему.

– Последнее время Каору пропадает у своей преподавательницы вокала. Отец покровительствует одной подающей надежды сопрано. Не хотелось бы рассказывать о позоре нашей семьи, но Каору, отец и эта певичка образовали любовный треугольник. Ужас, правда?

Услышав такое, Фудзико на несколько секунд лишилась дара речи, но тут же пришла в себя и спросила:

– А Каору тоже любит эту певицу?

В ответ Андзю обрушила на Фудзико шквал информации, призванной усилить ее подозрения. Да, он, наверное, считает любовь игрой; его и раньше-то трудно было понять, а сейчас так и совсем невозможно. До утра развлекается со своими дружками, и еще какими-то грязными делишками занимается…

Выражение лица Фудзико не изменилось, но она так часто моргала, что это выдавало ее смятение.

– Значит, он уже не такой, как прежде, – с легкой грустью сказала Фудзико, а Андзю со вздохом произнесла:

– Да, прежнего, честного, надежного Каору больше не существует, – и добавила: – Каору еще ни разу никто не бросал. Девушки так избаловали его, что он не научился любить. Он повзрослеет, только пережив несчастную любовь.

Самой Андзю, разумеется, было известно, что Каору не думает ни о ком, кроме Фудзико. Но Андзю понимала: смирись она с их любовью – и Каору будет все больше отдаляться от нее. Интуиция подсказывала: есть только один способ привязать к себе Каору – заставить его пережить несчастную любовь. И сделать это может только один человек – Фудзико. Андзю старательно копала рвы, чтобы разделить их сердца и тихо похоронить любовь Каору. Она знала, о чем думает Каору и что на сердце у Фудзико, но тьмы в ее душе не видел никто. Прячась за их спинами, она держала в руках кончики нитей, управляющих их отношениями.

– Андзю, а ты как считаешь? Может, мне лучше не встречаться с Каору?

– Каору, наверное, будет рад, но сама ты, боюсь, испытаешь горькое разочарование. Мне, как старшей сестре, хотелось бы, чтобы Каору хоть немного повзрослел.

По крайней мере, Андзю удалось заронить в Фудзико зерна сомнения. Но лицо Фудзико, как у игрока в покер, оставалось непроницаемым. Если бы она любила Каору, ее чувства должны были отразиться на лице. А что, если она никогда и не думала о Каору как о своем возлюбленном? Может быть, их любовь существовала только в фантазиях Каору и ревнивых предположениях Андзю? От этих мыслей Андзю стало жаль Каору.

Когда подали кофе и десерт, она набралась смелости и решила задать откровенный вопрос:

– Можно тебя спросить? А что ты думаешь о Каору? Ты хотела бы с ним встречаться?

Семь лет назад она уже спрашивала об этом. Тогда Фудзико ответила: он еще слишком мал для любви. Но теперь разница в возрасте сгладилась. Они давно не виделись и, наверное, могли бы свежим взглядом посмотреть друг на друга. Но примет ли Фудзико бабника Каору, каким его нарисовала Андзю?

– Неужели он успел забыть обо мне? – Фудзико будто разговаривала сама с собой, смотря вдаль. Теперь пришла очередь Андзю смутиться, и она ответила:

– Нет, он не мог забыть тебя.

– Знаешь, мне как-то страшновато становится, пожалуй, я последую твоему совету и не буду первая искать встречи с ним. Может, ты скажешь Каору, что я вернулась в Японию? Передай еще: Фудзико будет рада, если он помнит наше обещание.

Андзю попыталась разузнать, что это за обещание, но Фудзико только молча улыбнулась в ответ. Если речь о том, чтобы Фудзико пришла на концерт Каору, то о таком обещании Андзю было известно. Андзю уточнила у Фудзико, не о концерте ли идет речь, но та покачала головой:

– В Нью-Йорке мы еще кое-что пообещали друг другу. Извини, но это секрет.

Похоже, тщательно выстроенные Андзю планы несчастной любви Каору наткнулись на препятствие. Получается, их любовь зашла гораздо дальше, чем Андзю себе это представляла? Тайное обещание, которое они дали друг другу, сводило на нет любые интриги третьих лиц. Пока оно существует, их связь не разорвется. Неужели Фудзико разгадала планы Андзю и открыла ей свои козыри?

Значит, Фудзико поняла, какую тонкую работу проделала Андзю, чтобы разлучить ее с Каору. Карты Андзю были раскрыты, и она оказалась в невыгодном положении. Потушить огонь страсти Каору – непростая задача. Поэтому Андзю постаралась зародить сомнения в Фудзико. А в результате узнала об их связи, в которой нет места никому третьему. У Андзю оставалось единственное средство: быть верной своей любви, честно и открыто признаться в том, что стала соперницей. Чтобы преодолеть стыд от любви к младшему брату, ей нужно погрузиться в свой кровавый источник. У нее нет другого способа победить, кроме как отдаться чувствам, как когда-то, нарушив запреты семьи, сделали ее бабка и мать.

3.3

Наверное, из-за того, что он в пятницу ночью напился как свинья и вернулся домой только под утро, Каору проснулся во второй половине дня. Он ходил по дому в пижаме с бутылкой яблочного сока в руке и рассеянно смотрел на цветочную клумбу. Андзю спросила:

– Тебе что, делать нечего?

– А мы вчера ходили в зал Сирануи, бились с борцами низшего разряда, все тело болит, ничего делать не могу.

– Что за бред!

– Я победил одного придурка, сто тридцать килограммов весом.

– Да он в два раза тяжелее тебя! Как же это тебе удалось, интересно знать?

– А я его защекотал.

– Так это не по правилам.

– Мы поспорили. Нужно было победить, плевать как: хоть по правилам, хоть без. Проигравший неделю шестерит у победителя. А выигравший неделю жрет хлебалово сумоистов сколько влезет.

Каору пропадал в залах сумо, по ночам развлекался с Ханадой, и, наверное, поэтому речь его стала как у шпаны. Если не занять его чем-нибудь, он так и будет проводить дни в драках и спорах, играя в азартные игры и заключая пари. Пытаясь утихомирить свою злость, Каору увлекся тем, что ему было совершенно несвойственно. Андзю подумала: Каору подходит только одно – любить. И чем сложнее эта любовь, тем лучше.

– Может, погуляем, как раньше?

Каору догадался: Андзю предлагает погулять не просто так, и поплелся за ней, еле волоча свое ослабевшее тело.

Андзю направилась было в парк, где Каору часто играл сам с собой, но он остановил ее.

– Ты уже вырос из этого парка? – спросила Андзю, а Каору, со слабой улыбкой, сказал:

– Я недавно увидел тут мальчишку, который разговаривает со стеной, и как-то не по себе стало.

«Стена плача» в парке когда-то показала Каору полезные стороны одиночества, а теперь воспитывала его последователей.

Они обогнули парк, прошли мимо дома Фудзико и вышли к вокзалу. Андзю предложила:

– Давай съездим к реке.

– Ну давай.

И они сели на электричку.

Похоже, Каору с недавних пор перестал ездить к реке, чтобы разобраться в своих чувствах, перестал скучать по дому Нода.

– Ты что-то хотела мне сказать? – Каору решил поторопить Андзю, которая никак не могла начать разговор.

– Фудзико вернулась.

На зеленоватом, наверное от похмелья, лице Каору проступил румянец. Неужели и раньше упоминание ее имени имело такой живительный эффект?

– Когда она приехала? – Даже хриплый голос в одно мгновение приобрел певучее металлическое звучание.

– Четыре дня назад. Позавчера я встречалась с ней.

– У нее все в порядке?

– Да. Она просила передать тебе, что будет рада, если ты не забыл обещания, которое вы дали друг другу.

– Да? Она так сказала? Разве я мог забыть? Она хотела со мной встретиться? – Каору так светился от радости, что Андзю почувствовала себя преданной. Даже в детстве он очень редко проявлял свои чувства, но радость от новой встречи с Фудзико Каору и не пытался скрывать. Это так изумило Андзю, что она совсем забыла о своей ревности.

– А что вы с Фудзико пообещали друг другу в Нью-Йорке?

– Я не могу тебе сказать. Это секрет.

– Фудзико говорила то же самое. Каору! – окликнула его Андзю и пристально посмотрела ему в лицо.

Каору показалось, что ее взгляд, будто лиана, обвивает его, и он спросил:

– Почему у тебя такие грустные глаза?

Ресницы у Андзю задрожали, она отвела взгляд и посмотрела вдаль, на водонапорную башню. Теперь наступил черед Каору заглядывать ей в лицо. В ее глазах стояли слезы, нижние ресницы намокли.

– Что случилось? Я чем-то тебя обидел?

– Нет, мне просто взгрустнулось.

– Не надо грустить, если на то нет причин.

А причины были. Радость Каору печалила Андзю. Она сама себе была противна: как можно грустить, когда брату хорошо! Андзю пыталась объяснить, что с ней происходит, но нахлынувшие на нее чувства не признавали логических объяснений.

– Ты мой младший брат, но ты мне не родной. Поэтому и тяжело.

– Можно подумать, что раньше ты об этом не знала.

– Помнишь, перед твоей поездкой в Америку мы приходили сюда, на реку? С тех пор во мне что-то изменилось. Все из-за тебя. И дело не только во мне. Изменилась вся семья Токива.

– А что я такого сделал?

– От одного твоего присутствия все теряют рассудок – Андзю путалась в словах, она и корила его, и превозносила; ее смятение пугало Каору.

– Из-за меня? Я всех свожу с ума? То есть лучше, чтобы меня не было?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Без тебя мне плохо.

– Андзю, я не понимаю. Что мне делать? – На самом деле Каору наверняка догадывался, что хочет сказать Андзю. Знал он и почему Андзю не может говорить об этом прямо.

– Ты можешь делать все, что угодно. Я не стану тебя упрекать. Ты должен быть свободен. Никто не имеет права ограничивать тебя, ты не обязан подчиняться ничьим приказам.

– Ты хочешь сказать: освободись от дома Токива?

– Не только. Я хочу, чтобы ты был свободен и от всех соблазнов, и от всех любовниц.

«И от Фудзико… – хотела сказать Андзю, – свободен настолько, что мог бы полюбить как женщину свою старшую сестру». Вероятно, Каору разгадал мысли Андзю, или, может внутреннее чутье подсказало ему перевести разговор в другое русло.

– Хочешь, чтобы я стал инопланетянином? Да я всегда был как инопланетянин.

До его отъезда в Америку они приезжали к этой реке вдвоем, и Андзю влюбилась в Каору, что приводило ее в крайнее смятение. Но она изо всех сил пыталась оставаться ему старшей сестрой, не давая воли своей ревности к Фудзико. То чувство неловкости, которое возникло между ними, стало предвестником ее любви к младшему брату. Тогда победила нерешительность. Теперь бабушки уже нет в живых. Ни отец, ни мать не станут пускаться в рассуждения о любовной добродетели и морали. Узы дома Токива распались. Нерешительность ушла, осталась ненависть.

– Каору, я больше не считаю тебя своим младшим братом. Поэтому и ты меня… – Андзю решила продолжить признание, которое она не завершила в прошлый раз у реки. Но Каору тут же потянул Андзю за руки и сказал умоляюще:

– Прошу тебя. Оставайся мне старшей сестрой.

Он пытался предотвратить признание Андзю. А она с надеждой смотрела на него, ожидая объятий и поцелуев. Каору, должно быть, понимал, чего она от него хочет, но не пытался разбить невидимую стену, существовавшую между ними.

– Ты не поцелуешь меня? Как тогда, в аэропорту, в тот день, когда уезжал в Америку?

Андзю обхватила шею Каору и смотрела на него полным томления взглядом, не давая ему отвернуться.

– Дети смотрят. – Каору попытался отодвинуться от Андзю.

– Знаю. Ты не можешь жить без Фудзико. Но я тоже не могу жить без тебя. Не называй меня больше сестрой. Я не понимаю, кто я. Чем больше я думаю о том, что мне нельзя тебя любить, тем тяжелее мне становится. Я знаю, мои признания все испортят. Но я подумала: мне станет легче, если я откроюсь тебе.

Признание – вроде мгновенной лотереи: выигрыш выдается сразу. Андзю вздохнула, отвернулась от Каору и закрыла лицо руками. Наверняка сейчас ни у кого в мире нет такого потерянного выражения лица, как у нее, подумала она.

– Что я за дура. Ненавижу себя!

Замешательство Каору вмиг охладило ее возбуждение. Теперь Андзю, наверное, придется раскаиваться бесчисленное количество раз. Новых отношений не начать, пока чего-нибудь не разрушишь. Это действительно так, но бывает, старые отношения разрушаются, а ничего нового и не возникает.

– Могу догадаться, каково тебе сейчас, сестра, – сказал Каору в спину Андзю. Сказал грубо, явно намекая, что утешать он ее не собирается. – Я вернусь к тому, к чему должен вернуться. И когда это произойдет, мне хотелось бы, чтобы ты была рядом. В прошлом году на этом месте ты мне пообещала: если, превратившись опять в Каору Ноду, я останусь твоим младшим братом, тебе этого будет достаточно. И я тоже не хочу тебя терять. Не хочу, чтобы ты была несчастной в любви.

Каору не отвергал признания Андзю. Ей ничего не оставалось, как поверить ему. Каору медленно пошел по насыпи, Андзю смотрела ему в спину и думала: куда он должен вернуться? Когда это случится? Наверняка это зависело от Фудзико. Знает ли его избранница, средоточие всех его помыслов, всех движений души, как влияют на Каору каждое оброненное ею слово, каждый ее жест? Задумывалась ли Фудзико хоть раз о том, что ее вздох, ее «да» или «нет» определяют и будущее той женщины, которая любит Каору? Почему тот, кто любит, и тот, кого любят, находятся в таких неравных условиях? Андзю желала Каору свободы, а он с радостью подчинился бы Фудзико. Чем настойчивее его отвергали, тем глубже его засасывало болото.

– Почему? – немного в нос спросила Андзю, обращаясь к спине Каору. – Почему ты так любишь Фудзико?

– Не знаю, – ответил Каору. Но он не мог не знать. В своей затянувшейся зимней спячке Каору лелеял мысли о Фудзико потому, что она находилась в дальних краях, куда его переживания не долетали. Если бы они могли встречаться всегда, когда захочется, вне всяких сомнений, сейчас их любовь вызывала бы только улыбку. Если бы они жадно стремились насытиться друг другом, то и страсть их быстрее бы остыла. Старания Андзю помешать их любви, наоборот, продлевали ей жизнь.

– Я вышла бы за музыканта или поэта – вот что сказала Фудзико, – прошептала Андзю в спину Каору.

3.4

«Нельзя забыть то, что было», – говорила Андзю и рассказывала тебе истории любви. Да и у самой рассказчицы была своя история. Андзю не скрывала, как когда-то сходила с ума по собственному младшему брату. Ты смотрела на нее, и взгляд твой понемногу менялся.

Андзю выбрала ожидание. Она решила поверить, что в один прекрасный день непременно понадобится Каору. Ей опять оставалось только наблюдать, как отношения Каору и Фудзико становятся все ближе. Но ее ревность ослабла. Ей стало казаться, что признание, которое она сделала, приравняло ее к Фудзико. Три дня спустя Андзю написала Фудзико письмо. В нем она честно рассказала обо всем. Андзю не хотела обманывать Фудзико и написала как есть: «Я люблю Каору». А еще она добавила: «Но Каору фатально влюблен в тебя». Для Андзю это и правда была роковая любовь. Спрятав ревность подальше, Андзю заявила: «Я решила ждать, наблюдая за развитием вашей любви, – и закончила письмо словами: – Можете не обращать на меня внимания». Теперь их любви никто не препятствовал. Долгая зимняя спячка закончилась, и наконец пришла пора, когда они могли безоглядно любить друг друга. Каору мог в любое время встретиться с Фудзико. Все необходимые условия для любви сложились.

Но в их сердцах появилось какое-то несовпадение. То ли письмо Андзю вызвало у Фудзико лишнее беспокойство, то ли она стала осторожной, услышав о разгульной донжуанской жизни Каору. Так или иначе, он потерял ее доверие.

Узнав о возвращении Фудзико на родину, Каору не поспешил встретиться с ней. У него было необычайно развито чувство долга в отношении семьи, он первым бросался друзьям на помощь, жертвуя ради них чем угодно, но с Фудзико он почему-то становился медлительным и нерешительным. Он отважно брался за дело и не терялся ни перед якудза, ни перед грязным вымогателем, но рядом с Фудзико у него все валилось из рук, он чувствовал себя закованным в кандалы. Ему потребовалась неделя, чтобы решиться на встречу с ней.

Он ждал в кафе неподалеку, пока она закончит работу; увидев ее через окно, он пошел за ней следом, издалека любуясь ее затылком и икрами. Наверное, Фудзико почувствовала его взгляд: она коснулась рукой затылка, оглянулась, на мгновение улыбнулась Каору, но ничего не сказала и продолжила путь, приведя Каору к платформе метро. Ему казалось: стоит броситься за ней – и она убежит, поэтому он постепенно сокращал дистанцию. Купив билет, Каору продолжил преследование, при этом чуть не опоздал на поезд. В вагоне почти не осталось сидячих мест, Фудзико смотрела на Каору, стоявшего справа от двери, и во взгляде ее было что-то суровое. Каору приблизился осторожно, будто хотел задобрить капризного ребенка, встал слева от двери и посмотрел на отражение Фудзико в темном стекле напротив. Она не откликнулась на его взгляд. В молчании они проехали две станции, и перед тем, как пассажиры направились к выходу, Фудзико прошептала Каору:

– Что ты за человек!

Каору искоса пытался прочитать по выражению ее лица, на что она сердится, как будто там был написан ответ.

– Ты мне, наверное, не поверишь, но я хотел сразу вернуться в Нью-Йорк.

– А чем ты занимался, оставив меня в одиночестве?

Наблюдал за участью женщин, преданных в любви… Что еще он мог сказать? Он мог бы вернуться в Нью-Йорк в любое время, если бы захотел, но он этого не сделал. Чтобы удержать Фудзико, ему надо было хотя бы звонить ей и разговаривать по телефону, но что может быть сложнее, чем дозвониться до женского общежития? Или там постоянно занято, или дозвонишься – но Фудзико нет, а передать ей он ничего толком не мог. Каору и писал-то ей всего три раза: отправил письмо, где кратко рассказывал о событиях в семье, и пару открыток со стихами.

Его стеснительность росла и вскоре переросла в безразличие, сопоставимое с хладнокровием Фудзико. В глубине души он даже ненавидел Фудзико, поставившую любовь под строгий самоконтроль. У него была слабая надежда: если он хоть немного симпатичен ей, то она найдет способ связаться с ним, раз ему пришлось внезапно вернуться в Токио. Но от Фудзико не приходило пламенных писем, и короткие объятия на вокзале Пенн-стейшн в Нью-Йорке стали казаться далеким прошлым. Конечно, Каору не забыл ни этих объятий, ни касания щеки Фудзико. Но мягкие, сладкие воспоминания тут же сменялись тревогой, приводившей Каору в отчаяние. Однажды он испытал наивысшее счастье, а теперь был вынужден столкнуться с неприятием и забвением. Страстно желая новой встречи с Фудзико, он боялся, что будет отвергнут.

– Ты ненавидишь меня?

Фудзико молча кивнула. Но ее ненависть была для него приятнее, чем стандартно-вежливое отношение. Раз ненавидит – значит, ждет чего-то. Он понял, что Фудзико тоже неотступно ждала от него вестей. Выяснилось, что самая важная открытка, в которой Каору вверил свою любовь строкам стихов, к несчастью, до Фудзико не дошла. Неужели даже почта была против них? Теперь Каору раскаивался в своем упрямстве. Он спешил заполнить возникшие пробелы.

– Давай погуляем?

Он жаждал ее, но это было невозможно – слишком много времени прошло с тех пор. Стрелки часов вновь замерли на том мгновении, когда Каору поджидал Фудзико на территории университета в Бостоне.

– Нет. Тебе и без меня, наверное, есть куда пойти.

Пассажиры, входившие в вагон, разделили их, и разговор прервался. На следующей станции Фудзико вышла из поезда, а Каору опять пустился вдогонку за ней. Похоже, Фудзико ненавидела его за что-то такое, о чем он и не догадывался.

– Давай поговорим в спокойной обстановке, – попросил Каору, остановил Фудзико и завел ее в пивную, расположенную в подвале обшарпанного здания. Смех и крики посетителей, сидевших в глубине зала за большим столом, усиливались акустикой каменных стен; приходилось напрягаться, чтобы услышать друг друга, и они старались говорить, используя паузы между взрывами чужого веселья.

– Ты всегда появляешься внезапно, приводишь в смятение и исчезаешь. Типичная для тебя манера поведения, разве не так?

Неужели он действительно привел Фудзико в смятение? Он-то думал, что она никогда не теряет выдержки. Стрелы пылких чувств, выпущенные Каору, нарушили душевное равновесие Фудзико. Суровые упреки, которые она обрушивала на Каору, вопреки ее намерениям приводили его в наилучшее расположение духа.

– Я беспокоился, думал: ты считаешь, я отдалился от тебя.

– Неужели я когда-нибудь давала тебе повод так думать?

Он не мог ответить ни да, ни нет. Может быть, ему удалось разгадать, что скрывалось за непроницаемой маской Фудзико, не выставлявшей своих чувств напоказ?

– Когда ты уехал, я задумалась о своем будущем. Может быть, я ревную тебя к твоей непредсказуемости. Ты ведь будешь болтаться по миру, сколько тебе вздумается. Когда мне захочется побыть с тобой, ты отправишься в какую-нибудь даль, когда привыкну жить без тебя, неожиданно вернешься.

Да, Фудзико рисовала исключительно мрачные картины их будущего.

– Я готов приехать к тебе куда угодно, где бы ты ни была. – Каору забрасывал Фудзико словами, призванными свидетельствовать о его верности, но они звучали так легкомысленно, что ему делалось стыдно. Да и Фудзико уже не верила его словам.

– Это не может продлиться вечно. Ни ты, ни я не знаем, когда отправимся в те края, где не услышишь голос друг друга. Однажды мы поймем, что живем в абсолютно разных мирах. Мы уже начали двигаться в противоположных направлениях. Я не знаю, где ты живешь, и не могу представить себе, что у тебя за жизнь.

Он впервые слышал от Фудзико столь мрачные слова. Даже голос ее звучал глухо, низко.

– Пусть так, но мы возвращаемся в одно и то же прошлое. Пока живо наше обещание.

– Прошлое застывает. А мы движемся. Даже находясь в одном месте, как сейчас, мы видим разные вещи. Произносим одни слова, а понимаем их по-разному. Идем навстречу друг другу, а проходим мимо.

Каору никогда еще не видел Фудзико в таком мрачном настроении; похоже, ее раздражали суждения Каору, и казалось, ее что-то подгоняет. Фудзико заглядывала в будущее на шаг дальше, чем он, и взывала к чему-то. А Каору все еще мечтал забыться в ее объятиях, мечтал о том, чтобы время остановилось. Он тосковал по наивысшему пределу счастья, которое доступно любящим и которого он пока не испытал. Эта тоска делала его нерешительным, и она же заставляла его мысли, подобно перелетным птицам, лететь к Фудзико.

Но Фудзико отвергала сладкие надежды Каору. Она осуждала его, и это было очевидно. В промежутках между непристойным гоготом пивной он пытался донести до нее слова, которые позволили бы ему приблизиться к ее мятущемуся сердцу.

– Я такой же, как и прежде. И ничего не решил по поводу будущего. Все время нахожусь в подвешенном состоянии. Скажи мне, Фудзико, можно ли мне любить тебя? От твоего ответа зависит моя жизнь. Я должен жить ради кого-то, иначе я стану бездельником, который мешает всем.

– И скольких женщин ты обольстил этими песнями?

От неожиданных слов Фудзико Каору потерял дар речи. Неужели, сам того не осознавая, он вел себя предосудительно? Нет. наверняка Фудзико ошибается. Но чем объяснить эту ошибку?

– Должно быть, есть кто-то еще, достойный твоей любви.

Фудзико бежит от себя самой?! Он не представлял, кого она имеет в виду, но испытывал угрызения совести. Между ними встал кто-то третий. И не один. Фудзико уже знала о том, что Андзю любит Каору. Она слышала от Андзю и об оперной певице, и о толпах девиц, вьющихся вокруг него. А еще, хотя Фудзико и не догадывалась об этом, в глубинах подсознания Каору жила его покойная мать. Но сейчас Каору видел только Фудзико, чувствовал только ее.

– Кого же мне любить, кроме той, что сейчас передо мной? – Его голос взорвал внезапно наступившую в пивной тишину, так что его услышали даже за большим столом. Не желая того, он стал центром внимания. Гоготавший громче всех красномордый дядька в пьяном угаре зааплодировал Каору. Фудзико порывалась было что-то сказать, но осеклась и превратилась в печальную статую.

– Идем отсюда.

Фудзико молча встала и вышла на улицу. Пока Каору расплачивался, в его адрес неслись насмешки:

– Не дрейфь, аристократ!

– Смейтесь, пока силы есть, – буркнул Каору и вышел из пивной, но Фудзико нигде не было. «Куда она повернула: направо или налево?» – искал ее спину Каору. Сначала он бросился налево. Каору спешил: если он сейчас не найдет ее, случится непоправимое. Пробежав расстояние, достаточное, чтобы непременно догнать Фудзико, Каору развернулся. Если она шла в противоположном направлении, то получалось, что это Каору убегает от нее. Он побежал еще быстрее, надеясь, что Фудзико остановилась и ждет его…

Каору остался один на Гиндзе, улице, где царит безразличие.

Он стоял, прислонившись спиной к стене здания, и смотрел на грозовые облака, утирая пот со лба. Чувство, что тебя бросили… Каору сейчас на собственном опыте переживал то, что, наверное, переживала Фудзико в Америке. Он ведь тогда тоже молча взял и исчез, не разъясняя причин. Такое исчезновение не могло не обидеть Фудзико. Слишком поздно он это понял. Опьяненный желанием приблизиться к Фудзико, Каору даже не представлял, как она была одинока. Он скрежетал зубами, злясь на себя – не заметившего за бесстрастным лицом Фудзико ее беззащитности. Значит, Фудзико отомстила ему.

3.5

Объятия, которыми они обменялись на вокзале Пенн-стейшн в Нью-Йорке, скрепили их договор: желать и стремиться друг к другу. Но этот же договор стал источником страданий.

Боль проникает в тело глубже любого из лекарств. Страдания разрывают сердце человека гораздо сильнее, чем любовное томление. Но в самой глубине сердца Каору скрывалась Фудзико.

Сколько всего времени он потратил на мысли о Фудзико? Не было ни дня, чтобы он не повторял ее имя, мысли о ней были как глоток воды. Иногда он погружался в грезы о Фудзико, когда смотрел какой-нибудь фильм, и переиначивал сюжет на свой лад. Каору общался с придуманным образом Фудзико и поэтому не испытывал страданий. А появись они, любовное томление их бы развеяло. Но жизнь среди иллюзий сделала его нерешительным. Теперь он метался между ненавистью к Фудзико и стыдом перед ней. Иногда ему казалось, что гораздо проще было бы изгнать ее из своих фантазий. Но он не мог замазать ее имя черной краской.

«Подумаешь – никогда не увижу ее; я и не люблю ее больше, и не нужна она мне», – уговаривал себя Каору. Тогда перед ним появлялась белоснежная стена. Он не слышал голоса Андзю, не видел улыбки Ёсино. Будущее без Фудзико казалось листом белой бумаги, на котором ничего не было…

Через три дня после того, как они разминулись, Каору пришло заказное письмо от Фудзико. Он сам только что отправил ей короткое письмо. Даже их мысли, выраженные на бумаге, летели друг другу навстречу, не пересекаясь.

Опасаясь, что Фудзико неправильно поймет его, Каору целых пять раз переписывал письмо. Он убрал все лишнее, кроме:



Хотел бы украсть твое сердце, но мне неизвестно, где оно. Шпион растерян, и в голове у него – пустота.



Он аккуратно переписал это на почтовую бумагу и поспешил бросить в ящик, прежде чем его одолеют сомнения. Вернувшись к себе в комнату, он перечитал текст и, как и предполагал, стал раскаиваться. Его письмо выглядело как насмешка над собой, а Фудзико, наверное, не испытывает к нему ни капли сочувствия.

Вечером того же дня Каору пришло письмо от Фудзико, разминувшееся с его письмом.

Раскаяние еще не угасло в нем, Каору держал в руке письмо, в котором, наверное, говорилось о том, что чувствует Фудзико. Никогда раньше несколько листков бумаги не вызывали у него такой тревоги. В конверте лежал приговор Каору, определявший его будущее, и, чтобы распечатать его, требовалась смелость. Он помылся, выпил пива для храбрости, заперся в своей комнате, сделал глубокий вдох и открыл конверт.



Ты, наверное, сейчас растерян. Я жалею, что мне не удалось объяснить, что я думаю, и раскаиваюсь, что внезапно исчезла. Понимаешь, я почувствовала себя запутавшейся. Мои слова звучат как издевка, и ты, скорее всего, возненавидишь меня.

Я сохранила все твои письма, но я уже не помню, что писала тебе. Мы с тобой изменились, и нам нужно искать новые слова, чтобы достучаться до сердца друг друга.

Ты сказал: «Кого же мне любить, кроме той, что сейчас передо мной?» – и эти слова не дают мне покоя. Я не знала, отвечать тебе на этот вопрос или нет. Мне приятно, что ты меня любишь. Но я еще не привыкла быть любимой. Наверное, и ты тоже. Подтверждением тому – твое безразличие к любви Андзю. Она честно рассказала мне обо всем. О том, что хочет любить тебя, преступив родственные узы брата и сестры. Я не могу не уважать силу ее любви.

Если я скажу: давай останемся добрыми друзьями, это, наверное, несколько огорчит тебя, но, пожалуйста, прости меня. Время, которое мы провели вместе, было столь недолгим, что его можно измерить секундомером. Друзьям, чтобы вместе что-то делать, нет нужды стесняться и бояться друг друга. Конечно, обещание, которое мы дали друг другу в Нью-Йорке, остается в силе. Я не хочу становиться твоим врагом.

Я не прощаюсь, потому что при новой встрече хочу по-дружески общаться с тобой. Я отдаю тебе себя такую, какой была в свое лучшее время.

Фудзико.



Прочитав письмо, Каору сразу положил его обратно в конверт и сунул вглубь стола. В голове у него было пусто, как он и писал в своем письме. Прошел час, он вытащил из стола и перечитал упрятанное в стол послание Фудзико, но от этого его содержание не изменилось. С каждым прочитанным словом ему становилось тяжелее дышать. Жестокое письмо душило в Каору чувства, которые принадлежали только Фудзико. Да еще почерк был ровным, а текст – связным. Что оно могло вызывать, кроме злости и мучений? Может быть, ему надо быть благодарным за то, что она не полностью разрывает отношения, а предлагает остаться друзьями? В письме не было ни капли ревности – железное доказательство того, что Фудзико не потеряла голову от любви к Каору. Или надо не выискивать эти убийственные доказательства, а скромно радоваться тому, что обещание, данное в Нью-Йорке, живо?

Сидеть, закрывшись в комнате наедине с письмом, означало разжигать в себе ненависть к Фудзико. Каору выскочил из комнаты, чтобы убежать и от письма, и от собственной ненависти. Но пока он с бледным лицом бесцельно бродил по улицам, слова Фудзико продолжали преследовать его.

Письмо было ящиком Пандоры. Каким счастливцем он был, когда держал в руках нераспечатанный конверт, надеясь увидеть в нем прощение грехов и сладкое искушение! А открыв конверт, он пришел в полное отчаяние и готов был повеситься из-за того, что лишь несколько часов назад пребывал в радостном ожидании.

Незаметно для себя он оказался перед «стеной плача» в парке. Давно бы пора вырасти из нее, но он снова бессознательно вернулся в детство, на десять лет назад. На «стене плача», когда-то таившей в своей глубине слышные лишь Каору слова утешения и примирения с жизнью, кто-то написал, желая, наверное, похоронить память о девчонке, которая его бросила:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ХИРОМИ ЦУДЗИ ИЗ 7-ГО «Б» КЛАССА.

Внезапно Каору принял решение. Он вернулся к себе в комнату, взял со стола письмо Фудзико, порвал его, запихал обрывки в карман, опять пришел в парк и выбросил клочки в мусорный ящик Так или иначе, что-то закончилось, и он хотел провести обряд похорон. У злости и ненависти, вылетевших из ящика Пандоры, пока не было формы. А то неуловимое, что не имеет формы, сразу не похоронишь. Когда-нибудь зревшие в Каору злость и ненависть превратятся в поступки и слова, их можно будет потрогать, увидеть, почувствовать, как боль. Только тогда ему удастся их похоронить. Сейчас же он мог похоронить лишь ящик Пандоры.

Каору хотел забыться во сне, но ему не спалось. Он решил почитать книгу, но видел только пробелы, которые моментально заполнялись словами из выброшенного письма.

Под утро он внезапно вспомнил ощущение рваной бумаги в кончиках пальцев. То ли ему не хватало уверенности, то ли бумага была слишком плотная, но ему приходилось приложить усилия, чтобы разорвать ее. А может, это сопротивлялась сама Фудзико: смотри не разорви меня. Он рвал всего лишь бумагу, а не одежду Фудзико, не ее кожу. Но галлюцинация, рождавшаяся под утро, казалась отчаянно реальной. За Нэмуригаокой начинало светать. Каору можно было принять за лунатика, когда он вернулся к мусорке в парке. Отбрасывая в сторону пакеты от гамбургеров и банки из-под кока-колы, он пытался найти все до единого кусочки письма, оказавшиеся на самом дне. Бумага намокла от ночной росы и на ощупь стала напоминать кожу Фудзико. Он сложил порванную кожу в нагрудный карман пижамы и под подозрительными взглядами прохожих, выгуливавших собак, бегом вернулся домой.

Он разложил собранные клочки на простыне и попытался восстановить послание Фудзико. Он так увлекся этим занятием, что избавился от злости и ненависти и пришел, можно сказать, в благостное расположение духа.

На разорванных кусочках кожи виднелись пятна от кетчупа и кока-колы, даже больно становилось. Приступив к операции по восстановлению тканей с помощью скотча, он, как ни странно, почувствовал удовлетворение. В плавном почерке Фудзико появились неровности, текст начал хромать. В нем проступила неуверенность, которую он не заметил, когда читал письмо впервые. Дочитав письмо, Каору будто приклеился к последней фразе – к голове прилила кровь, он видел в этой фразе доброту Фудзико, которую она по неосторожности не сумела скрыть: «Я отдаю тебе себя такую, какой была в свое лучшее время».

Слова, написанные, чтобы перечеркнуть всё, сказанное до этого. Вне всяких сомнений, Фудзико вложила в эту фразу все свои чувства. Если Каору вместо благодарности возненавидит ее, он совершит ошибку, и его с Фудзико отношения закончатся. Изначально они просто не сумели понять друг друга. Фудзико вовсе не хотела расставаться с Каору. Она придумала, как сделать так, чтобы никого не обидеть. Она заботилась об Андзю и подавляла собственные чувства, надеясь на понимание Каору. В результате она приняла наилучшее решение и написала ему. Каору наконец понял это, и ему стало стыдно за свою незрелость: он-то спешил поскорее получить удовольствие и наслаждение.

Восстанавливая разорванное письмо, Каору осознал: детство любви закончилось. Теперь он должен потрудиться – сменить ненависть на сострадание, вырастить надежду из разочарования, превратить ревность в заботу и эти усилия назвать любовью. Если у него не получится, тогда Фудзико точно сбежит от него на край света. До сих пор Каору любил придуманную Фудзико. В недосягаемый образ Фудзико он вкладывал свои слова, вдыхал свои желания, во сне придавал ему форму. Он не мог по-другому. Хватит ли у него сил все изменить?

Пока любовь Каору нельзя назвать несчастной. Ключ от любовного треугольника перешел от Андзю в руки Фудзико. Еще до того, как заняться дипломатией в качестве сотрудника ООН, она стала умелым психологом. Она сдерживала свои чувства и читала чувства других, успокаивала гнев, лечила печаль… Работа, непосильная для высококвалифицированных военных и административных работников, для нее не представляла труда. По сравнению с Фудзико Каору и Андзю казались неопытными шпионами.

4

4.1

Каору решил не предпринимать решительных действий, а сначала стать мужчиной, достойным внимания Фудзико. Не гнаться за удовольствием и наслаждением, а завоевать ее уважение. Проще всего было для начала исполнить обещание, которое они дали друг другу в детстве. Его тенор стал стабильным. Именно сейчас, когда его голос приобрел силу и гибкость, он хотел пригласить ее на концерт и постараться, чтобы от его пения у нее пульсировало в висках. Он хотел вложить в свой голос все, что чувствовал, проникнуть в сознание Фудзико, возбудить ее.

Когда у него появилась эта идея, он решил посоветоваться с Ёсино Хосокавой.

– Я хотел бы выступить на сцене.

– Ну так выступай. Были бы деньги, любой концерт можно организовать, – бросила она и вдруг посмотрела на него необычно серьезно. – Ты ведь берешь «ми» во второй октаве? Я давно думала, из тебя может получиться контртенор.

Ему и в голову не приходило петь фальцетом, но Ёсино никогда не подводила интуиция.

– Ты ведь иногда пародируешь Марию Каллас. Я недавно услышала, как ты поешь арию из «Сомнамбулы», и поразилась. Прямо колдовство какое-то! Может, разучишь? Если ты позанимаешься, спокойно сможешь петь в диапазоне меццо-сопрано. Нужно только поработать над фальцетом, подняться на кварту выше. Ты еще молод, решайся: пан или пропал. Попробуй петь совсем другим голосом. Только у тебя это может получиться.

Совсем другим голосом… Наверное, это идеальный шанс начать все с нуля. Послушать Ёсино, так ничего не может быть проще. Но в ее словах полной гарантии не было.

Пан или пропал… Значит – лотерея. Предшественники контртеноров кастраты тоже появлялись в результате лотереи. Они сохраняли мальчишеский дискант, тренировали легкие, развивали диафрагму, а для того, чтобы придать особенную яркость хрупким высоким нотам, их лишали яичек еще до того, как у них начинал ломаться голос. Именно такая лотерея: пан или пропал – рождала неземной голос. Дальнейшая карьера зависела от таланта мальчика и приложенных им усилий, но многие из тех, кто лишался яичек, теряли голос и погибали для сцены. Да и вообще, каждый пятый умирал во время операции.

– А если у меня не получится?

– Ничего страшного. Я же не предлагаю тебя кастрировать. Твой драгоценный инструмент так и будет болтаться между ног, а займешься ты исключительно своим голосом. Правда, снова тенором или баритоном ты можешь и не стать. Опять же стать тенором рискованнее, чем баритоном. А контртенором – еще рискованнее, чем тенором. Но если все получится, ты будешь сводить с ума не только земных женщин, но и богиню судьбы. Такой голос переворачивает жизнь его обладателя, и тебе следует быть готовым к этому. Если до того, как начнешь сводить баб с ума, свихнешься сам, то потеряешь все.

Пусть из него и не собирались делать кастрата, все равно стать контртенором или нет – это рискованная лотерея. Тем легче Каору попался на ее удочку. Он быстро принял решение.

Начались занятия, задачей которых было спрятать голос в глубине горла и вытянуть новый, таящийся в голосовых связках. Вернувшийся на некоторое время в Японию из Европы профессиональный контртенор согласился пересмотреть свой напряженный график и дать несколько уроков Каору.



У Каору, теперь появилась цель, и он изменился. Когда его впервые привели в этот дом, он должен был петь, чтобы добиться расположения семьи Токива. На этот раз петь нужно было, чтобы удержать Фудзико.

– Ёсино Хосокава была, пожалуй, вполне заурядной женщиной, но отменным преподавателем, – сказала тебе Андзю.

За короткое время занятий и разминки голосовых связок недовольный, немного гнусавый голос Каору внезапно превратился в голос, будто принадлежащий другим мирам. Он был поразительно ярким и сверкающим, как лучи прожекторов. Казалось, даже лицо Каору сияет ослепительным светом. С таким голосом можно было выступать в ролях героев древности и мифологических персонажей. Более того, владея широким диапазоном, свободно переходя от баритона к меццо-сопрано, он мог исполнять любые партии баритона, тенора и контртенора. Что бы он ни пел, его было слышно в радиусе двух кварталов.

– Тебе наверное, хочется послушать, как пел твой папа. Я знала, что ты захочешь, вот и подготовилась заранее. – Андзю улыбнулась, позвала служанку и крикнула ей: – Принеси записи Каору.

Через три минуты перед тобой лежал компакт-диск, на обложке которого значилось «Каору Нода. Дебютный концерт». Ты сразу обратила внимание: никакого упоминания фамилии Токива.

– Когда Каору-сан вернул себе фамилию Нода?

– Начиная с этого концерта. Каору стал опять Каору Нодой. Он сам решил для себя, оставив официально фамилию Токива, выступать на концертах как Каору Нода. Наверное, когда он пел, ему хотелось быть Нодой, сыном Куродо, носившегося по столице вместе с музыкой. Ну да это не важно, лучше послушай, каким голосом пел твой отец.

Подгоняемая Андзю, ты поставила диск. Голос, звучавший под аккомпанемент фортепиано, ерошил твой затылок, теплым дыханием щекотал уши. Тебе сложно было сразу поверить, что это папин голос. Высокие ноты, мягкие, но с металлом внутри, превращались в дуновение шелка, и в то же время казалось, они пронзают барабанные перепонки. Благодаря специальным упражнениям для развития фальцета Каору смог восстановить тот высокий детский голос, который он потерял при ломке. Вот уж действительно голос вне времени и пространства. По диапазону он соответствовал меццо-сопрано, но в низких нотах совсем не было мутноватого звучания, характерного для женских голосов, не было и детской неуверенности и невнятности, он обладал жесткой ясностью металлической флейты. Голос неземной женщины. Или не женщины, а птицы? Ты представила, что Каору-сан превратил себя в птицу, способную голосом передавать любые оттенки чувства.

– Похоже, ты поражена, да? Все пришедшие на концерт слушали Каору, не веря собственным ушам.

– Даже не знаю, что сказать. Как будто слушаю, как сама пою в ванной.

– Ничего удивительного: голоса родителей и детей похожи.

– Но не отца и дочери. Как ему удается петь моим голосом? Да еще задолго до моего рождения!

Вообще-то говоря, твоя мама тоже была околдована этим голосом. Именно благодаря ему она полюбила Каору и родила ребенка. Иначе говоря, ты дочь этого голоса.

– Развивая в себе фальцет, Каору стремился попасть в другой мир. Контртеноров не очень много. В этом смысле Каору был избранным. Он мог стать и тенором и баритоном, но намеренно отказался от этого и запел голосом неземной женщины.

– А почему Каору-сан пел фальцетом? Почему он не мог петь своим настоящим голосом?

– Здесь уже ничего не поделаешь, раз у него были такие специфические связки. Ты не могла принять слишком высокий голос отца. Даже думала: отцу подошел бы более спокойный баритон. Несомненно, есть среди слушателей и те, у кого на душе становится светло от прозрачного звучания его голоса. Но ты не могла избавиться от чувства неловкости, будто слушаешь свою собственную запись.

– Если бы ты побывала на том концерте, у тебя не возникло бы подобных сомнений. Весь зал – четыреста человек – стоя аплодировал ему. И отец, и мать, и даже Мамору – все пришли в восторг. Кумоторияма, одетый в юката,[10] выкрикивал имя Каору. Контртенору Каору Ноде с самого первого концерта был обеспечен успех.

– А что Фудзико?

– Конечно, она пришла. Ведь этот концерт устраивался ради нее. Каору поставил на этот концерт всё. Фудзико убежала от него – и силой своего голоса, звучащего словно из другого мира, он хотел расшевелить ее страсть, разбудить в ней ответные чувства и привязать ее к себе.



Голос рождается вследствие вибрации двух сходящихся под углом голосовых связок.

Но рядом с нотой соль лежит граница между грудным голосом и фальцетом. Для извлечения нот выше соль надо поменять подачу голоса. При этом следует быть очень внимательным к движению воздушной струи через связки, иначе рискуешь повредить их потоком воздуха, который посылаешь из легких. Надо научиться сначала легко менять подачу, а потом направлять рожденный связками голос в затылок Если при этом добиться резонанса в нёбе, черепной коробке и носовых полостях, появится четкий, прямой звук, напоминающий звучание духовых инструментов. А чтобы обогатить основной тон обертонами, звучащими октавой ниже, и добиться красивых оттенков тембра, нужно опереть на диафрагму звук, срезонировавший в черепе.

Так фальцет выше ноты соль приобретает глубину. Но это диапазон тенора. В звучании тенора слышен мужской, природный голос. А контртенор стремится стать выше еще на октаву, он должен избегать мужского звука.

Мощный фальцет… Чтобы его достичь, необходимо произвести две противоречащие друг другу операции. Природный голос Каору постоянно пытался взбунтоваться против пения фальцетом. После ломки голоса связки стали толстыми и длинными, превратились в музыкальный инструмент другого тембра, звучащий октавой ниже. Петь фальцетом было для Каору почти то же самое, что играть на тубе фанфары трубы, на фаготе – мелодию гобоя, на виолончели – каденцу скрипки. При извлечении низких звуков приходилось старательно сдерживать связками свой природный голос, чтобы он не вырвался наружу.

Фальцет сам по себе не обладает большой силой. Если слишком напрягаться, можно сорвать голос. Нельзя грубо смыкать находящиеся друг напротив друга связки, нужно приоткрывать их осторожно, будто кружевную занавесь, давая легкому ветерку проникнуть сквозь голосовую щель. Нельзя форсировать голос, нужно встречать его в себе. На этой стадии высокие ноты пока слабы и ненадежны. Чтобы превратить неуверенный фальцет, который того и гляди сдует порывом ветра, в сильный голос, пронзающий барабанные перепонки, нужно в совершенстве владеть легкими, мышцами живота, диафрагмы, грудной клетки, носовой полостью, нёбом, языком, зубами, губами.

Заставляя слабый фальцет резонировать в черепной коробке, его преобразуют в чистый, металлический звук и одновременно возвращают этот звук в грудную клетку, усиливая его. Подобно тому как нестройный звук, образующийся на выдохе от вибрации губ, пробежав по металлической трубе, вылетает из раструба ярким звуком фанфар.

Конечно, трубы не разговаривают. Не могут окликнуть Фудзико по имени. Но голос, рожденный связками Каору, усилившийся в его черепной коробке и грудной клетке, вместе со стихами вылетает вовне. Двигая губами, прерывая дыхание, закручивая язык, раздувая ноздри, он соединяет гласные и согласные звуки, подстраивает мелодию к стихам.

Пение фальцетом вносило в стихи мольбу и страсть, невыразимую обычным голосом.

Каору увлекся совершенствованием своего голоса. Он стремился воспитать в своем теле женщину, не принадлежащую этому миру, вдохнуть в свои голосовые связки душу женщины-призрака. Это чем-то напоминало состязание с Фудзико, иногда оно заставляло его нервничать и торопиться, иногда казалось прекрасной мечтой. Он чувствовал вибрацию в висках от долгожданных высоких нот, и это было для него моментом наивысшего счастья; а допуская фальшивые ноты, не сумев справиться со своим природным голосом, он щелкал языком от досады – словом, он радовался и печалился каждому звуку, каждому вздоху. Ежедневные уроки, стремление обрести идеальный голос – все это служило одной цели: догнать убежавшую от него Фудзико.

Единственное средство, способное расшевелить ее чувства, – голос. Он изменит свой голос и даст жизнь новому Каору, не такому, как прежде. Этот новый Каору догонит Фудзико и начнет с ней все заново. Доведя до совершенства свой капризный фальцет, Каору вновь получит право любить Фудзико.

Фудзико старалась полностью реализовать свой интеллектуальный потенциал на политическом поприще, выполнить свой долг перед будущим. Есть только один способ быть достойным ее: заставить звучать данный ему природой голос максимально красиво. Прирожденный певец, Каору считал это своим долгом.



Даже при идеальных природных данных требуется минимум два года подготовки, – так говорил преподаватель-контртенор, но Каору развил сильнейший фальцет менее чем за год. Ему едва минуло двадцать, когда он добился блестящих результатов. Гарантия еще лет на двадцать, не меньше.

За это время Фудзико успешно сдала экзамены на получение должности в ООН, закончила университет и начала работать в штате Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев, где вечно не хватало сотрудников. Но Фудзико и Каору, даже находясь почти рядом, видели разное. Им следовало бы пристально всмотреться друг в друга или, пройдя мимо, обязательно оглянуться. Чтобы вернуть такие отношения, у Каору осталось только одно средство – петь.

4.2

Он составил программу своего концерта из оперных арий Генделя и Глюка, песен Тости и своего родного отца Куродо Ноды, а также включил отрывки из последнего отцовского произведения «Песнь мертвым». Поначалу публика не возлагала особых надежд на никому не известного контртенора, но после второго номера программы, арии Юлия Цезаря, все поняли, что присутствуют при рождении новой звезды. Когда Каору исполнил последнее произведение Куродо Ноды, его встретили шквал аплодисментов и слезы восхищения. Каору трижды спел на бис, но его не отпускали, и он выходил на сцену тринадцать раз. В гримерке толпились фанатки группы, которую он организовал подростком, и университетские однокурсники, к ним присоединились очарованные дивным голосом дамы. Чтобы концерт не провалился из-за полупустого зала, Андзю заблаговременно разослала приглашения знаменитостям, с которыми общалась семья Токива, но, как оказалось, в этом не было необходимости.

Концерт закончился, Каору отдыхал в гримерке, но выглядел он почему-то нерадостно. Андзю поторапливала его, и он принимал букеты, учтиво склонял голову в ответ на нескончаемые потоки похвал, но, казалось, восторги и одобрения вызывали в нем замешательство. Переодевшись, Каору сказал:

– Я там потерял кое-что, – вышел из гримерки – и поминай как звали. Он бросил Андзю, Ёсино Хосокаву, Кумоторияму и Ино, хотя обещал поужинать с ними после концерта, и, видимо, сбежал вместе с тем, что потерял.

Пройдя сквозь кордон девиц, жаждущих посмотреть ему в лицо и дотронуться до него, у выхода из гримерки Каору увидел Фудзико.

– Поздравляю, – сказала она и протянула ему руку.

Он молча улыбнулся, взял ее за руку, вывел на улицу и усадил в ожидавшее такси. Он похитил ее, как и мечтал в перерывах между занятиями вокалом.

– Разве тебе не нужно ехать вместе со всеми? – Фудзико пока и не догадывалась, что ее похитили.

– Поужинай со мной.

– Ну что с тобой поделаешь, – пробормотала Фудзико и улыбнулась в замешательстве.

Он привел Фудзико в ресторан традиционной кухни, где когда-то ужинал втроем с отцом и Ёсино. Время было уже позднее, поэтому им никто не мешал, и они могли спокойно поговорить. Но с губ Каору слетали холодные, чужие слова:

– Спасибо, что не забыла своего обещания.

Хотя концерт закончился, Каору продолжал нервничать, пусть и по другому поводу. Похоже, Фудзико догадалась об этом:

– Ты напряжен, как на сцене.

Так оно и было: Каору поднялся на сцену, видя перед собой одну Фудзико. Результаты занятий вокалом оправдали себя. Безупречно владея новым голосом, он смог блестяще спеть концертную программу и покорить сердца слушателей. Но, вернувшись к своему обычному голосу, он оказался безоружным перед Фудзико. Шансов на победу у него немного, и если он проиграет, Фудзико на самом деле убежит от него в дальние дали.

Он не знал, как похитить ее душу. Концерт был последним средством вернуть Фудзико и в то же время напоминал казино, где шансов на выигрыш было мало, а ставка – найти или потерять Фудзико – высока. Ему нужна была сама Фудзико, а не ее похвалы.

– Поразительный концерт. Я и не представляла, что у тебя может быть такой голос. Даже не знаю, как объяснить… Будто душа умершего человека воскресла и запела, поселившись в твоем теле.

Но Каору ее не слушал. Слова раздражали его, они не могли заполнить трещину, разделившую их сердца. Именно поэтому он пытался разбудить чувства Фудзико звучанием своего голоса. Он помнил, как ради сегодняшнего дня, ради одного мгновения, шлифуя свой фальцет, он ограничивал себя в любых желаниях, а сейчас ему хотелось нарушить все запреты и сжать Фудзико в своих объятиях.

Каору сел так, чтобы ему удобно было любоваться профилем Фудзико, и молча смотрел на нее, а она изредка поворачивалась к нему. Взгляд Каору ничуть не смущал ее, она продолжала сидеть ровно, с достоинством. Скорее Каору пребывал в замешательстве от ее невозмутимости.