Кажется, до Кара-Анчара дошло… Взревев, подобно уязвлённому пчелой под мышку снежному ифриту, чёрный конь шайтана взвился на дыбы, и пару минут они с Оболенским изображали разные версии клодовских коней с Аничкова моста в Петербурге. Русский парень боролся, как лев! Прошу простить за каламбур и тавтологию…

Ходжа, зажмурившись, возносил молитвы всемилостивейшему Аллаху. Городские стражники невольно взялись за ятаганы, ещё минута, и они всем отрядом рванулись бы на выручку этого отчаянного Багдадского вора, хоть он и смутьян и нарушитель Шариата. В узких глазах их строгого начальника впервые появилось выражение искреннего восхищения и уважения, ибо Лев прилюдно творил поступки, достойные настоящего мужчины!

Но силы были заведомо неравны… Порождение самых чёрных замыслов богопротивного шайтана довольно быстро сгрызло тряпочный пояс и обрушилось на бледного россиянина всей свой мощью! От тяжёлого удара грудью в грудь Оболенский отлетел шагов на пять в сторону, подняв кучу песка и наевшись его до отвала. Следующий удар иззубренных копыт был бы смертельным…

И вот именно в эту роковую, так любимую всеми читателями минуту на Кара-Анчара скопом бросились все четырнадцать котов! Их не пугало адское пламя, они стратегически рассредоточились по всему коню и дали волю когтям. Вой, который испустил жеребец шайтана, заставил лошадей кокандцев опуститься на колени, мир замер, и сама пустыня затаила дыхание…

Но самый толстый котик уверенно сгрёб лапками уши чёрного коня и, грозно урча, использовал их как поводья. Если кто ездил верхом, то знает, что уши у лошади – это нервные локаторы и что таким образом можно подчинить себе самое неуправляемое животное. Коты на крупе «вдарили по газам», и ошалевший людоед, испуганно задрав хвост, бросился вскачь!

– Куда, тьфу… куд… – пытающийся отплеваться Оболенский на четвереньках полез их останавливать. – Эт… мой, тьфу! тьфу! тьфу!.. какая ж дрянь невкусная, это мой конь! Эт… тьфу, я его краду!

Куда там! Наверняка в молодости все старцы из приюта для слепых чтецов Корана были лихими наездниками. Они, восторженно мяуча, гоняли Кара-Анчара кругами, выделывая на нём фигуры высшей джигитовки. И вскоре попросту скрылись за барханами, преследуя свою, лишь им известную цель…

– Лёва-джан, ты цел? – Домулло, растолкав стражников, первым кинулся поднимать измотанного друга. А вслед за ним, вопя и подпрыгивая, рванули четверо стражников помоложе. Более опытные, умудрённые жизнью воины лишь одобрительно улыбались в усы, глядя, как молодёжь пытается качать на руках голубоглазого храбреца, дерзнувшего выступить против самого Кара-Анчара.

Поэтому внезапный грохот грома над их головами не вызвал должной реакции, первого удара попросту не заметили. Пришлось повторить…

– Гром? В пустыне?! Но на небе ни облачка, – поднял недоумённый взор господин Аслан-бей. На секунду в лицо ему хлестнул резкий порыв ледяного ветра. Испуганно заржали лошади, люди прикрывали лица рукавами, а на ближайшем бархане встала маленькая сморщенная фигурка традиционного восточного шайтана…

– Не наш человек, ты… э-э… опять оскорбил и унизил… э-э… самого меня! Со мной так нельзя, я… э-э… шайтан или кто?!

– Воистину шайтан! – в ужасе вздрогнули правоверные мусульмане. Ибо знали, что Аллах надёжно защищает лишь самых праведных, а на службе в городской страже праведников, честно говоря, ой как немного…

– Ну надо же, какой докучливый бес попался, – утомлённо качнул бровью Лев Оболенский, выходя вперёд. – Другой бы давно зарёкся с нами связываться, а этот никак не поумнеет… Ещё раз его насрамить, что ли?!

– И не говори, почтеннейший, – серьёзно поддержал насупившийся Насреддин. – Враг всех порядочных людей заслуживает хорошей кизиловой палки уже за то, что пытался отлить… налить неподобающей жидкости прямо мне в ухо! Припомни ему это, Лёва-джан…

– Э-э… молчать!!! – неожиданно резко взвизгнул нечистый на столь высокой и пронзительной ноте, что все разом схватились за уши. – Мои преданные слуги, которых вы обратили в котов, рассказали мне о ваших… э-э… планах – украсть моего коня! Они едва успели помешать… э-э… этому гнусному преступлению. Их уста поведали мне всё!

– Вот паршивцы усатые, – всё ещё не отнимая ладоней от ушей, поделился Багдадский вор. – Надо было тому толстому три раза напинать, Аллах бы только одобрил…

Домулло, конечно, не расслышал, но на всякий случай согласно покивал. От нечего делать также подтверждающе закивали и стражники, а вслед за ними даже их лошади. Шайтан был явно озадачен настолько убедительным единодушием, а потому сразу перешёл непосредственно к делу:

– Я… э-э… страшно накажу вас, но не своими руками… Вы узнаете мой гнев, посредством… э-э… отточенной сабли своего же господина! Дрожите же и трепещите, ибо… э-э… В общем, я вселяюсь!

После чего козлоногий враг всех честных мусульман рассыпался в воздухе чёрным пеплом, оставив после себя лишь на редкость удушливый запах. Пока народ досадливо морщился и воротил носы, маленькая, как родинка, мушка отправилась в короткий перелёт…

Глава 40

Экзорцист ошибается один раз, а расплачивается – Вечность! Чёрный юмор
– Что встали, тупоголовые бараны?! Шайтана никогда не видели? – Строгий Аслан-бей приподнялся на стременах. – А ну живо по коням и в пу… пу… аргх! Что за…

Он схватился за горло, пытаясь откашляться так, словно только что проглотил какую-то гадость. Ближайший стражник протянул руку, заботливо похлопав его по спине, но тут же испуганно отшатнулся в сторону – сквозь ресницы главы кокандского спецназа пробивалось настоящее оранжевое пламя!

– Э-э… смерть вам! – не своим голосом рявкнул он, выхватывая кривой дамасский клинок.

– В него вселился шайтан! – мигом поняли все, бросаясь наутёк.

Взбесившийся Аслан-бей волчком вертелся в седле и выл на одной душераздирающей ноте. Его арабский жеребец взвился на дыбы, благородное животное уже не чувствовало знакомую руку хозяина. Стражники рассыпались в разные стороны, нахлёстывая собственных лошадей, и сабля их начальника не напилась крови лишь потому, что конь всё-таки сбросил его на песок!

– Шизоид?

– Одержимый.

– А есть принципиальная разница?

– Стыдитесь, коллега… – укоризненно покачал тюбетейкой Ходжа, и Льву действительно стало стыдно. Пожалуй, лишь только они двое да та мосластая кобыла сохранили завидное спокойствие во время всей этой мистической суматохи. Наша парочка потому, что уже не в первый раз встречалась с происками шайтана, а, как говорится, «с пятого раза и асфальтоукладчик – массажёр». Рыжая кобыла… ну, эта не удивлялась по одной ей известной причине: у неё никто не спрашивал, она никому не говорила. Ай, да и ладно, она тут вообще персонаж левый…

– Тэк-с, помнится, одно время мы лихо подрабатывали в паре как два медбрата. – Оболенский начал неторопливо засучивать оставшийся рукав. – Далила с дочкой как-то отмылись после того скандала с Ночью Похотливых Демонов?

– Ты имеешь в виду Ночь Озабоченных Иблисов? – Домулло, наклонившись, чисто по-врачебному совершил «малое омовение» песком. – Нет, и носу в Багдад показывать не рискует. Говорят, перебралась в Бухару, там больше доверчивых простаков, клюющих на её шалости…

– Понятненько, значит, хоть одно хорошее дело мы довели до конца. Можно браться и за второе… Ты, кстати, в курсе, как изгоняют шайтанов?

– В общих чертах… э-э… да! – явно пародируя нечистого, щегольнул образованием бывший визирь. Они оба, не сговариваясь, начали продвигаться к поднявшемуся на ноги Аслан-бею с флангов. Одержимый поднял на них пылающий огнём бездны взгляд и хрипло расхохотался:

– Вы, два необразованных… э-э… осла, смеете бросить мне вызов?! Не вооружённые клинком с гравированной сурой из Корана, не защищённые благосклонностью Аллаха, не обученные секретным приёмам фехтования, не…

Ходжа и Лев одновременно ударили ногой, окатив начальника городской стражи волной мелкого золотого песка. Как и следовало ожидать, даже захваченное злым духом человеческое тело на уровне рефлекса закрыло глаза. Этого мгновения ребятам хватило, чтобы сцепиться с противником в рукопашной!

Саблю русский богатырь вырвал легко, хоть сам и слегка порезался, а потому сразу же зашвырнул её куда от греха подальше… Опытный в уличных драках Насреддин, упав на колени, обхватил в кольцо ноги Аслан-бея и профессионально завалил его на бок.

Дальше всё было проще. Бить человека, одержимого нечистым, – бессмысленно. Зачем калечить тело, если виновен дух? Надо всего лишь сделать так, чтобы дух ушёл…

– Руки ему вяжи, бугаю худосочному, – пыхтел Лев, с трудом удерживая в медвежьих объятиях хрупкого кокандского аристократа, – взбешенный шайтан придавал своему пленнику нечеловеческие силы. Борьба затягивалась…

Дважды Оболенский едва не выпустил одержимого, но и домулло не терял времени даром – в ход пошла шёлковая чалма начальника стражи, а с маху разорвать её было трудновато даже шайтану. То есть сам шайтан порвал бы и тысячу метров шёлка, но сейчас он находился в теле человека, чьи возможности так или иначе более ограничены…

Ценой титанических усилий победа далась достойнейшим! Оба достойнейших сидели на песке, взмокшие и усталые, облизывая пересохшие губы, но вполне довольные развитием событий. Судите сами: их поймали, взяли в плен, пообещали предать суду, везли на неудобной лошадиной спине без элементарного комфорта, кинули в жертву грозе местных пустынь, но… они выбрались! Да ещё с почётом и прибылью в лице надёжно связанного начальника городской стражи города Коканда! С которым, по большому счёту, так и неизвестно, что делать…

– Ходжа, а ты не врал, когда трепался насчёт умения изгонять шайтана?

– Вай мэ, твоим недоверием можно забивать гвозди в крышку моего гроба, если бы меня хоронили по христианским обычаям…

– Так я и думал. Значит, не умеешь…

– Но я читал, как это делают великие святые! – вскинул бровь начитанный герой народных анекдотов. – Достойные люди крепко держат несчастного, в которого вошёл шайтан, джинн, иблис или ещё какой злой дух. Праведный мулла читает над ним Коран, суру о противостоянии нечистому, а ещё один почтенный мусульманин угрожающе размахивает камчой или кизиловой палкой, дабы испугать шайтана грядущими побоями, если только тот не выйдет…

– Три ха-ха! – скептически отвернулся Лев, и сам Аслан-бей поддержал его насмешливым рычанием. – Такого количества достойных людей у нас нет, мы оба, между нами говоря, не такие уж и праведники. А если бы у меня перед носом размахивали палкой, я бы на месте шайтана, наоборот, никуда бы не вышел! Ведь случись что, бить-то будут не меня, а тело того недоумка, в котором я сижу…

– Тоже верно, – повесил нос домулло. – А может, ну его? В смысле, мы же ничем не обязаны этому нехорошему человеку… Пусть себе остаётся в пустыне, рано или поздно нечистый всё равно его покинет, чего ему там зря торчать?!

– Ага, покинет, конечно, чего ему в трупе сидеть, только мёрзнуть…

Насреддин вынужденно признал, что связанный стражник околеет за одну ночь – в пустыне температура падает до минуса. А развязанный тут же бросится на них с кулаками и не отстанет, ибо одержим до крайности и мстительность шайтана не знает границ. Тащить его с собой, к людям, тоже радость невеликая, даже если удастся найти приличного мусульманского экзорциста, то излечившийся Аслан-бей первым делом бросится исполнять свой служебный долг – наших опять упекут в кутузку. То есть куда ни кинь – везде уже кинули…

На этот раз положение спас деятельный россиянин. Лев вообще резко активизируется, когда ему говорят, что положение безвыходное…

– Проведём операцию сами. Ты будешь праведным муллой, а я всеми остальными достойными мусульманами.

– Лёва-джан, сядь, а… Солнце расплавило тебе последние мозги, такими вещами не шутят, и такие игры весьма чреваты.

– Чем? Ну, потеряем пациента как максимум…

Лицо начальника стражи вытянулось, казалось, какой-то частью сознания он всё же осознавал происходящее. И то, что Ходжа в конце концов согласился, ему явно не понравилось…

– Ты точно его удержишь? Человек, одержимый шайтаном, обретает невиданные силы, – уже, наверное, в четвёртый раз уточнял бывший визирь. Корана у него под рукой, естественно, не было, но, подобно многим недоучившимся в медресе (что Ходжа тщательнейше скрывал!), хоть какие-то суры и аяты он помнил наизусть.

– Ясен перец, удержу, – уверенно отвечал Оболенский, сидя верхом на спине распластанного по песку Аслан-бея. В его правой руке тяжело покачивалась инкрустированная плеть начальника стражи, впервые в жизни её намеревались применить против собственного хозяина. Поэтому шайтан решил подать голос, и голос его, поражающий пронзительной неприятностью тона, первоначально был довольно насмешлив:

– Вы одолели этого жалкого… э-э… воина, но вам никогда не победить всесильного… э-э… меня! Ибо недостаток вашей праведности не позволит Аллаху прийти на помощь двум… э-э… весьма неумелым грешникам…

– Шайтан – известный лжец, – философски кивнул Насреддин.

– А потом, не такие уж мы неумелые грешники, – весомо добавил Лев. – Скорее наоборот, весьма умелые! Начинай, братан!

Домулло откашлялся и довольно прилично пропел первые две строчки молитвы, изгоняющей нечистого:

– А, узу би-Лляхи мин аш-шайтани р-раджими! Бисмиллях ир-рахман ир-рахим!

Тело одержимого явственно вздрогнуло, шею свело судорогой, а из-под ногтей показались капельки крови.

Может, наши герои и не были требуемыми праведниками, но гнев Аллаха против шайтана от этого не уменьшился. Человек – лишь малая песчинка в огромной пустыне Вселенной, но его душа – огромное поле битвы, где зло и добро ежечасно сходятся в жестком поединке. Не так важно, каким именем ты называешь Бога, главное – ни под какой личиной не служить Сатане! Здесь нет среднего пути, как и невозможно постоять в сторонке, наблюдая битву с высоты. Нельзя примкнуть к победителю, сделать ставки, вовремя переметнуться на другую сторону. И самое обидное, в космическом плане исход битвы давно предрешён, даже если человек этого ещё не понимает…

– Ходжуля, жми его, жми! Глянь, как корёжит бедолагу, чую, несладко там нашему рогатому паразиту! Гаси его словом Божьим!

– О Аллах, ниспославший Писание и скорый в расчёте, нанеси поражение этому шайтану! О Аллах, разбей и потряси его!

– Ва-а-ам не побе-д-ить ме-э-э-н-я… Я ещё… э-э… очень сильный!

Глава 41

Стих престола – главный козырь, как ломик в рукаве! Совет бывалого муллы
Конечно, будь у домулло побольше опыта, а Лев хоть чуточку мусульманин… они бы уже победили! Ибо Всевышний никогда не откажет в помощи, а его милосердие выше его справедливости. Тело несчастного Аслан-бея закручивалось винтом, изо рта падали хлопья пены, он скулил, рычал, выл, насмешничал на все голоса, и казалось, это никогда не кончится. А у Ходжи уже заплетался язык, он путал слова, суры, аяты и хафизы. Могучие руки Оболенского теряли силу, лоб был мокрым от пота, а плохо сдерживаемый русский мат, к сожалению, мало чем помогал делу…

– Всё, блин! Он меня довёл… говоришь, надо попугать шайтана плетью? Прости, слуга закона, я пугать не буду – я буду его бить!

Остервеневший русский парень взметнул над головой плетёную камчу и так хлестнул по заднице хохочущего одержимого, что взвившийся от боли шайтан на мгновение показался у него изо рта!

– Ага, функционирует, – свирепо загоготал Лев, но был вовремя перехвачен бдительным другом. В глазах Ходжи горел праведный огонь правильного понимания ситуации.

– Если ты продолжишь стегать этого меднолобого болвана из славного Коканда, то нечистый несомненно выйдет из него через рот, и мы сотворим изгнание. Но будет ли это истинным посрамлением шайтана?!

– К чертям интеллигентствующую эзоповщину, указуй прямо, на что намекаешь!

– На то, что шайтана надо выгнать через другое отверстие. Воистину самим Аллахом предназначенное для посрамления врага человеческого рода…

– Братан, ты гений! – До Багдадского вора постепенно дошла изящная отточенность восточных методов борьбы с нечистым и откуда конкретно взялось именно это имя…

Бывший визирь сорвал с головы старую тюбетейку и надёжно забил её в рот вытаращившегося Аслан-бея. Двумя пальцами он зажал ему нос и быстро кивнул Льву:

– А теперь продолжим одновременно, и-и… А, узу би-Лляхи мин аш-шайтани р-раджими!

Оболенский уверенно отсчитывал каждое слово тяжёлым ударом плети. Одержимый затрясся бешеной дрожью, шайтан понимал, что без доступа воздуха его пленник умрёт, а оставаться в мёртвом теле ему нельзя. Как нельзя и вылететь на волю, когда каждое слово Корана обжигает, подобно небесному огню, а каждый взмах камчи словно выталкивает его через… Короче, то единственное отверстие, которое ему оставили эти страшные «экзорцисты» и выход через которое покроет его несмываемым позором! Ну, или, по крайней мере, плохо смываемым…

– О Аллах, нанеси поражение этому шайтану! Разбей и потряси его… – срывающимся голосом закончил домулло, когда глаза начальника городской стражи почти остекленели. И именно в этот момент с ужасающим грохотом и отвратительным ароматом опозоренный нечистый дух вырвался на свободу! Козлоногий злодей, прихрамывая, выскочил на раскалённый песок, плюнул так, что раздался маленький взрыв, и, едва не плача, пообещал:

– Я всё равно вам… э-э… страшно отомщу! Вы меня… э-э… совсем обидели…

После чего растворился в зловонном мареве, словно его и не было.

– Ходжа, тюбетейку надень.

– Боишься, что мне напечёт голову?

– Боюсь, что наш клиент окончательно задохнётся. Нет, мы в натуре его теряем! Хоть нос-то ему отпусти…

Два самодовольных победителя одновременно рухнули на песок, не в силах ни спорить, ни поздравлять друг друга. Лихорадочно дышащий Аслан-бей всё ещё вздрагивал, словно загнанная лошадь, которую почему-то забыли пристрелить из милосердия…

– Это ты у Гоголя украл?

– Что именно, конкретизируйте, – лениво потянулся Оболенский.

– Ну, похожий момент порки чёрта есть в «Ночи перед Рождеством», – как можно вежливее напомнил я.

– Не знаю, не читал…

– Лев, не ври! И прекрати таскать мою халву, ты рассказываешь или у тебя восьмичасовой перерыв на обед?!

– Сладкое способствует активизации воображения! Научно доказанный факт, о недоверчивейший из всех ландграфов… А «оливье» в холодильнике ещё осталось?

– Пока не допишу, нет!

– Скупердяй!.. Записывай…

– «Ску-пер-дяй…» – записал. Дальше?! – тупо продолжил я. Бессмертный дух Соловьёва кружил над нами, хихикая неизвестно над чем…



…Три путника устало брели по остывающей к вечеру пустыне. Собственно, брели-то двое, а третий, в богатом, но рваном платье, практически лежал на флегматичной рыжей кобыле, так же неторопливо перебиравшей ногами. Немилосердное солнце медленно клонилось к закату, барханы казались бесконечными, песок проник во все места, воды в организме оставалось настолько мало, что язык ворочался с трудом…

– Эй, а кто-нибудь вообще знает, в какой стороне этот ваш Самарканд?

– Лошадь знает, Лёва-джан… Пока она уверенно движется вслед за собственной тенью, мы можем быть спокойны.

– Ой, а я бы так уж не доверял этому облезлому компасу…

– Скоро… караванная тропа… там мои воины… Я даже чем-нибудь награжу вас за избавление… Но если вы хоть кому-нибудь расскажете, что били плетью самого Аслан-бея?!

Начальник городской стражи поднял пылающий взгляд. Наверное, он хотел ещё как-нибудь поугрожать, дабы окончательно стереть из памяти своих спасителей воспоминания о собственном позоре, но не успел… С высоты он узрел вдали небольшой караван ослов, гружённых тюками, и из последних сил пнул лошадь пятками!

– Догоняйте меня, сонные черепахи! Клянусь, скоро мы будем есть свежий шашлык и пить холодный шербет… – Усталая кобылка припустила ленивой рысью. Брошенные посрамители шайтана печально посмотрели им вслед.

– Ускакал, скотина… – тихо выдохнул Лев.

– Зачем так ругаешься, почтеннейший, – устало поправил товарища домулло. – Ему не уйти далеко, пустыня не любит высокомерия. Это у себя в Коканде он большой человек, а здесь… в таком виде, оборванный, без седла, без оружия, кто ему поверит? Ещё и побьют в придачу…

Оболенский кивнул, в определённых ситуациях он уже научился слушаться Ходжу. А до побитого начальника они добрели аж часа через два…

– Главное, д-даже не выслушали т-толком, – жалобно всхлипывал бывшая гроза кокандской преступности. – Сказа-али, что лошадь я украл… и отобрали! Сапоги-и сняли… и… и… одежду почти… Словно я… босяк какой, да?!

– Битие определяет сознание, – почти дословно процитировав классика марксизма, Багдадский вор помог подняться бывшему стражнику. – Хотя, конечно, кому понравится, когда на середине пути к тебе пристаёт горбоносый бомж в рванине и хамовато требует подать ему лучшего коня, горячий пирожок с повидлом и девушку для педикюра! Вежливее надо с незнакомыми людьми, караваны не ангелы сопровождают…

– Я… и не приставал! Я потре-ебовал своё, по зако-ону…

– Оставь его, уважаемый. – Домулло подхватил Аслан-бея с другой стороны. – Разве не видишь, человек впервые столкнулся с действительностью, и она больно ударила его по лицу… Можно серьёзно разбиться, просто споткнувшись о камень на дороге, что уж говорить о том, кто упал с высоты положения?!

Глава 42

Больше всего на свете шайтан любит рассказывать об Аллахе… Догмат веры
…Ночь опускалась быстро, словно чёрная паранджа на лицо неприступной красавицы. За дальними барханами вспыхнули огни – видимо, там был оазис и караван остановился на ночлег. Ничего не оставалось, кроме как сжать зубы и тупо двигаться вперёд. Там, впереди, люди…

Значит, там вода, горячая пища, тёплое место у костра, шумные разговоры, и никто не посмеет прогнать путника посреди холодеющих песков. Того, кто повышает голос, караванщики быстро ставят на место, но тому, кто просит помощи, никогда не откажут, во имя Аллаха, Всемилостивейшего и Всемогущего!

Они дошли. И их приняли, ибо говорил Ходжа, кивал Лев, а доблестный начальник молчал в тряпочку. Им даже вернули отнятую кобылу, извинившись за то, что не сразу опознали в горделивом оборванце типичного сумасшедшего. Вот за нанесённые побои никто извиняться не стал, да, кстати, наши педагоги и не требовали, они тоже считали, что кое-кто огрёб тумаков вполне заслуженно…



Обещанный Самарканд должен был выплыть из песков уже к завтрашнему вечеру. В маленьком оазисе – на один колодец и три пальмы – заночевало два небольших каравана. Один, с ослами, шёл из далёких горных кишлаков, другой, в двадцать пять верблюдов, как раз наоборот, из Самарканда в далёкий Китай.

Именно у них Насреддин и выяснил, что кокандский караван прибыл по расписанию и расквартирован в одном из городских сараев. Напоминаю, что на самом деле это большой и просторный двор с загоном для животных, складами для товара и нетребовательным гостиничным сервисом. Значит, наверняка Джамиля, Ахмед и Рабинович будут ждать их там до последнего. И хотя у молодой вдовы в Самарканде живёт тётушка, вряд ли она уедет к ней, не повидавшись с драгоценным Лёвушкой…

– Попробуем неторопливо предположить, куда могла отправиться Ирида аль-Дюбина из Багдада, получив своё первое предупреждение о разводе… В родной, но высокогорный кишлак? В дальний постоялый двор снять комнату и плакать? Нет, она стопроцентно смоталась от мужа в Самарканд, крупные девочки любят большие города! И здесь наши дороги с сиятельным Аслан-беем гарантированно расходятся. Как думаешь, а нам на небесах зачтётся его избавление от шайтана?

– Всенепременно! Особенно нам его зачтут, если мы всё-таки попадём в ад… Но ты прав, от этого медноголового шерифа надо как-то избавляться. Доведём его до города, а там… – Лев выразительно провёл невидимую черту большим пальцем поперёк шеи, кивнув на храпящего Аслан-бея.

– …бросим на базаре! – важно согласился Насреддин. – Пусть потолкается среди простого народа, послушает, как везде любят стражу, надеюсь, хоть капельку поумнеет… А сейчас и нам пора спать!

Действительно, время было далеко за полночь, сон сморил всех вокруг, и, может быть, лишь пара-тройка охранников да высокие звёзды гнали от себя дремоту. А Лев не мог уснуть…

И виной всему не тихие мечты о возвращении домой – в этом плане он был фаталист и оптимист одновременно. То есть, с одной стороны, верил в «будь что будет», а с другой – точно знал, что к Маше он вернётся! А не спит, потому что звёзды…

Наука до сих пор так и не сумела внятно объяснить пристрастие человека к наблюдению этих сиятельных алмазов неба. Сгустки пылающего газа, давно умершие планеты, удалённые в пространстве массы самых разнообразных веществ – это мы знаем, но объяснить магию их притяжения не можем ничем! Общеизвестно, что словами описать звезду подобно попытке собрать незабудку из конструктора «лего». Так не будем пытаться сделать это в рамках одного фэнтезийного романа, написанного с совершенно другой целью. Лучше мы, подобно Льву Оболенскому, лишний раз поднимем взгляд, наполнив сердце восхищением и грустью…

Вот именно по причине отсутствия сна он и заметил сутулую фигуру с рожками, насторожённо пристраивающуюся к спящему Аслан-бею.

– Опять ты?

– Э-э… опять я. А что не нравится-то?! – на секунду стушевался нечистый. – Это моя территория и мой долг, в конце… э-э… концов! Он же не твой друг, почему же ему… э-э… не налить?

– Надоел ты нам хуже горькой редьки… – Лев заинтересованно приподнялся на локте и поманил нечистого пальчиком. – Иди сюда, не бойся, только тихо, наших не разбуди. Вот скажи мне по-хорошему, ты только до нас так упёрто докапываешься или вообще работа такая?

– Э-э… работа, конечно, в первую очередь. – Подумав, хвостатый приблизился и сел на корточки рядом с Оболенским. – Дел много, уважения никакого, но мой труд помогает людям… э-э… лучше оценить деяния Аллаха! Поэтому меня нельзя всё время… э-э… обижать куда не следует…

– Да что ты говоришь? И сам Аллах тебя держит напоказ, чтоб люди лучше ценили его милосердие?! Типа как злобную мартышку на привязи – молитесь мне, а не то шайтана напущу! Ну-ка, ну-ка, ну-ка, давай на эту тему поподробнее…

– Э-э… с какого момента? – уточнил злой гений человечества, несколько пританцовывая на месте. Видимо, ему и впрямь было что налить и эта проблема явно давила, но удержаться от лекции на богословскую тему не может ни один шайтан ни в одной религии мира…

– А с самого начала! Любопытно послушать вашу версию, нашу я знаю…

– Э-э… когда Аллах, всесильный и всемогущий, создал из эфира ангелов, из огня – джиннов, а из воды – людей, то я… э-э… как его лучший друг, ученик и сподвижник, решил чуточку… э-э… улучшить мир. Ибо даже у Всевышнего не хватало времени на всё, и он… э-э… обратился ко мне с просьбой…

– А без брехни?

– Без брехни? Ну, тогда Аллаху мои труды почему-то… э-э… не понравились, не устроило что-то его! – разгорячился нечистый. – Но я честно… э-э… сказал ему, что тогда буду смущать и искушать мусульман. А он мне при всех как даст… э-э… особые полномочия! И ныне, вплоть до Страшного суда, я вправе… э-э… Ой, давай я сейчас хоть кому-нибудь налью в уши, и продолжим?!

– Нет-нет, минуточку. Сначала ответь на один жизненно важный вопрос, можно коротенько, в три предложения. Вот ты ведь, по сути, у нас один, а мусульман, проспавших намаз, – полно… Как у тебя на всех… ну, этой… жидкости хватает? Много пива пьёшь перед сном…

– Вай мэ, – даже где-то покраснел рогатый. – Это… э-э… интимная часть внутренней физиологии шайтанов. Если очень надо – у меня на весь мусульманский мир… э-э… хватит!

– То есть, – логично прикинул Лев, – если человек где-то на семьдесят процентов состоит из воды, то ты состоишь из… Угадал?!

– Таков я по воле неба и собственной… э-э… гордыни, а сейчас я всё-таки…

– Ал-ла-а-а бисмилляи! – с первыми лучами солнца взлетело над просыпающимся караваном. Пески озарились золотом, животные подняли головы, люди склонялись в молитве Аллаху. Шайтан ойкнул и исчез…

– Опоздунов нигде не любят, – зевая, резюмировал Оболенский. – Ну до чего же доверчивый бес пошёл, аж неудобно, заболтал аки младенца… Подъём, братва! Молиться пора! Воздадим благодарность Всевышнему за хорошее утро и помощь в посрамлении всех происков нечистого, аминь!

…Рассказ о том, как они вместе с ослиным караваном добирались до назначенного пункта, был бы, может, и поучительным, но нудным. В чисто воспитательных целях наши герои заставляли горделивого Аслан-бея помогать караванщикам, расчёсывать хвост рыжей кобыле, говорить всем «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны» и «не стоит благодарности, я и так счастлив самой возможностью вам услужить»! Не то чтобы за столь короткий период они сделали из него приличного человека, но даже придирчивый Ходжа вынужденно признал, что «пациент не безнадёжен», и удвоил усилия.

Глава 43

Прочёл книгу – закрой её… (кит.) Прочёл книгу – подари её… (рус.) Прочёл книгу – продай её… (евр.) Прочёл книгу – сховай её… (укр.) Прочёл книгу?! (эстон.)
…Высокие башни праздничного Самарканда показались уже ближе к ночи. Караванщики торопились, но гружёные ослы – существа ещё более упрямые, чем верблюды. К тому же ещё куда более зависящие от перепадов настроения, а оно у ослов под вечер падает хуже барометра. Короче, несмотря на все понукания и пинки, к городу они выбрались слишком поздно – центральные ворота закрылись с полчаса назад.

– Я знаю маленькую калиточку у северной стены, – тихо предложил всё ещё начальник городской стражи Коканда. – За пять таньга с носа нас пропустят внутрь.

– Воистину один шакал всегда знает, куда лизнуть другого шакала, – туманно изрёк домулло и уточнил: – А откуда мы возьмём требуемые пятнадцать таньга, уважаемый?

– Вах, разве ваш Багдадский вор не может украсть их сию же минуту?!

– Лёва-джан, прочти этому слуге закона коротенькую лекцию о грехе воровства, но только без подзатыльников.

– Почему? – делано изумился Лев.

– Потому что эхо от ударов по столь пустой голове перебудит весь Самарканд! Не надо портить людям заслуженный отдых ради сомнительного удовольствия…

– А если не поможет?

– Тогда пороть! – Определившись, Ходжа направился к караванщикам и присел невдалеке от общего костра. Так, чтобы и не светить «особо разыскиваемой» физиономией, но без напряга слушать все разговоры. А разговоры были интересные, ибо к большому огню подтянулись два бродячих дервиша, запоздалые охотники, нищий старик и несколько табунщиков-арабов, тоже вынужденных заночевать под узорными стенами города. Самые свежие сплетни, как всегда, разносили вездесущие дервиши:

– А ведомо ли вам, правоверные, что не далее как несколько дней назад в благословенном Коканде объявился бесчестный Багдадский вор и натворил великое число шалостей и плутней?!

– Вах…

– Говорят, он проник во дворец самого султана и бесстыже кривлялся там в женском платье, покуда доблестный властитель отважно не повелел ему уйти…

– Что он и сделал, – не удержался язвительный домулло, – прихватив у отважного султана здоровенный кошель с золотом! Чисто конкретно, на память…

– А ещё он пробрался прямо в общеизвестную баню, где смущал истинных мусульман безответственным видом нижних штанов и непотребными стихами о мужской любви!..

– Вах, вах, вах, – вновь раскудахтались слушатели.

– Однако храбрейший глава кокандской стражи ворвался туда, подобно гневному соколу, и с позором изгнал злодея с глаз правоверных!

– Ещё с каким позором!.. Ведь храбрейший страж открыто угрожал ему тем впечатляющим оружием, которым его щедро одарила природа, но которое Шариат не советует обнажать без дела…

Народ уже явно начал прислушиваться к Насреддину, так как именно его тихое слово, не мешая нити рассказа, тем не менее вносило свой уточняюще меткий стежок. Дервиши краснели, хмурились, косились на смиренного шутника, но удержаться уже не могли.

– А известно ли почтеннейшим, что едва ли не позавчера из-за этого гнусного оскорбителя заповедей Корана сам шайтан обрушил свой гнев на безвинный оазис с четырьмя колодцами и наконец-то избавил всех честных людей от Багдадского вора? Говорят, он визжал и плакал, когда нечистый волок его в огненную бездну…

– Вай мэ? – Все дружненько обернулись к домулло.

– Вообще-то визжал и плакал сам шайтан, когда нога Багдадского вора так пнула его в порочную задницу, что, пролетев мимо облаков, он ударился рогатой башкой о луну и набил здоровенную шишку!

– Чем докажешь?! – взвились дервиши, пытаясь перекричать гогот караванщиков.

– Луна ущербна, во-о-он тот уголок явно совпадает по размерам с шишкой шайтана, – легко парировал Ходжа. – А заодно и с вашими ущербными мозгами…

Хохот взлетел до небес! Я же говорил, в те времена чувство юмора было простым и незатейливым. Тем более что аудитория жаждала развлечений и была искренне рада самой незамысловатой шутке. Ходже бесплатно вручили большую миску плова, пиалу с простоквашей и пригласили поближе к огню. Еду он взял, а от «садись поближе» разумно отказался, но на всякий случай подкинул один провокационный вопросик тем же дервишам:

– А вы, уважаемые, случайно ничего не слышали о Ходже Насреддине?

– Да поразит Всевышний его лживый язык, дурно пахнущий язвами с фисташку величиной! – сплюнул один, а второй поддержал его злорадным хихиканьем:

– Хвала небесам, великий султан Коканда, наимудрейший Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде, повелел посадить его на кол, где возмутитель спокойствия и насмешник веры издох, подобно бродячему псу, без утешения и покаяния!

На миг повисла нехорошая тишина… Имя Насреддина было на слуху у многих, поэтому почти все скорбно опустили глаза. Особенно скорбными они были у одного голубоглазого верзилы, мягко присевшего на песок за спинами дервишей.

– Какое горе… – тихо протянул понятливый домулло. – Так, может, святые люди согласятся пожертвовать две-три таньга на упокой души этого беспросветного грешника? Милосердие и прощение угодны Аллаху…

– Никогда! – в один голос возвестили дервиши, но быстро поправились: – Что ты такое говоришь, о путник, разве бедным служителям Корана дозволительно прикасаться к золоту? У нас нет ни единой монетки…

Ходжа бегло перемигнулся с Оболенским, тот уверенно кивнул: не врут, теперь УЖЕ нет ни одной…

– Что ж, почтеннейшие, я в одиночку помолюсь за его падшую душу. Но если когда-нибудь хоть когда-то в ваших карманах зазвенит одна-единственная монета, помните – вы были готовы пожертвовать её памяти Насреддина!

– Воистину так, – важно согласились дервиши, втихомолку стуча себя пальцем по лбу.

Нашим ушлым экспроприаторам оставалось лишь поблагодарить за тепло костра, откланяться и, прихватив нервничающего Аслан-бея, отправиться к северной стене на поиски заветной калитки. Далёкий вопль дервишей «Куда исчезли наши таньга?!» потонул в громоподобном хохоте караванщиков…

Вот так примерно и рождались сказочные легенды Востока о похождениях хитроумного Ходжи Насреддина и его друга, безбашенного Багдадского вора. Чьё собственное имя казалось несколько непривычным для жителя Персии или Аравии, а потому потерялось и было забыто…

Но, как видите, забыто не столь быстро и бесследно в сравнении с бесчисленными именами властителей, шахов, эмиров, ханов и князей… Тех, кто почитал себя «сильными мира», а оказался подобен горсти праха под копытцами лопоухого ослика, честно ожидающего своего любимого хозяина в стойле самаркандского караван-сарая. Уж он-то точно знал, чьё имя ему следует помнить лучше всех…

…Первое, что сделал благороднорождённый Аслан-бей, войдя через заветную калиточку внутрь спящего города, – это наорал на нетрезвого стражника, требуя немедленно арестовать двух величайших преступников современности, Насреддина и Оболенского! Если бы парни прозорливо не предполагали нечто подобное, то наверняка бы поразились такой чёрной измене…

В данном же случае домулло лишь терпеливо и доходчиво объяснил стражнику, что орущий тип ущемлён Аллахом на всю голову и сейчас этот оборванец небритый начнёт врать, что он является наиглавнейшим стражем Коканда. Что, разумеется, и произошло…

– А теперь он начнёт вопить, будто бы ты, о достойнейший из воинов, за пятнадцать таньга совершил должностное преступление, пустив ночью в город двух таких страшных грешников…

– А что, нет?! Он же пустил, он тоже винова… – договорить недалёкому закладывателю не удалось, потому что резво протрезвевший самаркандец, отложив в сторону щит, как следует отходил крикуна тяжёлым древком копья.

Когда побитый господин Аслан-бей вырвался и, прихрамывая, убежал в ночь, то ни Льва, ни Ходжи он, разумеется, не нашёл. Они успешно растворились среди сотен улочек и низеньких домишек, а глава городской стражи города Коканда, исполненный вновь воскресшим чувством гражданского долга, прямиком направился к дворцу самаркандского падишаха.

Он уже бывал здесь по служебной надобности и надеялся, что уж падишах-то поверит ему и поднимет на ноги всех, когда узнает, какая «чума» подкралась к подножию его трона. О том, что эту чуму «впустил» сам Аслан-бей, главный стражник успел незамедлительно позабыть, у него была сговорчивая совесть…

Глава 44

Ни один некрофил не хочет после смерти попасться другому некрофилу… Парадоксы психологии
– А ты точно знаешь дорогу? – уже, наверное, в десятый раз домогался Лев у запыхавшегося домулло. Тот, честно говоря, забодался отвечать, что последний раз был в Самарканде трёхлетним ребёнком, что его везде водила за ручку мама, что с той поры многое в городе изменилось, что «электрическое освещение проспектов» есть происки шайтана, а караван-сарай рано или поздно всё равно найдётся, ибо куда он убежит…

– Но мы с тобой уже сколько ищем! Давай спросим у кого-нибудь, а то шаримся по проулкам, как два забулдыги…

– Вай мэ, у кого мы спросим, ночь!

– А… вон девица шустрая в чадре пробежала. Догоним и уточним маршрут…

– Стой, безумец! – Ходжа изо всех сил вцепился в пояс друга. – Это может быть опасно! Неужели ты никогда не слышал поучительной истории о багдадском купце и его четвёртой жене, любившей гулять по ночам?!

– Не-а, – на ходу отмахнулся великий вор, с истинно русской беспечностью устремляясь в погоню за очередной юбкой. – Расскажешь по дороге, даже если она не знает, где караван-сарай, всё равно – грех не проводить по неосвещённой улице такую изящненькую девчонку!

Насреддин страдальчески закатил глаза, но вступать в бесполезные дебаты не стал, как, впрочем, и бросать товарища одного. Хотя кто его знает почему? Быть может, ему самому тоже не улыбалось остаться в одиночку в тёмном переулке практически незнакомого города…

– История, которую я спешу тебе поведать, заставляет холодеть кровь и замедляет биение сердца. А у всех правоверных мусульман на глаза наворачиваются слёзы, и они горько плачут весь день, пока не поведают эту печальную повесть другому, обретая утешение лишь через долгий пост и постоянные молитвы. Ты всё ещё хочешь услышать её?

– Ходжа, не нуди, начал – трепись до конца!

– Как скажешь, о неуважительнейший в обращении. – Они по-прежнему следовали за бесшумно скользящей впереди женской фигуркой, и постепенно словоохотливый домулло сам увлёкся собственным же рассказом:

– В давние, а может, и не очень времена в нашем благословенном Багдаде жил именитый купец по прозвищу Абу-Хассан. Его дом казался огромной чашей, исполненной богатств и благополучия, он был счастлив и доволен судьбой, но Аллах ниспослал ему суровое испытание…

Однажды, находясь по торговым делам в одном из самых старых кварталов бедноты, узрел он в заброшенном дворике сидящую под тенью чинар девушку. И была она прекрасна, словно пери, стройностью стана подобна пальме, белизной лица – редчайшему жемчугу, а краснотой губ – индийскому кораллу!

Купец остановился и ласково заговорил с ней. Красавицу звали Надилля. Её отец, немощный старик, охотно уступил просьбе Абу-Хассана и продал свою дочь четвёртой женой в его дом. Поначалу купец не мог нарадоваться её страсти и звонкому смеху, но потом стал замечать, что такой оживлённой Надилля была лишь под вечер…

Дневное светило угнетало её, она пряталась по тёмным углам, почти ничего не ела, была нелюдимой и странной. Казалось, она ждала лишь прихода ночной прохлады, чтобы улыбнуться своему возлюбленному мужу и господину, дабы нежными поцелуями стереть дневные печали с его чела. Но как-то раз, проснувшись ночью, купец почувствовал, что Надилли рядом нет, её половина постели была холодна… Лёва-джан, а куда мы, собственно, пришли?

– Ходжа, не отвлекайся, я всё контролирую. Итак, этой девульки в постели не оказалось, а что, остальные три жены по-прежнему лежали с другого бока?

– Куда ты меня притащил?!! – едва не срываясь на визг, взмолился герой народных анекдотов. И поверьте, у него были на это причины…

– Ну-у, не знаю точно… Тётка вроде сюда забежала, зажгла пару старомодных лампочек и снова куда-то дунула. Давай осмотримся, она наверняка сейчас придёт, у неё и спросишь. – Оболенский чуть виновато обвёл руками всё подземелье. Они находились в каком-то подобии заброшенного склепа, тускло освещаемого погребальными светильниками. Рядком стояли каменные саркофаги, к стенам были прислонены могильные плиты, на полу валялись куски гранита и мрамора, зубила и молоток. Казалось, тут собирались делать капитальный ремонт, но почему-то приостановили работы…

– Здесь очень нехорошее место, – побелевшими губами прошептал Насреддин. – Уверен, что в каменных гробах возлежат мертвецы, а эта коварная женщина заманила нас сюда с одной-единственной целью… И не с той, о которой ты только что подумал!

– Но я не сказал вслух…

– А то по тебе не видно?!

– Тогда расскажи лучше, что там было дальше с купцом и его любимой женой номер четыре? – без предупреждения перевёл разговор Лев, потому что предыдущая тема его уже не устраивала.

Как ни странно, бывший визирь легко на это повёлся, забыв обо всём, и, присев на краешек холодного саркофага, спокойно продолжил:

– Так вот, если до этого момента твоя кровь ровно бежала в жилах, то сейчас она остынет и напоит неизбывной тоской твою печень! Что очень вредно для мужского организма, но так полезно для духовного роста истинного мусульманина…

– Ходжа, блин!

– Продолжаю… На следующую ночь, снедаемый муками ревности, он специально порезал себе палец, присыпав ранку солью. Боль не давала ему уснуть, но Абу-Хассан старательно изображал удовлетворённый храп, дабы его неверная жена не почувствовала неладное. Посреди ночи Надилля неслышно встала с кровати, накинула халат и бросилась вон из дома. Всё видевший купец быстро оделся и последовал за нею. После долгих блужданий по ночному городу она привела его на старое кладбище. Юная девушка с нечеловеческой силой откинула могильную плиту у иноземного склепа и, не скрываясь, начала выдирать из гроба бледную ногу покойника. На глазах у ошалевшего Абу-Хассана она, облизываясь, впилась в мёртвое мясо своими красивыми зубками…

– По-моему, сюда идут?

– Вах, не перебивай на полуслове! – раздражённо вскинулся домулло и, вдруг осознав, ЧТО именно имел в виду Оболенский, резко вскочил, заметавшись внутри помещения. – Она идёт, а выхода нет! О Аллах, что делать?! Надо спрятаться, но куда, куда, куда…

– Не мельтеши. – Лев осторожно постучал костяшками пальцев по ближайшему саркофагу. – Кажись, пустой! Залезай, я тебя прикрою.

Совершенно обалдевший от испуга Насреддин безропотно лёг в холодный гроб, и Багдадский вор накрыл его крышкой, оставив изрядную щель, чтоб не задохнулся. Ну и если другу вдруг захочется подсмотреть…

Главный герой нашего повествования особого страха не испытывал, и не потому, что он главный герой, а потому, что с восточными вампирами-людоедами самых разных полов и модификаций он сталкивался уже дважды, а Бог, как известно, троицу любит. Значит, на «авось» пронесёт и в этот раз…

Однако, когда в комнату почти впорхнула та самая девушка, за которой они шли, отважный россиянин как-то чисто автоматически нырнул в соседний гроб. Вот только крышку впопыхах задвинул неудачно, оставив слишком узкую щель. Причём именно на этот саркофаг и села шустрая девица! Она явно никуда не собиралась уходить, но елозила и нетерпеливо пристукивала башмачками, как будто кого-то ждала. И этот кто-то появился, когда Лев уже абсолютно очевидно ощутил нарастающую нехватку кислорода…

– О мой возлюбленный Абу-Хассан!

– О моя нежная Надилля!

От одного звучания этих имён двух махровых авантюристов пробил холодный пот. Вот вроде бы чистое совпадение, мало ли кого как одинаково называют, но!.. Насреддин уже мысленно простился с жизнью, а более оптимистичный Оболенский поздравил себя с тем, что хотя бы гроб – по размеру.

Меж тем, старательно вытянув шею, оба кое-как разглядели следующую картину: субтильный юноша и страстная дева бросились друг другу в объятия! На первый взгляд вроде бы не вампиры…

– Воистину сам Аллах надоумил тебя назначить свидание в старой мастерской каменотёсов. До самого утра нас никто не потревожит, а твой ревнивый муж будет крепко спать?

– Я дала ему маковый настой, о мой неистребимый тигр!

– Я жажду твоих ласк, о моя ненасытная рыбка!

– Я вся горю от желания, о мой неумолимый сайгак!

– Я исполню их все многократно, о моя неистовая птичка!

Поэтичная натура Оболенского корёжилась и терзалась в муках от столь неприкрытых и бездарных поэтических проявлений любовного пыла. С его точки зрения, ласковые слова и эпитеты стоило бы выбирать потщательнее – «моя ненасытная рыбка»… Что это такое, акула, что ли?! А «неумолимый сайгак» чем лучше? Воспитанный домулло вряд ли был столь же привередлив, но в любом случае тихо лежали оба…

Глава 45

Не лжец тот, кто, примиряя людей, своей ложью увеличивает добро! Проверенный хадис
Послышались звуки поцелуев, предварительные стоны, умеренное рычание, и на саркофаги начали порывисто падать детали одежды… Потом в одну секунду всё стихло, и едва различимый писк влюблённого Абу-Хассана оповестил:

– Там шаги… И голоса! Твой муж нашёл нас?!!

– Ик! Ик! ИК! – От ужаса не находя слов, девица резко разыкалась и в шесть десятых секунды оделась так, словно бы и не раздевалась вовсе. Её храбрый возлюбленный тоже проявил завидную скорость, схватив одежду и в полуголом виде спрятавшись за прислонённую к стене резную надгробную плиту.

В «комнату свиданий» ворвались новые действующие лица – громкий муж и три тихих, поддакивающих свидетеля. То есть ситуация из мистически-туманной скатывалась в предельно незавуалированную бытовуху! Лев и Ходжа облегчённо выдохнули, автономно решив, что есть их сегодня всё-таки не будут…

Начал муж. Видимо, в молодости этот рогоносец получил некое начальное образование, потому что в обвинения ударился хорошим литературным стилем:

– Клянусь Аллахом, друзья мои, на этот раз мы застали мою неверную жену прямо в момент её коварной измены! Воистину эта порочная женщина, которую я постоянно берёг и лелеял, оказалась бесстыжей змеёй, пригретой на моей почтенной груди. Она смеётся над законами Шариата, прилюдно обижает единственного мужа и в лицо лжёт вам, дорогим соседям, что немыслимо для поведения добродетельной мусульманки… Надилля, зачем ты продала свою душу шайтану? Зачем так опозорила мой дом?! Бейте её, правоверные, я закончил…

– Эй, что ты несёшь, мой возлюбленный муж?! – совершенно невинным голоском запела та, кого называли Надилля. – Нечистый помрачил твой разум, обманул взор, искривил благородство поступков. Разве не могу я ночью пойти подышать свежим воздухом, а?

– В мастерской каменотёсов?! Вай дод, она опять издевается над нами, побьём же камнями неверную блудницу…

– Я – неверна?! Но тогда где же мой любовник, быть может, в этом гробу. – Девица, хохоча, пошла ва-банк, пристукнув кулачком по саркофагу Ходжи. В ответ раздался столь глухой звук, что все присутствующие разом поняли – внутри кто-то лежит…

– Уй! Ты сама себя выдала, он – там! – радостно возопил требующий мести муж. – Сила Аллаха всегда посрамляет козни позорного шайтана. А ну, вылезай из гроба, бесчувственный обольститель чужих жён! Мы тебя тоже побьём камнями, и больно…

Бывший визирь с усилием сдвинул крышку и с наслаждением потянулся:

– Вай мэ, я уже почти задремал… Зачем вы разбудили меня, о почтеннейшие? И кто эта шумная женщина?

– Э… разве ты не её любовник?!

– Я – бывший евнух из гарема кокандского султана… так что любовник из меня, сами понимаете… У нас там капитальный ремонт, вот я и устроился в Самарканд подработать сторожем в мастерской очень дальних родственников. Сотворив вечернюю молитву, лёг в гроб спать, а тут зачем-то вы…

– Ты лжёшь!

– Ага, – охотно согласился Насреддин. – Я вообще известный лжец, потому что… – Он выдержал театральную паузу, встал в полный рост и, сделав страшные глаза, взревел совершенно сумасшедшим голосом: – Потому что я – шайтан! Бойтесь меня, неверные…

– Мы верные, – сипло выдавил кто-то, но в целом все, включая и сурового мужа, вжались спинами в стену. Просто так, на всякий случай, одержимые бывают разные…

– Ха, правоверные мусульмане знают: чтобы побить грешницу камнями, необходимо поймать её за ногу прямо во время самого прелюбодеяния, но для этого требуются минимум четыре свидетеля, а тут их всего трое. Муж – лицо пристрастное, а в меня вселился нечистый (я уже знаю, как это изобразить), и значит, моё свидетельство не имеет веса, так как наполнено лживостью величайшего врага человеческого!

– Вай дод, а чем докажешь? – на всякий случай уточнил кто-то из особо отважных.

Доказательство у домулло было, оно терзалось недостатком кислорода в соседнем саркофаге, и Ходжа не преминул им воспользоваться:

– По воле моей восстань из гроба страшный мертвец – высокий, как минарет, сильный, как зыбучий песок, голубоглазый, как вода, и белокурый, как падшая румийская женщина… Служи мне и мощи моей! Восстань! Восстань! Эй, Лёва-джан, у тебя проблемы, восстань, я кому говорю?!

В общем, герою народных анекдотов пришлось самому стаскивать каменную крышку с гроба и нахлёстывать по щекам почти задохнувшегося соучастника проекта. Выглядело это зрелищно – на глазах у заинтересованных самаркандцев ещё никто не оживлял «мертвеца» хлестаньем по щекам и активным взбалтыванием под мышки. Зато когда Оболенский пришёл в норму, он показал себя во всей красе…

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… Я встал, о мой кощунственный повелитель! Что мне сделать для тебя сегодня – залить этот склеп кровью неверных мужчин или сделать пальцами страшную козу этой симпатичной мусульманке? Цыпа, цыпа, цыпа…

– А… наоборот нельзя, почтеннейший? – нервно вскрикнул кто-то.

Окончательно обалдевшая Надилля бросилась под крыло законного мужа, но он сам спрятался за её узкую спину. Абсурдности ситуации недоставало лишь завершающего мазка, но кто, кроме Ходжи, смог бы нанести его более профессионально и красиво?

– Я вижу тень сомнения в ваших глазах, ибо думаете вы, что один воскресший мертвец выглядит слишком безобидно для доказательства моей истинной мощи?! Ныне же я спущу на вас страшное дитя порока! Он юн, он гол и возбуждён, как индийский слон при виде храмовой танцовщицы. Да будет он пошл и ужасен в бесстыдстве своём! И я сотворю возрождение этого грешника прямо из могильной плиты. Лёва-джан, прикрой подтанцовкой на две секунды…

Оболенский согласно кивнул, исполнив перед законсервированными зрителями восточный вариант «пляски робота», чем заслужил восторженное «вай дод!» и даже сорвал пару-тройку случайных аплодисментов.

Ходжа втихую подхватил один из тлеющих светильников, слил на ладонь горячее масло и, не слушая протестующего повизгивания, сунул руку за плиту, пачкая юноше лицо.

– Вот так, вполне, вполне… Снова все смотрим на меня! Властью своей вызываю голого мертвеца из надгробия! Выйди по слову моему, ибо я – шайтан!

Пугливый восточный любовник, храбрый лишь на поле постели, никуда не вылез. Насреддин повторил погромче, уже с завываниями – результат тот же. В публике зашевелились нездоровые подозрения в том, что её дурачат, и тут произошло чудо!

– Это я… э-э… шайтан! А ты – самозванец. – Кипящий от ревности нечистый с возбуждённо задранным хвостом появился на саркофаге.

Вот теперь уже поверили все…

– Смотри, как надо. – Козлоногий сунул рогатую мордочку прямо сквозь мраморную плиту. – А ну, вылезай, ты… э-э… сладострастно не одетый мертвец!

– Ва-а-ай! – взлетело под потолок, когда из-за плиты сбрендившим тушканчиком вылетел голый молодой человек с причудливо перепачканным лицом.

– Ва-а-ай! – дружно поддержали почти все участники этой мелодрамы, толпой ринувшись на выход. Столько приключений за одну ночь не выдержит ни одно здоровое сердце правоверного мусульманина… Спустя четверть минуты в старой мастерской остались лишь Лев, Ходжа да шайтан.

– На этот раз… э-э… я сам вас насрамил! Вы… э-э… проиграли, да?

– Мы проиграли, Лёва-джан? – безмятежно улыбнулся домулло.

– Мы спасли от развала брак, напугали мужа-агрессора, зацикленного на побиваниях, дали урок его соседям – не лезть в семейные дела, напомнили грешнице о том, что шайтан всё-таки есть, а у её любовника надолго отбили охоту чмокать чужих жён. Думаю, скорее это хорошие поступки, Аллах будет нами доволен. Ну и тебе спасибо, так сказать, поспособствовал!

Нечистый затравленно переводил взгляд с одной довольной рожи на другую, потом, поняв детали, плюнул: «так… э-э… нечестно!» – и исчез, провалившись сквозь утрамбованный земляной пол…

– Мы так ни у кого и не спросили, где караван-сарай?

– Прости, почтеннейший, найдём сами, а теперь давай выбираться отсюда… Вай мэ, какая поучительная история получилась, а?!

– А знаешь, я тут нашёл кошелёк мужа этой Надилли…