Елена Дорош
Французское наследство
© Дорош Е., 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Утро со стариком
Они проснулись одновременно. Рано утром. В последнее время такое случалось все чаще.
Всю жизнь Старик не вставал с постели раньше полудня. Он был сибаритом, любил в себе это качество и не собирался менять привычки. Но старость взяла свое, и Старик стал просыпаться чуть ли не с зарей. Злился ужасно и упрямо продолжал лежать до обычного часа. Хотя в какой-то мере раннее пробуждение было полезным, позволяя обдумать текущие дела, вспомнить прошедшие, исполненные и неисполненные, немного размять расслабленные за ночь члены. Особенно ногу.
Через двести лет минута в минуту в своей постели открыл глаза и Он. Тут же вспомнил о Старике и слегка улыбнулся. Он любил наблюдать за Стариком в утренние часы, пока их обоих не затянули в водоворот заботы дня.
Старику всегда клали три подушки, да еще взбивали. Старик ненавидел эту splendeur, потому что считал пышность подушек причиной болей в позвоночнике. Он скидывал их вниз, оставляя одну, самую плоскую. Бестолковые слуги поднимали подушки с пола и, взбив, снова укладывали в изголовье. Bande d’idiots!
Подражая Старику, Он тоже спал на маленькой плоской подушке. После нее боль в спине, нараставшая в течение дня, в самом деле стихала.
Проблемы с позвоночником у них со Стариком носили хронический характер. Без них ни один уже не представлял своей жизни. Разумеется, настоящей причиной, а следовательно, истинной проблемой была увечная нога.
Когда-то Старик сам пустил байку, будто в детстве за ним не уследила разиня-кормилица, по вине которой мальчик упал с комода, вследствие чего на всю жизнь остался хромым. Эту версию уже два столетия пересказывают источники, не давая себе труда выяснить истину. Верят в безнадежную детскую травму и просто не обращают внимания на ростовой портрет родного дяди Старика. По причине вывернутой ступни тот тоже был хром. Генетическая особенность досталась и племяннику, а потом еще нескольким поколениям потомков мужского пола.
Не всем, правда. Ни де Флао, ни Делакруа наследственным заболеванием не страдали.
Ну а им со Стариком не то что ходить – даже стоять было сложно, особенно если долго.
В юности Он не раз задумывался, зачем Старику понадобилась незамысловатая историйка про комод. Не хотел, чтобы говорили о его физической неполноценности, называя это уродством? Или пытался вытравить из памяти современников придуманную кем-то bayette, будто в ортопедическом башмаке он прячет дьяволово копыто? Недаром его называли хромым чертом. А может, так он выражал детскую обиду на родителей, сразу после крещения вручивших его кормилице, которая на целых четыре года увезла младенца в грязное поместье на севере Парижа.
Да и после они не особо интересовались судьбой старшего сына. Чего только стоит родительское решение сразу после возвращения из Шале отослать мальчика в колледж Аркур, не дав возможности даже повидаться с ними!
Если так, то Старик был гораздо чувствительнее, чем принято думать.
Впрочем, именно хромота, лишившая юнца подвижности, приучила его к хладнокровному наблюдению и привычке скрывать свои мысли.
Многие вообще считали, что Старик не похож на француза: сдержан, высокомерен, умеет слушать, говорит мало и не очень ясно. Типичный англичанин, одним словом.
Эти черты характера предка Он перенял в полной мере.
Откинув одеяло, Он осмотрел ступню. При современном уровне медицины устранить досадную ennui легче легкого, но Он ни за что не решится расстаться с тем, что так безусловно роднит его со Стариком.
Он любил называть предка именно так. Не по имени, не по фамилии, а просто Стариком, что ни в коем случае не являлось амикошонством. Это слово было сродни «мудрецу» или «старцу», произносилось и думалось благоговейно, с оттенком трепета и одновременно осознанием родства, а значит, особой близости.
Он еще немного понаблюдал мысленно, как Старик, кряхтя, тянется к колокольчику, звонит, призывая тех, кто займется его утренним туалетом, и разминает пальцы рук, которые в последнее время стали опухать слишком заметно.
Слуги вносят тазики и кувшины с теплой водой. Они знают: первое, что хозяин делает утром, – промывает нос теплой водой. К этой процедуре его приучила прабабушка, единственный любивший мальчика человек. В усадьбе Шале он провел лучшие годы своей жизни. Наверное, ежедневное lavage напоминало о том времени, одновременно, по твердому убеждению Старика, оберегая от всяческой заразы.
Потом общее обтирание влажной губкой, пропитанной душистыми экстрактами, и одевание.
Старик неравнодушен к дорогому белью и в одежде по-прежнему щеголь. Чего стоит только – придумка верного камердинера Жозефа Куртиада – знаменитый высокий воротник с белым бантом!
Завершив туалет, Старик придирчиво осматривает себя в зеркале, проводит рукой по немилосердно поредевшим – se la vie – волосам и направляется в кухню.
Это путешествие он всегда делает до завтрака. Так повелось еще со времен Мари Антуана Карема, гениального кондитера и личного повара. Они всегда начинали с кухни, ведь то, что будет создано там утром, станет залогом успешного дня. «Лучший помощник дипломата – его повар», – частенько говаривал он.
К тому времени, как в кабинет войдет Доротея, Старик успеет выпить чашку горячего шоколада и начнет разбирать бумаги. Их, как обычно, много.
Да, пора вставать! Старик уже занят делами, а Он до сих пор нежится в постели!
Вставайте, граф, вас ждут великие дела!
Современные «интеллектуалы» приписывают слоган Остапу Бендеру, который таким манером будил Шуру Балаганова.
Куда мы катимся!
На самом деле эту фразу каждое утро слышал еще Анри де Сен-Симон, знаменитый французский утопист. Но и он не был ее создателем. Умница Плутарх в трактате «К непосвященному властителю» упомянул про персидского царя, слуга которого будил его примерно такими словами.
Однако хватит лирики!
Старик давно углубился в работу.
Последуем за ним!
Савва Бехтерев – альтруист и филантроп
Ругая себя последними словами, Савва поднялся на седьмой этаж и остановился перед приличной – можно даже сказать, солидной – дверью в квартиру номер тридцать восемь.
Пока доставал ключ, доругивался, вспоминая все идиоматические выражения, какие знал.
Ситуация была дурацкая. Несколько дней назад позвонил Серега Кривошеев и, прерывисто дыша в трубку – слишком прерывисто, даже чересчур, – умолял спасти его от неминуемой гибели. Гибель Кривошееву грозила в случае, если через месяц он не закончит ремонт в квартире одного профессора. Именно от его руки Серега и мог пасть.
Начиналось все неплохо. Бригада – как обычно, набранная из иностранного легиона – принялась за дело и работала четко по графику, но тут возник форс-мажор в виде сломанной ноги любимой тещи, и начальнику пришлось срочно отправиться в Адлер, прихватив домочадцев.
Ну а без пригляда какая ж работа!
Разумеется, уверял Серега, самому Савве делать ничего не придется. Нужен лишь стандартный контроль. Ну, типа пару раз на неделе заехать и посмотреть. Если потребуется, применить меры устрашения. Ничего энергозатратного!
Застигнутый врасплох Бехтерев согласился, тем более что уезжать из Питера в этот период не планировал. Однако по закону бесссмертной подлости буквально на следующий день его с головой накрыло делами, которые требовали постоянного присутствия на рабочем месте, и манкировать он был не вправе.
Звонить Кривошееву с просьбой найти замену было глупо – тому явно уже не до этого. Однако приступить к выполнению задания Савва собрался лишь на четвертый день после Серегиного отъезда.
Подъехать прямо к подъезду оказалось невозможно из-за преграждающей путь решетки. Найти место для парковки в старом центре, да еще в середине дня, – дело безнадежное по определению, посему пришлось вкривь и вкось приткнуться за два квартала и чесать потом до пункта назначения почти двадцать минут.
Ко всему прочему оказалось, что окаянная квартира находится на последнем этаже. Лифта, разумеется, не было и в помине.
Это окончательно вывело Савву из себя. До третьего этажа он обзывал себя лишь альтруистом и филантропом, но затем перешел на более крепкие словосочетания.
Однако самое интересное ждало его впереди.
В принципе, нечто похожее он предполагал. В самый разгар рабочего дня на объекте не наблюдалось ни одного человека. Ни единого. Кругом царила молчаливая разруха, глядя на которую Савва заключил, что рабочие испарились ровно через пять минут после того, как начальник отбыл на юга.
Постояв среди строительного мусора, с тоской глядя на пыльные стекла окон, Савва развернулся, чтобы покинуть юдоль скорби, но не успел.
Он даже не понял ничего. Лишь услышал – не почувствовал, а именно услышал – глухой стук чего-то обо что-то.
Он сидел в танке и не отрываясь смотрел на приборы. Даже сквозь закрытые шлемом уши слышал звук работающей машины и автоматически оценивал, насколько хорошо она себя чувствует. Кривошеев, толкнув в плечо, протянул бутылку с водой. Савва поднес ее к губам и отшатнулся. Вода отвратительно воняла нашатырем.
– Тише, не дергайтесь, пожалуйста, – тонким девчачьим голоском произнес Кривошеев, и Савва от недоумения открыл глаза.
Прямо над ним был белый потолок, а сбоку колыхалось что-то бледное и странное. Скосив глаза, он увидел чью-то физиономию и удивился, что она не похожа на Серегину заросшую щетиной харю.
– Вы как? Живы вообще? – еле слышно спросил неизвестный, нагнувшись к нему.
Он всмотрелся в маленькое, совершенно серое лицо.
– Ты кто? – просипел Савва и, подняв руку, потрогал лоб.
Тот отозвался болью.
Ему что-то ответили, но он расслышал лишь слово «шум» и разозлился.
– Шум? Шум у меня в голове такой, что даже если я тебя сейчас придушу, то воплей твоих не услышу, – проскрипел он и сел.
Изображение несколько секунд было нечетким, но Савва напрягся и сфокусировал взгляд.
Перед ним сидела бледная девица, сжимая в руке пузырек с нашатырным спиртом. Волосы бесцветными сосульками висят по бокам. Глаза вполлица и рот скобочкой. Видно, реветь собралась.
– Ты чего тут делаешь? – спросил Савва, прислушиваясь к звону в голове и решая, есть сотрясение или нет.
– А вы чего? – ответила девица и поставила пузырек на пол.
Савва огляделся. Как она вообще сюда попала? Входную дверь он за собой точно закрыл.
– Я не понял, ты кто? – снова попытался вступить в диалог Бехтерев.
– А вы сами-то чего тут делаете?
«Снова-здорово! Так они далеко не уедут», – подумал Савва и попытался встать. Удалось. Он доковылял до окна и прислонился к подоконнику. Классно все же его приложили. А, кстати, кто и чем?
Он уставился на бледную девицу с сомнением. Эта, что ли? С какой стати?
Девица между тем тоже поднялась и отошла к двери.
Савва усмехнулся:
– Не бойся. Солдат ребенка не обидит. Одного не пойму: за что ты меня шандарахнула?
Находясь на безопасном, по ее мнению, расстоянии, девица несколько оправилась от испуга.
– А вы зачем к нам залезли? Обокрасть?
Господи ты боже мой! Так она аборигенка! Ну, спросила бы! Чего сразу по башке колотить!
Савва немедленно включил «вежливого человека»:
– Я пришел сюда по просьбе моего друга Сергея Кривошеева. Проверить, как идут работы на объекте. Он был вынужден срочно уехать, оставил мне инструкции и ключи от квартиры. К сожалению, Сергей забыл предупредить, что в квартире живут. Иначе я сначала позвонил бы.
– Ааа… – протянула девица, и ее плечи облегченно опустились.
Желая закрепить достигнутое взаимопонимание, Савва снова поинтересовался именем аборигенки.
– Яна Шум, – представилась девица.
Так Шум – это фамилия? А он-то думал…
– Савва Ильич Бехтерев. А можно поинтересоваться, чем вы меня… стукнули?
Яна Шум бросила на него быстрый взгляд и кивнула в сторону сложенных стопкой коробок с обоями, на вершине которых возлежал массивный дубовый подсвечник.
– Объемистый, – прокомментировал Савва.
– И увесистый, – поддержала Яна.
Не зная, смеяться ему или плакать, Савва уселся на пол и затребовал у хозяйки стакан воды. Та стремглав побежала в кухню, принесла бутылку минералки и блистер с таблетками.
– Болеутоляющее выпейте, пожалуйста, – жалобно проблеяла она.
– Не поможет, – сказал Савва и закинул в рот три штуки.
Девица Шум снова выдохнула и, не глядя, уселась на заляпанную краской табуретку. Савва хотел предупредить, но передумал. Маленькая, а все-таки месть.
Вместо этого, стараясь не прислушиваться к шуму в ушах, он завел светскую беседу:
– Так вы профессорская дочка?
– С чего вы взяли?
– Серега сказал, что квартира профессора.
– Так и есть, только профессором был дедушка. Он здесь родился. Папа бизнесмен вообще-то. Когда мы сюда переехали, купили соседнюю квартиру. Поэтому получилось много комнат.
– И сколько вас тут живет?
– Трое. Папа планировал, что детей у них с мамой будет много, а родилась я одна.
– Зато аукаться можно. Перекрикиваться. Как в лесу.
– Можно, но не с кем. У отца бизнес в Китае. Ему подолгу там жить приходится. Маме его не бросить. Вот и сейчас они там. Даже не знаю, когда вернутся.
– А дочку оставили квартиру сторожить? Здорово у вас получается, честное слово.
– Да нет. Просто у меня учеба, занятия.
Она спохватилась:
– Простите меня, пожалуйста. Я испугалась ужасно, поэтому и залепила вам со всей дури.
– Ну почему же с дури? Напротив, поступили очень правильно. С одного удара отправили вора в нокаут.
Девица вскинула глаза и криво улыбнулась:
– Это я с непривычки.
А глаза у нее серо-зеленые. Такие только в Питере встретить можно. Как будто Нева плещется.
– Да чего уж там, с непривычки! Удар поставлен. Видно сразу.
Девица Яна Шум немного помялась, не зная, считать ли его слова комплиментом, а потом поинтересовалась, что он собирается со всем этим делать. И плавно повела рукой.
– Даже не знаю, если честно. Надо подумать.
Ответ был осторожным, но на самом деле он почти не сомневался, что разгребать весь этот бардак придется. И именно ему.
Девице Яне Шум предстоят тяжелые денечки.
А уж про него и говорить не стоит.
Тяжелые денечки
Сегодня с самого утра Он злился на Старика. А все из-за мадам Гран! И ему, грешному, нравились очаровательные глупые блондинки.
Эта, правда, была глупа не окончательно и абсолютно. Занималась бизнесом, и даже довольно успешно. Ее булочная находилась в соседнем доме и славилась на всю округу. Когда утром в торговый зал выносили свежую выпечку и хлеб, хозяйка всегда выходила к покупателям, чтобы поприветствовать их и послушать отзывы о своем товаре. Отзывы были лестными, и хозяйка улыбалась, демонстрируя очаровательные ямочки.
Эти ямочки сводили с ума, лишали сна и бесили ужасно!
Он называл ее Булошницей – именно так, с шипящей «ш», – хотя знал, что зовут женщину Натальей Павловной Ласкиной. Звуки ее имени, такие приятные и мягкие, мгновенно приводили в состояние, близкое к возбуждению, посему Он старался лишний раз их не произносить.
«Булошница» – звучало уничижительно и даже грубовато, что на короткий миг позволяло испытать чувство легкого презрения, но все же не избавляло от душевного трепета и дрожания потных рук.
Разумеется, все это из-за наследственной слабости. Угораздило же Старика жениться на Катрин! Ведь знал же, что она круглая дура! Когда хлопотал о ее освобождении из тюрьмы, куда во времена Директории она была помещена за связь с эмигрантами, говорил Баррасу:
– Примите во внимание, что она глупа до самой крайней степени вероятия и не в состоянии ничего понимать!
И после этого все равно жениться? Непостижимо!
Конечно, нельзя отрицать, что неприглядную роль в этой истории сыграл Наполеон. Он практически надавил на своего министра после того, как увидел госпожу Гран воочию.
Старик не посмел ослушаться? Бред! Он всегда делал лишь то, что считал для себя полезным!
Что тогда? Вожделение? Но Катрин и так была его любовницей! Решил, что лучше не ссориться с Бонапартом? Возможно, только сам сводник вскоре всюду стал рассказывать про Катрин анекдоты, наподобие того, как однажды она перепутала известного египтолога и путешественника Доминика Денона с Робинзоном Крузо.
Разумеется, с Булошницей подобной оказии – так ему казалось – произойти не могло. Ведь она так ловко вела бизнес! С другой стороны, Катрин тоже обладала недюжинной хваткой, когда речь шла о денежных делах: удачно спекулировала на ценных бумагах, неплохо заработала на контрабандных связях с Россией.
Может, Катрин была вовсе не глупа, просто не получила достойного образования?
Как бы там ни было, Гран принесла в жизнь Старика одни неприятности.
А ведь он всегда говорил, что надо следовать золотому мужскому правилу: никогда не превращаться в игрушку в руках женщин, использовать их для достижения своих целей, но не более.
Валяйтесь у них в ногах, но никогда не будьте в их руках.
И поди ж ты! Дал себя окрутить дочери капитана торгового порта Ворле!
Этого Он простить Старику не мог. Поэтому никаких шагов для сближения с Булошницей не предпринимал, довольствуясь теми женщинами, к которым был равнодушен, и по этой причине неприятностей от них можно было не опасаться.
Однажды Старик сказал, что чрезмерная любовь мешает. Это действительно так.
Вот почему вечер Он провел с Лизой, приходившей к нему пару раз в неделю. Девушка была умна, в меру красива и лет на пять-шесть моложе Булошницы. Но главное ее достоинство заключалось в том, что она не вызывала острого до боли душевного трепета, потому не мешала думать о главном.
А главное, особенно в последнее время, занимало мысли все больше. Оно торопило, подстегивало, звало.
Клиффорд Саймак
Все было готово. Ну или почти все. Надо еще разок перепроверить, и можно приступать.
Безумие с марса
В этот острый момент Он запретил себе заходить в булочную. По дороге домой, поравнявшись с крыльцом магазинчика, опускал глаза и задерживал дыхание.
Чертов запах свежей выпечки! Ее запах! Ну невозможно же!
Сегодня Он настолько увлекся своим невидением, неслышанием и ненюханием, что налетел на мужика, тащившего в обеих руках по коробке с чем-то тяжелым. Груз не дал бедолаге упасть, хотя толчок был ощутимым. Мужик промычал что-то невразумительное, но вслух ругаться не стал и попер свои коробки дальше.
* * *
Ну и черт с ним!
«Привет, Марс IV», первый космический корабль, сумевший добраться до Марса и вернуться назад, направлялся домой из глубин космоса. Телескопы лунной обсерватории в кратере Коперника засекли его и послали на Землю весть о местонахождении корабля, а через несколько часов и земные телескопы обнаружили во мраке пространства крохотную сияющую пылинку.
Савва и в самом деле чуть не слетел с тротуара – не ожидал подвоха от мирно и даже не очень быстро идущего навстречу прилично одетого мужчины. То, что тот задумался слишком крепко, понял только по силе удара.
За два года до этого те же телескопы наблюдали его удаление, пока очертания серебристого корпуса не растаяли в пустоте. И с тех пор вестей от корабля не было. Но вот, наконец, лунные телескопы уловили эту мимолетную искорку и сообщили на Землю о ее возвращении домой.
Савва крякнул и перехватил свою ношу. А задумчивый как ни в чем не бывало пошел дальше, вперив очи в асфальт. Еще и нос зачем-то зажал.
Поддерживать с Земли связь с кораблем было невозможно. Мощные ультракоротковолновые станции на Луне могли посылать сообщения через разделяющие Луну и Землю четверть миллиона миль, но найти средство связи на расстоянии в пятьдесят миллионов миль людям пока не удавалось. Так что «Привет, Марс IV» устремился в пространство в молчании, а людям на Земле оставалось только ждать и гадать, какая же участь его ждет.
Каких только неадекватов не встретишь на улицах!
И вот Марс снова сблизился с Землей, и корабль возвращался — крохотный стальной комарик, продвигающий себя в пространстве вспышками сгорающего ракетного топлива. Он направлялся к Земле из молчаливой и таинственной области, и мили космических дорог пролетали под копытами стального скакуна. Он был победителем, и рыжая марсианская пыль все еще покрывала его корпус, но он же был лишь светлой пылинкой в объективах телескопов.
На борту корабля находилось шестеро отважных людей: Томас Дельвани, руководитель экспедиции; Джерри Купер, рыжеголовый пилот; Энди Смит, всемирно известный кинооператор; и двое космических рабочих, Джимми Ватсон и Элмер Пэйн — суровые ветераны трассы Земля-Луна.
Шефская, дружеская или какая угодно помощь Кривошееву продолжалась уже две недели, а конца и края было не видать. Одно время Савве даже казалось, что он переоценил свои возможности, но отступать было поздно. Во-первых, он уже взялся, а во-вторых, не зря же выбил у управляющего отпуск, что для начальника службы безопасности крупного банка было не так просто. Теперь деваться некуда, надо дожимать. Хотя тема неуместного альтруизма и неоправданной филантропии время от времени возникала. Особенно когда приходилось одному выполнять работу, на которую следовало навалиться вдвоем, а то и втроем. Савва ругался, кряхтел, но делал. Конечно, он попытался вернуть в стойло нанятую Кривошеевым бригаду, но сие оказалось делом бесперспективным. Таджикские хлопцы повыключали свои телефоны и – подозревал Бехтерев – исправно батрачили на другого дядю. Он даже ничего не стал говорить Сереге. Решил, что закончит ремонт сам.
Но было и три других корабля «Привет, Марс» — три предшественника так и не вернувшиеся к Земле — три других полета, прерванных ударами метеоритов в миллионах миль от Луны. Второй корабль кратко сверкнул алой вспышкой на виду у сидящих за телескопами наблюдателей: взорвались топливные баки. Третий просто пропал — он мчался вперед и вперед, пока не исчез из виду; случилось это шесть лет назад, но люди до сих пор гадали, что же могло произойти.
Сто раз уже пожалел о своем глупом энтузиазме, но что поделаешь.
А еще через четыре года — два года назад — взлетел «Привет, Марс IV». И сегодня он возвращался — блестящая точка в космических просторах, сверкающий символ победы человека над иными планетами. Он достиг Марса, и теперь возвращался. Отныне по его следам пойдут другие, множество других кораблей. Некоторые вспыхнут в черноте космоса и исчезнут навеки, но остальные пойдут дальше, и человек, вслепую нащупывая путь вперед, всегда вперед, разрывая свои земные узы, ступит, наконец, на дорогу к звездам.
Не звать же на помощь чуть не убившую его малахольную Яну Шум!
Джек Вудс, репортер «Экспресса», зажег сигарету и спросил:
Эта девица и без того действовала на нервы.
— Как вы думаете, док, что они там раскопали?
Нет, она не лезла ему на глаза и не маячила за спиной. Тихо существовала где-то за двумя или тремя стенками квартиры. Они даже не столкнулись больше ни разу. Черт знает почему, но Савву это злило. Хоть бы воды предложила или чаю там! Он все-таки на нее работает. Должна же хозяйка проявлять заботу о работнике! А эта бродит где-то как привидение и ни слова доброго, ни вопроса заинтересованного. В конце концов, могла бы зайти и проверить, как он тут справляется.
Доктор Стефен Гилмер, директор Исследовательской Комиссии по Межпланетным Перелетам, затянулся своей черной сигарой, выдохнул целое облако дыма и раздраженно ответил вопросом на вопрос:
Не зашла. Не проверила.
— Откуда мне знать, к чертям собачьим? Надеюсь, нашли что-нибудь. Эта поездочка обошлась нам в миллион зелененьких.
Зато постоянно включала музыку. Классическую. Причем как-то странно: то заиграет громко, то вдруг оборвется на середине. В классике Савва не разбирался, но, в принципе, был не против. К тому же за стеной звучало что-то очень знакомое, где-то уже слышанное. Савва начинал слушать и даже проникался, но тут противная девица Шум вырубала пластинку. Это нервировало и сбивало с рабочего ритма.
— Ну, может, у вас есть какие-нибудь предположения на этот счет? — настаивал Вудс. — Какие-нибудь мысли о том, как выглядит Марс — ну, хоть какие-нибудь новые идеи.
Что у этой Яны за глюки в голове? Зачем заводить патефон, если слушать не собираешься?
Доктор Гилмер злобно прикусил сигару:
Видно, Шум он и в Африке шум. Что с него взять!
— А вы размажете это по всей первой полосе. Все хотите извлечь что-нибудь из моей черепушки, потому что вашему брату не хватает терпения дождаться правдивых данных. Нет и нет, черт возьми. Ваш брат репортер порой у меня в самых печенках сидит.
Иной раз он не слышал девицу по нескольку дней. Прислушивался, но не улавливал ни малейшего шебуршания.
— Ах, док, ну дайте же нам хоть что-нибудь. — умоляюще воскликнул Гэри Хендерсон, представитель газеты «Стар».
Что ж ты, Шум, не шумишь?
— Конечно, — сказал Дон Бакли, «Космические пути», — вы же ничего не теряете. Вы всегда можете сказать, что мы все переврали — это уж не впервые.
А потом вдруг снова начинала играть музыка, и он успокаивался. На месте. Живехонькая. Ну и ладненько.
Савва наваливался на работу и забывал обо всем.
Гилмер махнул рукой в сторону официального комитета по встрече, топтавшегося неподалеку.
Так в поту и в мыле он постепенно двигался к окончанию проклятущего ремонта, в который никогда бы не ввязался, если бы речь не шла о Кривошееве.
— Ребята, — предложил он, — а попросите-ка мэра, пусть скажет пару слов. Мэр всегда готов что-нибудь сказать.
— Конечно, — сказал Гэри, — но от этого дело с мертвой точки не сдвинется. За последнее время лицо мэра заполонило всю первую полосу; он даже решил, что газета принадлежит ему.
В конце концов, не так уж он и мучился.
— Как вы думает, почему они нам не радировали? — спросил Вудс. — Они уже несколько часов летят в зоне приема.
Сереге куда тяжелей было, когда вытаскивал его из подорвавшегося на мине – немецкой, еще с Отечественной войны – танка.
Гилмер перекатил сигару из одного угла рта в другой и предположил:
Никто из начальников танкового училища, конечно, не предполагал, что поля под Брянском до сих пор кишат вражескими «подарочками». Учения прошли на ура, а под конец – бах! – и сюрприз.
— Может, они сломали радио.
Вот оператор-наводчик курсант Кривошеев и тащил своего командира, полудохлого и в бессознанке. Мешок с фаршем. Сам, конечно, тоже получил так, что мама не горюй.
Но на лице его были написаны следы беспокойства; его тоже волновало странное молчание корабля. Если радио сломалось, его можно починить.
А потом их обоих комиссовали как профнепригодных.
Шесть часов назад «Привет, Марс IV» вошел в атмосферу и до сих пор кружил вокруг Земли в отчаянной попытке погасить скорость. Весть о том, что корабль приближается к Земле, повлекла людей к космодрому. Толпа все разрасталась, шоссе и улицы были битком забиты на целые мили вокруг.
Такие вот дела.
Взмокшие полицейские кордоны вели неустанную борьбу с осаждающими поле толпами. Жара стояла неимоверная, и киоски по продаже безалкогольных напитков срывали огромные барыши. Женщины в толпе теряли сознание, а нескольких мужчин опрокинули и затоптали. Выли сирены «Скорой помощи».
Шум за стеной
Савва так привык к беззвучному существованию хозяйки, что, услышав за стеной сначала громкий чих, а потом довольно серьезный по степени развития в организме кашель, даже несколько удивился. Прислушавшись, он различил также сморкание в платок и бульканье, из чего заключил, что начало ОРВИ или, чего доброго, острого вирусного бронхита пропустил. А если бронхит к тому же обструктивный?
— Уф-ф-ф, — буркнул Вудс, — мы умеем отправлять космические корабли на Марс, но не в состоянии справиться с толпой.
Савва задумался. Где эта Шум могла подцепить вирус? Хотя чего удивляться: в Питере жить, с вирусами дружить.
Он выжидающе смотрел в голубую чашу небес:
Первым побуждением было зайти на хозяйскую половину и предложить помощь. Все-таки в анамнезе у него имелся медицинский колледж. Однако по здравому размышлению Савва отмел эту идею как чрезмерную. Не маленькая, сама справится. Как говорил кто-то из великих, никогда не следуйте первому побуждению, потому что оно, обыкновенно, слишком благородное. Примерно так.
— Должны появиться с минуты на минуту.
Еще целых сорок пять минут он продолжал приклеивать потолочные плинтуса и почти закончил, как вдруг услышал в глубине квартиры что-то, похожее на плач.
Его слова потонули в нарастающем реве ракетных двигателей и громоподобном грохоте несущегося из-за горизонта корабля.
Рев толпы мог бы поспорить с ревом ракетных двигателей. Корабль серебряной полоской промчался над полем и в отдалении вдруг озарился алыми сполохами: заработали носовые двигатели.
Для его человеколюбия это было уже чересчур. Савва слез со стремянки, вытер руки и решительно открыл дверь в хозяйские чертоги.
— Купер выжимает из него все возможное. — благоговейно сказал Вудс. — Если он будет так гонять двигатели, то расплавит корабль напрочь.
Никого не обнаружив в гостиной, он прошагал дальше, распахнул еще одну дверь и наткнулся на рояль, одиноко стоявший посреди почти пустой комнаты.
Вудс смотрел на запад, кораблю вслед, и совершенно забыл о своей сигарете. Она догорела и обожгла ему пальцы.
Так эта Шум не патефон заводила, а сама на роялях играла? Ну, ты даешь, Бехтерев! Недаром мама говорила, что в детстве тебе медведь на ухо наступил.
Краем глаза он заметил Джимми Эндрюса, фотографа из «Экспресса».
Усмехнувшись, он двинулся дальше и наконец в угловой комнатке обнаружил источник неприятных звуков: плачущую Яну Шум.
— Ты сделал фото?! — заорал Вудс.
Остановившись напротив кровати, Савва задумчиво рассматривал рыдающую девушку. Зарывшись лицом в подушку, она еще с минуту не замечала его присутствия, а потом подняла мокрое лицо и вскрикнула:
— Какое фото?! — прокричал тот в ответ. — Не могу же я снять молнию!
– Мамочка! Вы кто?
Корабль появился снова, уже медленнее, но все еще со страшной скоростью, на мгновение завис над горизонтом, а потом помчался к космодрому.
Савва поразился. Она его не узнала? Ничеси! Неадекватность седьмой степени.
— Он не сможет сесть на такой скорости! — завопил Вудс. — Он же разобьется к чертям!
– Я – тот самый субъект, которого вы чуть не убили подсвечником, – представился он и с достоинством поклонился.
– Ааа… – протянула Яна и зарылась поглубже в постель.
— Смотри! — заревела дюжина голосов, а корабль был уже внизу — нос его вспарывал землю, оставляя позади дымящуюся сырую борозду, хвост угрожающе возносился высоко в воздух, словно ракета вот-вот опрокинется.
Савва незаметно хмыкнул. Конечно, так гораздо лучше. А то мало ли что.
– Я услышал кашель и подумал, что вам, возможно, нужна помощь. Лекарства купить, молочко вскипятить, малину там…
Толпа в дальнем конце поля распалась, превратившись в обезумевшее стадо спотыкающихся, царапающихся, толкающихся и пропихивающихся людей, внезапно охваченных паникой при виде вспахивающего землю, ползущего в их сторону корабля.
– Да какое лекарство! У меня бабушка умерла, и я не знаю, что делать.
Но «Привет, Марс IV» остановился почти у самого полицейского кордона и все-таки не опрокинулся. Израненный, истерзанный корабль, наконец-то возвратившийся из космоса домой, первый корабль, сумевший достичь Марса и вернуться.
К такому развороту Савва готов не был, но сориентировался довольно быстро.
Газетчики и фотографы лавиной ринулись вперед, толпа завопила, воздух прорезали автомобильные гудки и сирены. С городских окраин донеслись свистки и отдаленный колокольный звон.
– Когда это случилось?
Вудс бежал, а в его сознании, на самой грани восприятия, билась тревожная мысль: что-то тут не то. Если бы у штурвала был Джерри Купер, он нипочем не посадил бы корабль на такой скорости. Такое приземление подстать только умалишенному — а Джерри был мастером пилотажа, и не любил испытывать судьбу. Джек видел его пилотаж во время лунного дерби
[1] лет пять назад, и Джерри управлялся с кораблем так, что любо-дорого посмотреть.
– Только что сообщили. Минут пять назад.
– Кто из родственников в городе?
Люк рубки управления корабля медленно откинулся, с лязгом ударившись о металл обшивки, и оттуда выбрался человек. Сделал неверный шаг вперед, споткнулся и рухнул.
Доктор Гилмер бросился вперед и поднял его с земли.
Голова упавшего безвольно моталась из стороны в сторону, и пока Гилмер подымал его, Вудс успел бросить взгляд на лицо этого человека. Это было лицо Джерри Купера, но искаженное и изменившееся до неузнаваемости, и это лицо отпечаталось в мозгу у Джека Вудса, вытравив неизгладимый след, и даже спустя многие годы это воспоминание заставляло Джека содрогнуться: изможденное лицо с глубоко запавшими глазами, щеки ввалились, слюнявые губы лепечут бессвязные звуки, не произнося ни единого осмысленного слова.
Чья-то рука оттолкнула Вудса.
— Прочь с дороги! — пронзительно крикнул Эндрюс. — Я не могу снимать!
Джек услышал негромкое жужжание камеры и клацанье, когда фотограф менял пластинки.
— Где остальные? — закричал Куперу Гилмер.
– Кроме меня, никого. Мама с папой далеко.
Тот взглянул на него пустым взглядом и лицо его исказилось гримасой боли и страха.
— Где остальные? — снова закричал Гилмер и его голос далеко разнесся над внезапно притихшей толпой.
– Да, я помню. Они же в Китае. Кто сообщил о смерти?
Пилот дернул головой в сторону корабля.
– Из полиции звонили.
— Там. — прошептал он, и было в этом шепоте что-то пугающее.
– Почему из полиции?
Он забормотал невразумительные слова, не означающие ровным счетом ничего. Затем с мучительным усилием выдавил из себя:
– Не знаю.
— Мертвые.
Девица отвечала четко, но яснее картина не стала. Савва помедлил, размышляя над вариантами развития событий.
И добавил в наступившей вслед за этим тишине: — Все мертвые.
– Мне нужно ехать к ней, – дрожащим голосом произнесла Яна.
Остальных нашли в жилом отсеке позади запертой рубки управления. Все четверо были мертвы, мертвы уже много дней.
– Так она дома скончалась?
Череп Энди Смита был разбит могучим ударом. Джимми Ватсон был удушен, и на горле до сих пор виднелись синяки от сжимавших его пальцев. Тело Элмера Пэйна громоздилось в углу, и хотя на нем не было следов насилия, лицо его было искажено отвратительным выражением, превратившись в маску боли, страха и страдания. Тело Томаса Дельвани вытянулось у стола: горло его было перерезано старомодной опасной бритвой. Сама бритва, ржавая от почерневшей крови, была смертельной хваткой зажата в правом кулаке покойника.
– Они сказали, что да.
В углу каюты стоял большой деревянный упаковочный ящик. На гладких белых досках ящика кто-то трясущейся рукой написал черным карандашом единственное слово: «Животное». Очевидно, пытались написать и еще что-то: под этим единственным словом виднелись странные нечеткие знаки, выписанные тем же карандашом. Сплошные каракули, не означавшие ровным счетом ничего. Каракули расползались и прерывались без всякого смысла и толка.
Они – это, скорей всего, участковый. Наверняка пришлось вскрывать дверь, вот его и вызвали. Кто, соседи? А эти как узнали?
В ту же ночь Джерри Купер скончался в припадке буйного помешательства.
– Выйдите, пожалуйста, мне одеться надо.
Банкет, назначенный отцами города в честь прибытия героев-завоевателей, пришлось отменить: чествовать было уже некого.
Савва взглянул на красное то ли от слез, то ли от температуры лицо Яны.
А что же было в упаковочном ящике?
– У вас жар.
— Насколько я могу судить, — сообщил доктор Гилмер, — это живое существо, и вроде бы действительно живое, хотя трудно сказать наверняка. Если поставить его рядом с улиткой, она покажется просто-таки молниеносной.
– Да, температура высокая. Но что делать. Других вариантов нет.
Джек Вудс посмотрел сквозь толстую стеклянную стенку камеры. В камере находилось обнаруженное доктором Гилмером существо из упаковочного ящика.
Существо напоминало меховой шар.
– Подождите. Давайте я съезжу и все узнаю.