Туман, милосердный туман растворял все вопросы, все звуки, уносил боль. И еще он дарил сны. Про маленького и счастливого краба, нашедшего себе убежище.
* * *
Была автокатастрофа. Но она выжила. Наверное, она находилась в коме или в бессознательном состоянии. Может быть, она бродила по полям, с которых не всегда возвращаются. Она не помнила всего этого. Это было не важно.
Действительно значимым являлось лишь одно. Она вернулась. И больше не было пустой сферы, по краям которой существовали бессмысленные кусочки реальности.
Туда, где поворачивался калейдоскоп и с хрустальным звоном перебирались стеклянные бусы, упали ее горячие слезы.
Климпс-климпс.
Упали горячие слезы.
Что с моими детьми?
В мире остался этот единственный вопрос. И все остальное теперь будет подчинено лишь ему. Видимо, этот вопрос всегда существовал, всегда жил за этими стеклянными климпс-климпс. Именно этот вопрос был тем единственным живым огонечком, который забрезжил на кладбище бессмысленных осколков. Именно этот вопрос не позволил ей сойти с ума за эти несколько месяцев, когда высохли слезы. Когда не стало Лехи и когда поворачивался калейдоскоп, пока в один из дождливых вечеров она не сумела справиться с управлением автомобилем.
Что-то случилось с тормозами?
Это все не имеет значения.
Пока.
Что с моими детьми?
В мире остался этот единственный вопрос. И все остальное теперь будет подчинено лишь ему. В том числе и желание знать, что сейчас с ней происходит.
Она попала в автокатастрофу. Она выздоравливает. Но происходит и что-то еще.
А потом приходил туман, и все сомнения оказывались глупыми, ненужными стекляшками, которые лучше всего взять да швырнуть в море.
Но она еще не помнила очень многих вещей. В том числе и того, что ей бы сейчас весьма и весьма понадобилось.
* * *
Ей принесли чашку горячего протертого супа. Впервые. Она лишь взглянула на него — еда не вызвала у нее никаких ощущений.
Ее левая рука от кончиков пальцев до плеча лежала в гипсе. Так же как и левая нога, поднятая на подвесе. Она не знала, в каком именно месте переломы.
У нее было внутреннее кровоизлияние, так ей сказали. По всей видимости, не все в порядке было с тазобедренными суставами. И со всей правой половиной: плечо, ключица, ребра были закованы в панцирь из гипса. Она не знала, было ли у нее сотрясение мозга, но полагала, что скорее всего это так — без подобной мелочи не обойтись.
Она хотела говорить с лечащим врачом, она не понимала многих медицинских терминов.
Разрыв внутренних органов… Это означает внутреннее кровотечение?
— Хватит задавать вопросы, — сказала ей сестра-сиделка, и Вика с удивлением уловила в ее голосе раздражение.
Ее кормили с ложечки. Точно так же, как она кормила своих близнецов, подхватывая с подбородка ложкой стекающую пищу.
Про ее сестру-сиделку можно было сказать, что она была не очень крупной, но ширококостной женщиной лет пятидесяти с жидкими светло-русыми и в отдельных местах тронутыми сединой волосами. Да этим и ограничиться, если бы…
Если бы она не обладала отталкивающе-гладкой, словно восковой, кожей лица, из чего могло следовать, что она значительно моложе, чем выглядит, и еще каким-то странным выражением капризности в широко расставленных глазах.
Хватит задавать вопросы.
Она походила на увядшую старую деву, принесшую себя в жертву неведомому сектантскому культу, но, как позже удалось выяснить Вике, она таковой не являлась.
Однако в двух вещах — и уже очень скоро — Вике пришлось убедиться: ей не нравилась ее работа. Ей не доставляло ни малейшего удовольствия ухаживать за Викой. И она была сильной, очень физически сильной женщиной.
Суп оказался горячим. Вика думала, что вряд ли справится и с парой ложек, но, к своему удивлению, съела все. Ни капли пищи не попало на слюнявчик.
Сестра вытерла ей рот, подбородок, внимательно посмотрела в глаза.
— Спасибо, — проговорила Вика, пытаясь через силу улыбнуться этому взгляду.
— На здоровье, — ответила сестра, но таким тоном, которым скорее благодарят за предложенную сигарету.
Была и еще одна странность. Она представилась Аллой — просто Алла — и просила звать ее именно так. Не по имени-отчеству, Алевтиной Сергеевной, учитывая разницу в возрасте и специфику их взаимоотношений, а именно Аллой.
— Не Аля и ни в коем случае не Алевтина, а только Алла. Постарайтесь запомнить. — И снова на миг в ее влажные глаза вернулось выражение какой-то пугающей капризности.
Именно в эту минуту Вике впервые в голову закралась мысль, что, возможно, она находится не совсем в больнице.
* * *
Она спала. И снова видела сон про краба. Только на сей раз крабом была она сама. Она сама являлась маленьким и беззащитным существом, закованным в панцирь из белого гипса. И ей надо было укрыться. Ей надо было найти надежную защиту. Там, снаружи, в тумане, растворяющем боль, притаилась маска из трепещущих простыней, маска-вход в расщелину, в темную пустоту провала.
Климпс-климпс.
Она проснулась среди ночи. И с ужасом поняла еще одну вещь.
Спасительный туман, уносящий боль, не возвращался. А она так ждет его. Она ждет его уже не только из-за боли, но из-за самого тумана.
Она чувствовала себя плохо. Очень плохо. И туман не возвращался.
* * *
На следующее утро, когда она проснулась совсем разбитой, ей впервые дали таблетки. Накануне порция горячего супа пробудила ее замеревший организм, однако во рту осталось лишь ощущение горечи. Некоторое время назад ей было лучше. Когда она лишь на несколько минут выходила из своего сонного полузабытья, ей было значительно лучше. Были силы, короткая вспышка, потом возвращалась боль и она проваливалась в туман. Сейчас она словно встала на стартовую линию, которая должна привести ее к финишу — ее нормальному состоянию, но дорога в реальность будет мучительной. Это означало, что она медленно выздоравливает. Ее организм, прежде затопляемый болью и милосердным туманом, начал восстанавливаться, и впереди ее ждут все тяготы, свойственные выздоравливающему организму. Возможно, все это будет не скоро, она еще бесконечно слаба и приступы немыслимой боли, от которой спасает лишь туман, все еще царствуют над ней, но факт остается фактом: она выздоравливает. Бог миловал ее. Шея и позвоночник остались целы, следовательно, ей не суждена неподвижность, и она пошла на поправку.
Ей продолжали колоть ранозаживляющее, глюкозу и витамины группы «В» для поддержания работы сердечной мышцы, но ей принесли таблетки. Что-то для сосудов головного мозга. Еще один недуг: афазия или амнезия — словом, потеря памяти. Вика — чемпион по части недугов. Еще — поливитамины. И какие-то бирюзовые продолговатые капсулы. Болеутоляющее.
— Как оно называется? — спросила Вика у сестры-сиделки, запивая капсулы водой. Алла и поила, и кормила Вику со своих рук. Теперь она будет еще давать ей таблетки.
— Нарозин, — ответила Алла.
— Никогда не слышала о таком, — произнесла Вика.
— Еще бы… О вас заботятся.
— Кто?! — быстро спросила Вика.
— Выздоравливайте, — сказала на это Алла с какой-то отстраненной и одновременно настойчивой интонацией.
— Кто? — повторила Вика, но Алла уже направилась к входной двери. — Но постойте… Что с моими детьми?! — Эту фразу Вика почти выкрикнула.
— Не надо кричать, вы не у себя дома, — спокойно произнесла сестра-сиделка. И, будто бы выдавая Вике приз за дальнейшее хорошее поведение, добавила:
— С ними все в порядке.
— Но когда я смогу…
— Выздоравливайте, — перебила ее Алла.
— Но почему?.. Почему мне не дают возможности…
Однако сестра уже закрыла за собой дверь. Щелчок… Климпс.
— Когда, когда я смогу? — произнесла Вика, глядя на дверь светлого дерева, затворившуюся и теперь молчаливо неподвижную. — Когда… когда?
Все. Ее силы быстро кончились. Она моментально опустошилась. Осталось лишь чуть-чуть влаги. Поэтому еще раз пришли слезы. Уже во второй раз. Воля отступила. Но и страхи тоже. И все это сначала растворилось в слезах. О-оп, Вика теперь любит поплакать… Все это сначала растворилось в слезах и постепенно, словно кто-то медленно подкрадывался к ней, становилось таким безразличным, потому что продолжало растворяться в этом влажном тепле и дальше.
А потом Вика уже поняла, как звался этот «кто-то»… Это был туман. Он вернулся.
* * *
Туман. Чудесный туман над морем. Наверное, это и есть убежище для маленького беззащитного существа. В нем хорошо. В нем совсем нет боли. И в нем возвращаются чудесные сны.
* * *
Понадобилось не так много времени, чтобы Вика поняла еще одну вещь. У этого милосердного тумана, затоплявшего темные пещеры и растворявшего боль, тоже имелось имя. Его имя было нарозин. Болеутоляющее, которое Вике сначала вводили посредством инъекций, а затем давали в виде бирюзовых продолговатых капсул. Возможно, ее состояние было очень тяжелым, болевой шок постоянно грозил комой, и ей давали болеутоляющее с самого начала. Сразу после того, как реанимационные усилия вернули ее к жизни. Болеутоляющее оказалось очень эффективным. У этого милосердного тумана тоже имелось свое имя. Его имя было НАРОЗИН.
* * *
Через несколько дней после того, как Вика определила имя тумана, она снова проснулась ночью, ближе к утру. Она не могла точно сказать, сколько сейчас времени. Белесо-серые сумерки за окнами — явные предвестники скорого рассвета, но в котором часу сейчас начинается рассвет? И что значит это сейчас?
Сколько времени она уже находится здесь?
Потом Вика поняла, что разбудило ее, — это был хлопок закрывающейся автомобильной дверцы. Но даже, наверное, не это. А прежде всего голоса, приглушенно звучащие в абсолютной предрассветной тишине за окнами. Это, конечно, был бред, пограничное состояние между сном и явью, между беспамятством тумана и тайной темнотой пещер. Возможно также, что все это лишь приснилось, но Вике показалось, что эти голоса в белесо-серых сумерках говорили о ней. Только самым важным оказалось даже не это. Потому что один из голосов, возможно, и в самом деле прозвучавших лишь во сне, показался Вике знакомым.
— Господи, — тихо, очень тихо, чтобы самой не услышать проскользнувших ноток рыдания, проговорила Вика, — я становлюсь сумасшедшей.
Но как она ни старалась, ей не удалось справиться и слезы снова покатились из ее глаз. Теперь они сделались ее частыми гостями.
Но почему кто-то должен говорить о ней среди ночи ближе к рассвету?
Ну что это за бред? И еще эти слезы… «Господи, как же я устала и как же я слаба! Я, оказывается, очень слабая, и я не могу выдержать всего этого.
Пожалуйста…
И почему? В чем моя вина? Что же я сделала, чтобы вот так… со мной?.. За что? Я ведь, оказывается, так слаба…»
И к чему?
Дети. Двое близнецов. Все, что осталось от ее мира, когда-то полного Любви. Нет, не так. Ставшее ее Миром. Ставшее смыслом ее существования. Леха и Вика.
— Леха и Вика, — проговорила она, чувствуя, что вновь проваливается в сон, — мои любимые… Я больше не отдам вас никому.
Один из голосов показался знакомым. Могло такое быть? «Не дури. Что за ненормальная история перед рассветом? Что за безумная мысль…»
Однако, вновь погрузившись в забытье и будучи не в состоянии отличить явь от сна, там, в тишине предрассветных сумерек или в глубине своих сновидений, она услышала, как медленно поворачивается ключ в замке зажигания, запускается автомобильный двигатель и как через некоторое время шум мотора стихает вдали.
Вика спала.
Ночной визитер, вне зависимости от того, был ли он во сне или в реальности, уехал.
* * *
— Это не страшно. Всего лишь частичная амнезия, и будем надеяться, что память удастся быстро восстановить, — проговорил доктор. — Главное, что наблюдается устойчивая самоидентификация, а то, что некоторые эпизоды вашей жизни выпали из памяти, — это не беда.
— Значит… Значит, у меня есть какие-то шансы? — со слабой, несколько отсутствующей улыбкой проговорила Вика.
— Не какие-то, а очень, очень большие шансы, — ободряюще пообещал врач. — Вы умница. Молодчина. Главное — покой. Не старайтесь зря прояснить некоторые моменты, если сейчас не получится. Некоторое время, пока полностью не восстановитесь, лучше не напрягать ни память, ни нервную систему. Нам сейчас надо очень беречь себя.
Доктор был сорокапятилетним мужчиной с чеховской бородкой, мягким взглядом, быстрыми и очень чистыми пальцами рук. Щеки у него вислые, но на них играл румянец. Вика была уверена, что видит его в первый раз. Доктор мягко намекнул, что это не так, но настаивать не стал.
— Я ваш лечащий врач, — весело поприветствовал он Вику, как только появился в палате. — Ну, как у нас сегодня дела?
Вика лишь минут пятнадцать назад получила свою положенную порцию обезболивающего, и сейчас спасительный туман уже подбирался к ней нежными приливами.
— Знаете, доктор, зуд… Там, под гипсом, чешется.
— Очень хорошо. Выздоравливает.
— Зуд невозможный. Очень хочется почесать. Так, знаете…
— Потерпите. После того что вам пришлось вытерпеть, это все ерунда. И косточки наши очень неплохо срастаются. Я смотрел снимки.
— Вы знаете, я ведь многое помню… но вот день аварии…
— И хорошо. Лучше таким воспоминаниям и оставаться в прошлом. Вы у меня отличница.
— А… почему меня не навещают, доктор?
Он быстро взглянул на нее:
— Лучше вас пока не беспокоить. Хотя ваши коллеги приезжали. Пока вы спали. Мы не позволили вас будить. И пока еще не позволим.
— А-а… с работы?
— Да. С вашей работы.
— А… папа?
— С ним все в порядке. Он все в той же клинике. У вас есть хорошие друзья. Очень хорошие. Они заботятся о вас и о ваших близких.
— Папа… в клинике?
— Да. А… а вы… Простите, Вика, вы не помните этого?
— Помню. Помню, конечно. — Вика как-то неопределенно покачала головой. И чего уж там скрывать — она все помнит. После покушения папа выжил, а вот Леха — нет. Вот как вышло. Только папа остался прикован к постели, неподвижен, что было бы ужасно для человека, привыкшего проводить в постели не более шести часов в сутки, если бы… Если бы папа знал что-либо о своем нынешнем состоянии. Такие вот штучки. Беда не приходит одна, так было сказано большим писателем, которым Вика очень увлекалась в юности. Она это также помнила. Папа впервые открыл глаза лишь через месяц после покушения. Обычного заказного убийства. Только когда это приходит в ваш дом, это вовсе уже не выглядит таким обычным. Леха просто-напросто стал еще одной жертвой в хронике заказных убийств. Есть такая хроника — «Ведение бизнеса в России». Она очень отличается от подобных хроник в других странах. Очень. Только Вика сейчас об этом думать не станет.
Папа выжил. И через месяц его вывели из бессознательного состояния.
Но когда Вика смотрела в его прозрачные глаза, она видела, что там не было папы — в его безжизненном отсутствующем взгляде. И это Вика тоже помнила. И сначала отец находился в их ведомственном госпитале, и его состояние долго, очень долго определялось словом «стабильное». Ни туда ни сюда. Это вовсе не та стабильность, о которой мог бы мечтать живой человек, но что теперь делать, коли так вышло. Коли один телефонный звонок в состоянии изменить всю твою жизнь. И тогда Вика, зная, что отец никогда бы подобного не одобрил, все же смогла перевезти его в частную клинику, наняла лучшего швейцарского специалиста. Она не моргнув глазом отвезла бы отца в зарубежную клинику, даже невзирая на соображения государственных интересов и тайн, но пока подобного не требовалось. И еще Вика помнила один день, когда зрачки отца начали совершенно четко реагировать на внешние раздражители. Пока лишь зрачки. Но Вика была уверена, что папа узнал ее. Это Вика видела в его глазах. И с этого момента врачи заговорили о положительной динамике и что, возможно, — вы только представьте, какое счастье! — вполне возможно, он еще будет двигаться.
Самостоятельно двигаться. А в тот день в глазах отца Вика увидела, словно короткие всплески, и боль, и безмерную грусть, но это уже были проявления жизни. Он узнал ее. По крайней мере Вика убедила в этом и себя, и окружающих.
Она была уверена, что именно эта ее убежденность поможет вернуть отца из тех глубин мозга, в которых болезнь держала его взаперти.
И был еще один день. Отец снова узнал ее. Вика склонилась и просто долго смотрела на него и слушала прерывистое дыхание, а потом его зрачки задрожали. И неожиданно из уголка левого глаза по щеке отца скатилась сиротливая слеза. Вполне возможно, что это было лишь рефлекторное слезоотделение, но… только не для Вики.
Отец узнал ее. И Вика обнимала папу так, как это было в детстве, она целовала его в лоб, но потом, после этой слезы, она ушла. Возможно, это лишь рефлекторное слезоотделение, все возможно. Только если папа узнал ее, он очень бы не хотел, чтобы она видела его слезы. Ничего, гордый человек, мы все восстановим. Мы справимся. В нашем мире было очень много любви и очень много достоинства. Пришла беда. Она отняла Леху, она отняла здоровье отца, и вот через несколько месяцев Вика сама оказалась прикованной к постели. И теперь нам придется со всем этим справиться. У нас остался единственный способ вернуть в наш дом жизнь — Вика и Леха маленькие. А пока нельзя забывать про краба, умненького краба, нашедшего себе надежное укрытие. И о маске из трепещущих простыней, поджидающей где-то в тумане.
— Вы действительно обещаете, что я смогу вскоре увидеть детей? — спросила Вика.
— Даю вам слово, — ответил доктор. — Уже очень скоро.
— Хорошо. — Голос ее зазвучал бесцветно, она уже начала блуждать в тумане. Потом встрепенулась:
— Доктор, а телевизор?!
— Но мы уже говорили об этом, Вика. Мы обо всем договорились.
— Да… Знаете, эти таблетки. От них немножко дуреешь.
— Знаю. Но пока, к сожалению, мы не можем от них отказаться.
— Вообще-то они мне здорово помогают. Только вот сестра строгая.
— Для вашего же блага, Вика, — Да?.. Это хорошо. А что телевизор?
— Вика, — он мягко улыбнулся, — мы договорились с вами. Сегодня в палате появится видео. И вы нам уже продиктовали список ваших любимых фильмов.
— Он длинный? — произнесла Вика. Ее глаза блуждали по палате. — Этот список длинный?
— Достаточно длинный, — терпеливо улыбнулся доктор. — Но мы пока ограничимся мягкими мелодрамами.
— А «Притти вумен»? «Красотку»? Не забыли? И «Белое солнце пустыни»…
— Конечно, конечно, Вика, обязательно. Мы это записали. Но некоторым фильмам придется подождать. Как и телевидению. Вы же станете смотреть «Новости». А никаких положительных эмоций подобные передачи у вас не вызовут.
— «Не читайте советских газет», — усмехнулась Вика.
Врач снова быстро взглянул на нее, затем мягко улыбнулся:
— Совершенно верно.
— «Так ведь нет же других», — продолжила Вика. — «Вот никаких и не читайте!»
Доктор смотрел на нее с нежной, заботливой улыбкой.
— «Собачье сердце»? — проговорил он. — Булгаков?
— Да, Булгаков. Видите, какие я помню вещи?! Значит, действительно не все потеряно.
— Вы у меня умница. Скоро будете помнить все.
— Такое кино? — Викин взгляд заволакивало пеленой. Туман… — Со Шварценеггером? Да?
— Вроде. — Доктор рассмеялся. — Вот такая у нас вышла светская беседа.
— Да-да-да… славно перебросились парой слов. — Вика неожиданно рассмеялась. Смех вышел каким-то рассеянным.
— Но некоторые фильмы и, главное, телевидение придется пока исключить. Придется им пока подождать.
— Пусть подождут, — согласилась Вика.
— Я думаю, это вовсе не так страшно.
— Совсем не страшно. Это ерунда.
— Я рад, Вика, что у нас наблюдается подобное взаимопонимание.
— Конечно. Вы — врач, я — ваша пациентка. Знаете, — сообщила Вика, — мне совсем прекратили сниться дурные сны.
— Это хорошо.
— А теперь, если вы не против, я отдохну, доктор.
— Конечно-конечно. Отдыхайте. До свидания, Вика.
— Счастливо вам. А когда вы придете в следующий раз?
— Скоро. Думаю, через пару дней.
— А они точно установят мне видео?
— Уже сегодня вечером, — пообещал врач и направился к двери.
— Доктор, — позвала Вика, и ему снова пришлось нарисовать на своем лице терпеливую улыбку, — я забыла… как называется эта… эта самая клятва, которую дают врачи?
Он обернулся. На какое-то короткое мгновение улыбка его поблекла. Но лишь на короткое мгновение. Вика лучезарно улыбалась:
— Вот эта вот клятва… По имени какого-то грека…
— Клятва Гиппократа, — подсказал доктор.
— Точно! А я вот… видите… А что значит его фамилия? Или это имя?
Доктор смотрел на нее. Но улыбались теперь лишь его губы. Он проговорил:
— Неожиданный вопрос. Гиппократ… Гиппо — это лошадь, кратос — власть… Думаю — власть коней. Или, наоборот, властвующий над конями.
Укротитель коней, наверное.
— Как нам больше понравится? — спросила Вика, зевнув.
Ее голос словно начал отлетать, и она счастливо прикрыла глаза.
— Наверное, так.
— Как больше понравится… До свидания, доктор.
— Поспите. Всего вам доброго.
И он ушел, почти бесшумно затворив за собой дверь.
В этот день, когда приходил лечащий врач, Вика окончательно утвердилась в некоторых выводах. Все они не стали для нее неожиданным открытием. Но теперь кое-что Вика знала наверняка.
Она находится вовсе не в клинике.
Нарозин — великолепное болеутоляющее. Это болеутоляющее не просто чревато привыканием. Вика прилично подсела на нарозин.
И еще: она в беде. С ней происходит что-то плохое. Что-то очень плохое.
4. Странный факс
Телеграфистку, обслуживающую платную факсимильную связь, звали Любой.
На Центральном телеграфе, расположившемся в большом здании на Тверской, которое москвичи так и называли — Телеграфом, она работала уже больше шести лет. И раньше у ее окошка всегда стояло множество народу, толпилась очередь, хотя расценки, разумеется с учетом инфляции, были значительно выше, не в пример нынешним. Как быстро все меняется: всего лишь пять — семь лет назад факсимильная связь если и не была в диковинку, все же являлась довольно дорогим удовольствием, поэтому у Любиного окошка от клиентов не было отбоя. Сейчас же народ понакупил себе факсов, и наличие аппарата в доме — в общем-то такая же обыденная вещь, как и наличие телевизора или, скажем, холодильника: если человек по роду его занятий пользуется факсом, то ни у кого это не вызывает удивления.
Так же обстояли дела с мобильной связью. Еще совсем недавно небольшой мобильный телефон в руках, какая-нибудь «моторола», был предметом зависти неимущих, аксессуаром дорогого образа жизни и всякие крутые, бандюги там и прочие не расставались с «мобилами» даже в сортире. А в «Макдоналдсе» напротив Телеграфа, куда иногда по пятницам Люба водила детей, вообще смех да и только: сидит бычара с бритым затылком, в одной руке бутерброд с котлетой, в другой — телефон. Можно подумать, что каждая минута его времени стоит состояния. А послушаешь, о чем говорит: «Вован, ну ты чисто конкретно, баб-то снял?» Ну точно, смех да и только. Сейчас же с «мобилами» в руках рассекает всякая шантрапа, мелкие сошки типа торговцев помидорами. Люди приличные, конечно же, мобильной связью пользуются и телефоны при себе имеют, но уже больше не выставляют их напоказ. Да, времена меняются, прошлые игрушки быстро дешевеют.
Поэтому сегодня к Любиному окошку факсимильной связи за целый день подошло всего семь клиентов. Конечно, Люба без дела не сидела. В таком крупном коммуникационном улье, как Центральный телеграф, всегда найдется работа, поэтому время пролетело быстро. И вот вроде бы только что был обед, а уже смена заканчивается. И уже седьмой год как Люба здесь работает.
По пятницам за Любой всегда заезжал муж и привозил с собой детей — шестилетнего Коленьку и восьмилетнего Алешу. И бывало, что они вели мальчиков в расположившийся напротив входа в Телеграф «Макдоналдс». Супруг Володя ухаживал за Любой с давних пор, еще со школы. Но Люба замуж не торопилась — ее по праву считали одной из первых черемушкинских красавиц, и она прислушалась к совету старшей сестры: «Не бери с меня пример, не выскакивай рано замуж. Отгуляй свое.
На твой век кобелей хватит». Любиной старшей сестре подобного посоветовать было некому. Они со своим Петенькой поженились, сразу как получили паспорта. Такая была любовь! Да только ничего от той любви не осталось. И теперь, родив, так же как и Люба, двоих, сестра превратилась в расползшуюся по дивану жирную грымзу (она так и не справилась с послеродовым целлюлитом), засыпающую у телевизора, а любимый Петенька так закладывает, что впору его тащить к наркологу.
Любе всего этого было не надо. Когда Володя уходил в армию, она ему честно сказала: «Ждать не буду». Уж лучше так, чем потом какой-то доброхот ему в армию напишет. Им там и так нелегко, бедненьким. Володя Любе нравился. Но нравились ей и другие ребята. Люба отгуляла свое. Вышло так, что это Володя ждал ее, еще год после армии. Он все ей простил. И вот тогда Люба увидела в нем надежную опору и смогла ответить на его чувство. Она уважала своего мужа, отца ее детей, и любила его той спокойной любовью, в которой не сгорают крылья. Люба и Володя обладали, что называется, семейным счастьем. А до всего другого — так вот он, пример старшей сестры, перед глазами.
Конечно, материальное положение могло быть и получше, да недавно муж нашел новую работу в одном из автоцентров фирмы «Ангел» (а у Володи были золотые руки), так что, глядишь, и с этим со временем все наладится.
Володя в отличие от детей «Макдоналдс» не жаловал, обзывая его то «биг-мачной», то «американской рыгаловкой». Люба же, напротив, любила побаловать себя роял чизбургером, пакетиком картошки с кетчупом да пирожком с вишней, конечно, понимая, что все это полнит. А для детей эти нечастые походы в «Макдоналдс» вообще были праздником. Младший, Коленька, ел очень плохо, а в «биг-мачной», из-за игрушек, прячущихся в детских пакетах «Хеппи-Милз», уплетал все за обе щеки. Что поделать: жизнь нынче тяжелая, и если выпадала возможность устроить себе и мальчикам маленький праздник, то вряд ли такой возможностью стоило пренебрегать.
Люба не представляла себе жизнь без телевизора; возможно, она стала бы телевидеоманкой, если б имела чуть больше времени, а так работа, да еще дом вести. Однако когда у нее выпадала свободная минута, она смотрела все подряд: и сериалы, и «Времечко» — оно же «Сегоднячко», и видела разные репортажи из крупных и когда-то закрытых городов, создававших индустриальную и оборонную мощь рухнувшей державы. Люди по полгода не получали зарплаты, матери рассказывали, что уже месяц семьи сидят на крапиве и единственные пирожные, которые они могут предложить детям, — это черный хлеб, посыпанный размягченным в воде сахаром. От всего этого у Любы болело сердце и одновременно… успокаивало — ведь кому-то было значительно тяжелее, чем ей. И по сравнению с увиденным их семейные походы в «Макдоналдс» в сытой, увешанной рекламой Москве выглядели расточительными пиршествами, праздничными балами, и было очень хорошо, что они, их семья, могли себе такое позволить. В сытой, увешанной рекламой неземных, сногсшибательно дорогих вещей Москве.
Итак, каждую пятницу за Любой заезжал муж, и сейчас ее смена подходила к концу, но Володя почему-то задерживался. Люба посмотрела на часы и решила, что успеет перекурить. Она открыла средний ящичек своего рабочего стола, где у нее хранились полплитки шоколада и пачка сигарет «Кент-лайтс».
Люба похлопала по карманам в поисках зажигалки, потом подняла голову — у ее окошка стояла Вера Григорьевна, старшая смены, а рядом с ней находился строгий и даже чуть мрачноватый человек в милицейской форме и еще один, с внимательными и подозрительно ласковыми глазами. Тот был в штатском. Сердце Любы вдруг бешено заколотилось — Володя и мальчики задерживались уже почти на полчаса, и первая мысль, прорвавшаяся в ее голове, словно мощный импульс, посланный материнским инстинктом, была: «Что? Что-то случилось?!» Люба привстала с рабочего места, опуская пачку сигарет на стол, но Вера Григорьевна выглядела абсолютно спокойной и будничным тоном произнесла:
— Любочка, сегодня все факсимильные корреспонденции отправляла ты?
— Да, Вера Григорьевна. — Любе пришлось два раза сглотнуть, чтобы прогнать ком, подступивший к горлу.
— Иди сюда, девочка. — Вера Григорьевна почему-то всегда обращалась к своим подчиненным именно так. — Тут товарищи, — и Вера Григорьевна сделала внушительную паузу, что должно было означать: мол, сама понимаешь, товарищи из компетентных органов, — интересуются насчет одного факса.
У Любы сразу отлегло от сердца, и потом она увидела, что в глубине зала появился Володя. Он вел мальчиков за руки. Люба улыбнулась, добродушно взглянула на визитеров и уже деловым тоном произнесла:
— Да, конечно. Что вас интересует?
За целый день у Любы было всего семь клиентов, и они отправили только девять факсов. Поэтому, что бы ни интересовало «товарищей из компетентных органов», у Любы проблем с этим не возникало. Как говорится — нет вопросов.
Вообще-то Любу никогда не интересовало содержание отправляемой корреспонденции, она лишь принимала листки, вставляла их в факсимильный аппарат, нажимала клавишу «старт» и рассчитывалась с клиентами.
У Любы была очень неплохая память, однако за столько лет работы, когда в течение смены мелькали десятки лиц, вырабатывалось то, что кто-то из Любиных коллег назвал «рефлексом зрительной забывчивости». Такое происходило не только с Любой. И как-то ей попалась научно-популярная статья на подобную тему.
Выходило так, что это была своеобразная самозащита мозга, когда массив зрительных образов оказывался слишком уж большим, портреты бесконечно мелькающих людей ненадолго запечатлевались в оперативной памяти и быстренько оттуда стирались, высвобождая место для новых. Там же Люба прочитала, что нечто подобное — такая же самозащита мозга — наблюдается у представителей некоторых других профессий, например у дикторов телевидения. Только у тех притупляется память на воспринимаемый текст — еще бы, за день они выдают такое количество информации, что, запоминай они все надолго, глядишь, и крыша поедет. Поэтому, когда Любе показали один из отправленных ею сегодня факсов и попросили описать внешность отправителя, она почувствовала вполне понятные затруднения. Однако факс оказался действительно необычным, и Люба вспомнила, что мельком взглянула на него несколько часов назад. И… на отправителя, улыбнувшись ему, когда протягивала квитанцию и сдачу мелочью, чтобы в следующую минуту отправителя забыть. Человек в штатском с внимательными и подозрительно ласковыми глазами очень мягко и очень настойчиво сообщил, что он нуждается в Любиной помощи.
Очень нуждается. Может, была в нем какая-либо особенность? «Ну Боже мой, — подумала Люба, — я им что — фотоаппарат? В мои должностные обязанности не входит запоминать каждого клиента. Хотя, конечно, их было сегодня всего семеро».
И все-таки Люба постаралась им помочь. Да, это был пожилой улыбчивый мужчина, вроде бы… в очках, да, точно в очках… Седые волосы, но… в нем не было ничего, за что зацепиться глазу, обычный… Никаких особенностей. Люба даже не уверена, сможет ли она его узнать, покажи ей фотографию. Хотя, конечно, сможет. Только если ей покажут фотографию сегодня, а не через несколько дней, когда индивидуальные черты в веренице лиц сотрутся окончательно. Но такой фотографии у них не имелось.
— Постарайтесь вспомнить еще что-нибудь, — попросили ее.
— Ну говорю же вам — пожилой мужчина, совершенно обычный. Ну может, представительный такой.
— И часто вы пересылаете подобную корреспонденцию?
— Да нет, в основном документы. Бывает, какие-то графики… Я, думаете, смотрю?..
— А тут фотография…
— Ну да, так в основном студенты шутят. А здесь пожилой мужчина…
А… что-то случилось?
Ей не ответили. Снова мягкая улыбка:
— Если все же о чем-либо вспомните, свяжитесь с нами, пожалуйста. Вот по этому телефону.
Любе протянули карточку. Там был номер телефона и имя — Петр Григорьевич Новиков. И больше ничего.
«С Петровки небось», — подумала Люба, пряча карточку в верхний ящик стола.
И они ушли.
Володя и дети уже давно ждали ее — словом, было пора, но Люба вдруг почувствовала, что ее распирает любопытство. И больше всего она сейчас хочет раскрыть телефонную книгу и по номеру определить, куда все-таки был отправлен этот необычный факс. Люба ощутила, что совсем рядом, в двух шагах, существует тайная жизнь, какие-то пожилые мужчины отправляют странные корреспонденции, а потом приходят люди с Петровки… Володя раскроет рот от удивления, не говоря уже о подругах. С другой стороны, лучше держаться от всего этого подальше. Как говорится — от греха подальше. Однако ничего не произойдет, если она все же откроет телефонную книгу и удовлетворит свое любопытство.
Люба, ощущая какое-то незнакомое ей азартное волнение, начала листать телефонную книгу: сначала междугородный код. Вот эти-то цифры она знала на память — память на цифры у нее была великолепная, — это код Ростова-на-Дону.
Дальше — область. Код города. Палец Любы двинулся снизу вверх по раскрытой странице. Вот, нашла. Небольшой город под Ростовом. Батайск. Дальше следовали цифры зуммера, «двойки», дополняющие местный телефон до семизначного, и сам номер телефона. Люба перевернула страницу — чужие тайны, сплетни, умозаключения и этот незнакомый волнующий азарт. Оп! Палец Любы остановился.
— Я так и знала, — прошептали ее губы.
Люба не очень понимала, что именно она «так и знала», однако теперь была убеждена — дельце здесь явно не чисто.
Это был телефон Батайского управления внутренних дел. И необычный факс ушел именно туда.
Люба захлопнула телефонную книгу. Ладно, пора уже, дети и муж заждались. И Любе будет что рассказать. Только сейчас она поняла, что подобный факс, отправленный в такое место, действительно выглядит очень необычным. Люба еще раз бросила взгляд на листок. Интересное получается дело. Значит, из Батайска этот факс вернулся на Петровку (по крайней мере Люба думала, что это была Петровка), переполошил там людей. И вот они заявились к Любе на Центральный телеграф, откуда все и началось. Интересное дело.
Это была фотография молодой женщины в деловом костюме. Пожалуй, Любе стоило признать, что эта женщина очень красива. Она спускалась по лестнице.
Факс бегал туда-сюда, но фотография все равно была отчетливой. Интересная молодая женщина. Деловая — в руках папочка. Видимо, куда-то торопится и на фотографа вовсе не смотрит. За своей спиной она оставляла вход в роскошное офисное здание. Большие буквы по всему фронтону: «Группа „Континент“. Уж кто-кто, а Люба наслышана об этом „Континенте“. И очень странная приписка внизу листа: „Правда, она хороша? Много лучше, чем о ней думают“.
Крайне странная приписка, а вкупе с тем, что этим факсом заинтересовались люди с Петровки…
Что все это могло значить? Что за тайну скрывал в себе этот листок бумаги?
И как жаль, что Люба все же не запомнила внешность отправителя более досконально. Интересная молодая женщина, странная приписка, факс бегал туда-сюда, и отправили его с Центрального телеграфа. Зачем? Уж это Люба знала лучше многих. Такой пожилой представительный мужчина явно мог воспользоваться другим, бесплатным факсом, находящимся у него дома или в офисе кого-нибудь из своих знакомых. Поэтому выходило, что Центральным телеграфом воспользовались с единственной целью — чтобы сохранить анонимность и чтобы было невозможно отследить адрес отправителя.
— Вот тебе на! — негромко проговорила Люба. — Все понятно. — Люба продолжала смотреть на листок. Чем тебе не детективная история?
И тут Любу словно кольнуло в сердце и какая-то пелена перед глазами растаяла. Была, была особенность, о которой Люба вспомнила только сейчас. Нет, не лица, лица для нее часто одинаковые, а некоторую особенность, которую глаза видели, да она не поняла, которую она заметила, но удивиться и осознать ее не успела. И так бы все и осталось, если бы не визит этих людей с Петровки. А теперь она вспомнила. Руки! И лишь теперь пришло запоздалое удивление увиденным несоответствием. Конечно, руки у многих людей, особенно если они музыканты или кабинетные работники — словом, белоручки, стареют позже всего остального. Этот пожилой представительный мужчина был явно из белоручек. Люба заметила это, протягивая ему квитанцию и мелочь. Он обладал явно не усталыми и грубыми руками труженика. Но сейчас Любе показалось, что в свете этого визита с Петровки важнее кое-что другое. У пожилого представительного отправителя загадочного факса были красивые, может быть, холеные, но главное — молодые руки. Достаточно крепкие, как у мужчины в самом расцвете сил.
Люба уставилась на пустое окошко, где несколько часов назад она видела эти руки. Молодые руки у пожилого человека. Было ли это важной отличительной особенностью? Молодые руки у пожилого человека. Ну и что, просто человек следит за собой. На столе лежала карточка с телефоном. Петр Григорьевич Новиков. Теперь уже Люба была убеждена, что приходили точно с Петровки.
Позвонить? И что?! Рассказать про руки? Ее поднимут на смех — бабьи бредни, тоже мне, вспомнила отличительную особенность. Люба еще какое-то время смотрела на телефон, карточку и пустое окошко. Она соприкоснулась с тайной. Сегодня что-то произошло, что-то совсем другое, непохожее на рутину повседневности. Но надо ли это ей, Любе, матери двоих детей? Нет, конечно! И что она могла сделать — позвонить, чтобы ее подняли на смех? Ей ведь спасибо не скажут, а неприятностей она нажить сможет — мало ли что…
И Люба начала собирать веши со своего рабочего места. Все уже, хватит, действительно лучше от греха подальше.
Она решила не звонить, но карточку с телефоном Петра Григорьевича Новикова положила в свою сумочку. На всякий случай. Вдруг она вспомнит что-нибудь более существенное, чем красивые молодые руки у пожилых отправителей загадочных факсов?..
Но Володька, конечно, обалдеет, когда Люба ему все расскажет. И в крайнем случае на Петровку она сможет позвонить и из дома.
Люба приняла решение. Она оставила рабочее место и направилась к ожидавшим ее мужу и детям. Но даже если бы она приняла другое решение и позвонила прямо сейчас, вряд ли этот звонок успел бы что-либо предотвратить.
Для Любы и тех, кого она считала «людьми с Петровки», время уже было упущено.
Как и для некоторых других людей, вовсе не догадывающихся о существовании Любы с ее сомнениями и плохой памятью на лица. И честно говоря, ей очень повезло. В том, что не удалось запомнить внешность отправителя более досконально, присутствовала огромная доля везения. Это действительно было удачей. Но так Судьба распорядилась не для всех. Не все оказались такими везунчиками, как телеграфистка платной факсимильной связи, принявшая в этот день — несмотря на то что ее распирало любопытство — единственно правильное решение: оставить этот загадочный факс в покое и держаться от греха подальше. Не все… Кому-то повезло меньше. Значительно меньше. Можно даже сказать, что им не повезло вовсе.
5. Пропавшая минута
В роковой день, когда произошло то, что газетчики и прочие масс-медиа нарекли «черной свадьбой», командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев выполнил приказ. Он сделал только это, и с него все взятки гладки. Он дождался обещанной ему второй части инструктажа — теперь-то он подозревал, что она была главной, только теперь поздно что-либо подозревать — и выполнил все в соответствии с полученными инструкциями. Так в чем же дело? Почему он все это время казнит себя, а его подчиненные отводят глаза?
По большому счету Паша всегда был лишь великолепным исполнителем — приказы отдавали другие. Такова была их служба. ОМОНу ставилась задача (а стоит признать, что отряд Паши всегда считался элитным), и ОМОН обязан был с ней справиться. Так было всегда. Так было и в Чечне, и в других местах, потому что приказы не обсуждают. Даже несмотря на то что порой эти приказы отдают люди безответственные, порой — некомпетентные, а чаще всего — преступные. Такова структура нынешней власти, но это дело политиков. И не задача боевого подразделения решать, компетентен или преступен тот или иной приказ. Паша и бойцы его отряда уже привыкли, что спецподразделениями прикрываются все, кому не лень, списывая на них собственные неудачи и просчеты. Да, привыкли, и пытаться своими силами менять что-либо в таком порядке вещей — то же самое, что воевать с ветряными мельницами. Паша никогда не собирался воевать с ветряными мельницами: менять порядок вещей — это действительно дело политиков.
Так в чем же проблема? Командир группы ОМОНа Павел Лихачев сделал все в соответствии с полученными им инструкциями. В тот роковой день отряд Павла был передан под командование двух прибывших из Москвы «бобров», которые Паше сразу не понравились. Один из них назвался майором Гриневым (а Паша тогда подумал, что если это так, то сам он — Петр Первый), второй вообще предпочел сообщить лишь свою фамилию. Паша немедленно вычислил контору, которую оба «бобра» представляли. В его семье потомственных сотрудников органов внутренних дел эту контору не жаловали. Но опять же приказ есть приказ — Паша слышал, что из Москвы была получена какая-то важная оперативная информация. Пока ее проверяли, отряду Паши был отдан приказ выдвинуться к загородному особняку Лютого, где уже собирались гости, а через некоторое время должна была начаться эта самая свадьба. Отряд Павла Лихачева усилили прибывшей вместе с московскими «бобрами» группой спецназа, только теперь-то Паша знал, что это были снайперы.
Они держались отстраненно, на контакт почти не шли, совсем не так, как это бывало в сводных отрядах, когда люди, которым предстояло выполнять общую задачу и идти вместе под пули, вовсе не брезговали знакомством. Они были немногословны, правда, вежливы, но иногда в их репликах, а скорее в уголках их глаз Паше чудилась какая-то неприятная надменность. А если говорить точнее — какая-то насмешливая надменность. Господи, к чему теперь пытаться все это анализировать?! Просто эти люди знали, зачем пришли. Теперь и Паша знал, что это так. И бойцы его отряда тоже. А Пашу выставили крайним. Его развели, или его подставили — Паше было плевать на термины. Потому что им прикрылись и выставили его самым последним дураком. Именно поэтому его подчиненные отводят глаза. Именно поэтому вот уже который день Паша не находит себе места.
* * *
Вторая (а по сути — главная) часть инструктажа была проста, и Паша выполнил ее со скрупулезной точностью. Отряд Паши был выдвинут в сосновый бор, отделяющий ограду дома Лютого от реки. Между кромкой леса, где располагался ОМОН, и оградой находилось открытое пространство. Паше было приказано оставаться в лесу и не двигаться с места ни при каких обстоятельствах. Это и была, собственно, вторая часть инструктажа. Паша мог предпринять какие-либо действия лишь по личному приказу старшего. Старшим являлся майор Гринев. Что бы ни произошло, Паша должен оставаться на месте до специального приказа. И в этом не было ничего странного, ничего неожиданного — вертикаль она и есть вертикаль.
Совершенно обычный приказ, если не учитывать того факта, что Паше не раскрыли полностью задачи и не захотели делиться полученной оперативной информацией.
Правда, тогда Паша почувствовал, что это дельце попахивает дерьмецом, но все же приказ был абсолютно нормальным.
Сейчас Паша так не считал.
Так или иначе, Павел Лихачев получил инструкции, его отряд остался в лесу охранять от кого-то именно эту часть соснового бора, а прибывшая из Москвы группа спецназа (снайперы! Теперь Паша знал наверняка, что это были снайперы) во главе с майором Гриневым двинулась вдоль кромки леса в обход, к задней стороне ограды особняка Лютого.
До взрыва оставалось не более двадцати минут. Только ни Паша, ни кто-либо из его отряда вовсе не догадывался о том, что может произойти взрыв.
* * *
Существовала еще одна проблема. Приказ не двигаться ни при каких обстоятельствах Паша Лихачев получил лично, никто из бойцов его отряда этого приказа больше не слышал. Майор Гринев отвел его в сторону, так просто, вроде бы поболтать о разных пустяках. Они поговорили о фильме «Держись, братан!», об исполнителях главных ролей, родственниках Лютого, бракосочетающихся сегодня, и Гринев даже вывел Пашу на душевный разговор о детях, и, как бы ненароком, Паша получил вторую часть этого инструктажа. Ситуация была совершенно штатной, а инструктаж — вполне обычным. Паше и в голову бы не взбрело потребовать письменного приказа.
Павел Лихачев думал о том, что его элитное подразделение, собственно говоря — докатились! — вынуждено охранять сходку какой-то братвы. Паша не имел бы ничего против, если б эти обнаглевшие криминалы, выстроившие свои особняки практически рядом с правительственными резиденциями, перебили друг друга.
— Вор должен сидеть в тюрьме! — любил повторять Паша фразу из известного фильма, а затем, с жестким блеском в глазах, мог негромко добавить:
— Или — лежать в земле.
Так что Паше и в голову не могло прийти просить письменного приказа, все как обычно…
Сейчас же, по истечении некоторого времени, Паша с ощущением какого-то неприятного холодка внутри понимал, что все было вовсе не как обычно.
Отряд Паши занял позицию, от которой и до главных ворот дома Лютого, и до задней ограды, куда выдвинулся майор Гринев, было одинаковое расстояние.
Сейчас, по истечении некоторого времени, Паша предполагал, что даже это было сделано неспроста. Более того, Паша Лихачев предполагал, что обычная рутина и неразбериха в тот день существовали для кого угодно, только не для человека, представившегося майором Гриневым. Тот лишь, словно невидимый дирижер, скрытый темнотой притихшего зала, умело всем воспользовался. И неразберихой, и им, Пашей, и подразделением ОМОНа. Перестраховщиком Севостьяновым и даже… Лютым, выставившим их вон с порога собственного дома. Так думал Паша, и он очень бы хотел ошибиться. Все это было мутным и темным. Командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев с гораздо большим удовольствием бы считал, что тут вовсе не присутствовало злого умысла, а так все вышло случайно. Что даже и для майора Гринева подобный исход событий оказался полной неожиданностью, по старой доброй формуле: «Хотели как лучше, получилось как всегда».
Потому что в противном случае Павлу пришлось бы признать, что он обладает очень неприятным знанием.
ПРЕДЧУВСТВИЕ, КОТОРОЕ СБЫЛОСЬ?
О том, что группа снайперов во главе с майором Гриневым приходила в этот день вовсе не для охраны свадьбы. И вовсе не для охраны спокойствия респектабельных жителей окрестных особняков от неожиданных действий гостей криминального авторитета Лютого. Это знание было простым и ясным, словно ты глядишь в черноту омута сквозь прозрачный слой воды. И видишь там, у самого дна, темные тени и понимаешь, что смотреть дальше уже нельзя — что-то таящееся там, внизу, под тенями, заметит тебя и уже не отпустит, поэтому лучше побыстрее отвести взгляд. Они все знали заранее: подразделение снайперов во главе с майором Гриневым приходило в тот день с такой же простой и ясной, как взгляд из омута, целью: ликвидировать группу киллеров, после того как она закончит свое дело, закончит бойню на свадьбе в доме Лютого. Командир ОМОНа Павел Лихачев послужил им лишь прикрытием да еще помог им в этом деле. И самое дикое заключалось в том, что податься Паше с этим своим знанием было абсолютно некуда. И это еще только начало. Потому что один из киллеров уцелел.
* * *
— Лихачев, не высовывайся, — сказал ему майор Гринев, перед тем как увести свою группу к задней стороне ограды особняка Лютого, — а то начальство чего-то нервничает. Заметят — позвонят, опять поедешь домой. Имеется оперативная информация, что там, — он указал в сторону дома Лютого и говорил громко, чтобы его слышали все, — может что-то произойти. Если нас опять вернут, а там не дай Бог чего, то, сам понимаешь, по головке не погладят. Ладно, удачи.
И они ушли.
И лишь теперь, анализируя этот день, Павел понял, что он не повторил вслух вторую часть инструктажа (ту самую, которую дал Паше, отведя его в сторону) — находиться здесь, на весьма приличном расстоянии от дома Лютого, взять под контроль этот сектор ограды и ничего не предпринимать до особого распоряжения.
— Лихачев, возможны гости по вашему направлению, — сказал ему Гринев, — поэтому сиди, не высовывайся и жди, что бы ни произошло. Пока не получишь приказа.
Но никто из бойцов его отряда подобной фразы от майора Гринева не слышал.
Возможно, это была случайность и за этим ничего не стояло. Паше бы очень хотелось считать, что это было так.
* * *
Через двадцать минут произошел взрыв. Через двадцать минут все самые худшие Пашины предчувствия начали сбываться с немыслимой быстротой.
* * *
У Паши в подразделении служил один малый по фамилии Завьялов. Хороший боец, но со странностями. Завьялов симпатизировал Русскому Национальному Единству. Но в этом не было ничего странного — многие ребята различных силовых ведомств, а также офицеры Министерства обороны, кто тайно, а кто и явно, симпатизировали РНЕ. Но Завьялов почитывал очень странную литературу, причем с карандашом в руках. Народ в принципе его за это уважал. Правда, сами-то мужики, если выпадало свободное время, увлекались боевиками и детективами — Доценко, Корецкий, Маринина… Завьялов же читал всякие мудрости. В том числе и Фридриха Ницше. У Завьялова были две большие книги его сочинений и один маленький томик афоризмов. Читать Ницше было тяжело, Паша попробовал, да отложил. Однако признал, что это, конечно, мощный автор. Паша так и сказал: «Мощный автор», но потом вернул Завьялову книжку и почему-то чуть виновато улыбнулся. Но отдельные фразы Пашу очень даже заинтересовали. Они были яркими и точными, и без всякой лишней лабуды, сам бы лучше не сказал. Завьялов их подчеркивал карандашом прямо в книге. Некоторые Паша запомнил. И с удивлением обнаружил, что сослаться на них в беседе порой бывает очень даже полезно. Одна из подчеркнутых фраз запомнилась особенно. Паша сам думал так же, только сформулировать этого не мог. А вот Фридрих Ницше — смог!
«Если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя».
Так сказал Фридрих.
Ярко и точно. Мощный автор. Без всякой лишней лабуды.
Сейчас Паша всматривался в бездну.
* * *
ОНИ ВСЕ ЗНАЛИ С САМОГО НАЧАЛА.
Они приходили с единственной целью — ликвидировать группу киллеров, после того как те выполнят свою работу. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
В тот день Паша оказался не единственным человеком, которого так серьезно подставили. Кого-то подставили гораздо серьезнее, можно сказать — смертельно.
И когда, уже после заминки, подразделение Паши все-таки оказалось на месте событий и там был сущий ад с разорванными взрывом человеческими телами, и обезумевшие от ужаса люди метались под градом перекрестного огня, снайперы майора Гринева с хладнокровным спокойствием расстреливали начавшую отходить группу киллеров, переодетых в официантов. А подразделение Паши послужило хорошим прикрытием, антуражем и декорацией всего мероприятия. Вот и все.