– Да, – прямо отвечаю я.

Шарли видела сквозь его напускную браваду.

Едва я узнал, что Око-Омо и Игнасио исчезли из Куале, настроение мое упало. Договоренность с Макилви о поездке на атолл Муреруа, где мне хотелось осмотреть фосфатные рудники, потеряла для меня всякую привлекательность. Я сказал, что денек повременю, и Макилви уехал один. Но и через день я не справился с апатией и состоянием физического бессилия…

— Я знаю, что случилось, Коннор. СС связались с нами, когда пытались найти вас с Алисией. Не выключай телефон в следующий раз. Я не смогу тебя найти.

Иден потягивает вино. Я вижу, как она готовится, заняв оборонительную позицию, объясниться. Тема материнства, даже если это не ваш выбор, разрушительна для нервной системы. Общество заставляет каждую женщину размышлять на эту тему и даже высказываться в том или ином ключе. Хотя такие разговоры по большому счету нежелательны. Даже в безопасной обстановке. Никто из нас не знает, как сказать то, в чем нас учили никогда не признаваться.

Единственное, на что я решился, — поискать Око-Омо. Я рассчитывал на помощь Верлядски, но стреляный воробей посоветовал мне не суетиться: «Если он жив и объявится не там, где вы его разыскиваете, вам придется познакомиться с офисом, не признающим никаких прав. Чуть только полицейским не понравится, как вы отвечаете на вопросы, они отобьют вам почки и печень, и никто не предложит вам компенсации…»

Коннор слышал тревогу в ее голове. Он сказал:

– Я не думаю, что миру нужны такие матери, как она, – говорит Иден.

К Дутеншизеру обращаться не имело никакого смысла. Его заботили свои проблемы. Он вдруг объявил, что нашел средство для возбуждения своей работоспособности. Шиллер прятал в стол тухлые яйца, Питер Устинов писал, лежа в горячей ванне. Он, Дутеншизер, будет создавать свои полотна в помещении без окон, в подвале или погребе…

— Прости, виноват. Я надел серьезных ошибок сегодня.

– Но ты ведь не знаешь, какой матерью она будет, – возражаю я. – И она не знает. До появления детей мы все думаем, будто отлично понимаем, чего хотим и как оно будет происходить, но я видела женщин, которые сразу после родов превращаются в восьмидесятилетних старух.

Все мы в своих мыслях и желаниях давно уподобились друг другу, как камни на берегу моря, — слишком неистовы бури, перетирающие нас. Все ждут от человека одного и того же, не спрашивая, на что он способен…

Он сел на твердую скамейку и пересказал события, свое решение пойти с Алисией и не сообщать СС, позволить ей забрать телефон и выключить его, его глупость, когда он забыл о втором бандите, и как он не смог защититься.

Эйми подходит к нам с бутылкой красного вина, ей не терпится присоединиться к разговору о материнстве.

– Быть матерью – это первое, что у меня плохо получалось, – сообщает она.

— Не суди себя так строго, — сказала Шарли, пытаясь успокоить его улыбкой. — Гордись тем, чего достиг. Алисия жива и невредима твоими стараниями. И полковник Блэк предоставляет экипировку для тех случаев, когда мы не справляемся с эмоциями.

Люди ущербные или ущемленные упрямо выискивают недостатки в других и если не находят, то придумывают. Дутеншизер взялся за мое воспитание, и нудным его поучениям не было конца. Ему показалось, что я совершенно неправильно держу себя с меланезийцами. «Запомните, таких, как Око-Омо, больше нет! Око-Омо — уже не меланезийская культура, он космополит! Абориген же привык к совершенно иным отношениям: если ты его не унизил, он тебя уважать не станет. Так повсюду в мире, тем более в странах, покалеченных колониализмом. Если им строят железоделательный завод, они пожимают плечами: кому нужна его продукция? Но того, кто раскинул на их земле пивные, бардаки или лотки с жевательной резинкой, они почитают как благодетеля…»

– И у тебя трое детей? Возможно, ты хотела бы оставить эти сомнения при себе, – говорит Иден.

Паниковал Дутеншизер. Но ведь и я метался как ошалелый. Что-то ожидал часами, сидя в своем номере, то ли звонка, то ли телеграммы. Я будто был причастен к тому, что кругом творилось. Обстановка в Куале требовала действий, но я ничего не хотел делать. И даже подхваливал себя, что отказался от поездки на Муреруа. Я и по рассказам уже довольно красочно представлял себе тамошние достопримечательности: и причал, смонтированный японцами из труб всего за двое суток, и поселок недалеко от берега, выцветшие палатки, зловонную сточную канаву, прорытую между ними до мелководного залива, грязные прибрежные воды, погибающие коралловые колонии и разрушающийся вслед за ними берег…

– Она наговаривает на себя. Я знаю ее с тех пор, как она впервые стала матерью, и она всегда была безупречна, – сообщаю я Иден.

Коннору стало лучше после слов Шарли. Она была самой опытной в их команде, он ценил ее мнение. И он решил поделить второй проблемой, что тревожила его уже давно.

Толпы хмурых чернокожих, как на заре века, обходились киркой, лопатой и плетеной корзиной. От причала тянулась узкоколейка. Вагонетки таскал похожий на паука локомотив. В течение дня он без устали сновал от разработок к причалу. Там паромный кран разгружал драгоценное сырье, и все опять повторялось: хмурые чернокожие, лопаты, корзины и опять вагонетки…

– И вовсе нет. Но в этом есть особая прелесть. Приходится учиться и бороться. Большинство вещей в жизни даются мне довольно легко, но, чтобы стать правильной матерью, пришлось изрядно потрудиться. Когда усилия окупаются и наконец что-то получается, это невероятно ценно.

— Мне начинает нравиться Алисия, — он заметил, что Шарли поджала губы. — Как друг, — поспешил добавить он. — Потому мне сложно не дать ей понять, кто я.

Обворованный атолл все более уподоблялся пустыне, и если беззащитная природа сопротивлялась, то лишь пассивно — лишая помощи и опоры своих слепых губителей…

— Это для ее безопасности, Коннор, — напомнила Шарли. — И ты доказал сегодня, как важно твое присутствие.

Я никогда раньше не слышала, чтобы Эйми говорила нечто подобное. Что быть матерью для нее не совсем естественно. Похоже, ее тоже посещали сомнения. Она совершала ошибки. Полагалась на метод проб и ошибок. Могла ли я этого действительно не знать? Почему бы и нет. Когда мы общаемся, то не зацикливаемся на воспитании детей. Возможно, я вижу только яркие моменты, а закулисная борьба протекает где-то незаметно.

За ресницами кокосовых пальм тянулось ровное, как блин, почти голое пространство. Там не возделывали ни батат, ни маниоку, — для этого нужны были вулканические почвы. Зато там зияли воронки от авиабомб времен второй мировой войны — они так и не затянулись. По той же самой причине и карьер, где японцы брали строительный материал для мола, за месяц превратился в затхлое болото — над ним кружили тучи москитов. И пусть на Муреруа еще не было туристов, как в Куале. Пусть никто не занимался подводной охотой, не уничтожал наиболее редкие породы рыб, не вывозил тоннами кораллы, раковины и жемчуг, — промышленность, ориентированная на чужих людей, делала чужой родную землю: ее дети теряли любовь и тягу к ней и вместе с тем теряли любовь и тягу друг к другу. Пропадала земля — пропадал народ…

— Но разве это не противоречит принципам телохранителя? Полковник Блэк говорил, что честность — важнее всего.

Эйми отодвигает свой бокал с вином и проводит пальцем по оставшемуся на столе влажному колечку.

— Да, так и есть, — признала Шарли. — Но порой операция требует от стража-друга притворяться, скрывать все даже от клиента. Твоя задача — защитить Алисию, но наш клиент — президент. Мы слушаемся его, и он хочет, чтобы ты скрывал свою истинную роль.

Выполняя чужую волю, дети земли лишались и родины, и самих себя. Они будто вовсе не догадывались о том, что стоит им только подняться, как один, из попранных и нищих они тотчас станут свободными, и родина, возвратив себе имя и красоту, возвратит красоту и имена своим защитникам, им протянет свои богатства…

– Бывает и легче, и нет. Каждый ребенок индивидуален; отношения между родителями и детьми – это что-то особенное. Как говорит мой муж: все, что он пишет, преподает ему новый урок. У него такое чувство, будто он каждый раз начинает все сначала. Это как принимать роды.

— Но я не могу постоянно крутиться рядом с Алисией, чтобы она ничего не начала подозревать.

Три дня, не выходя на улицу, я нахлестывал воображение, снова и снова убеждая себя, что не увидел бы на Муреруа ничего нового. И все же досада была нестерпимой.

– То есть? – спрашиваю я, не видя параллели.

— Полковник Блэк знает об этом, — отметила Шарли. — И нам придется справляться с проблемой. Пока что будь начеку. Боюсь, приближается буря.

В конце концов я вышел в город, шатаясь от слабости, как после болезни, и неподалеку от порта встретил полковника Атангу.

– Все роды проходят одинаково? Я говорю о каждом разрешении от бремени, каждом кесаревом сечении, каждой беременной женщине.

Коннор выпрямился.

— Где вы были, Фромм? — закричал он мне в ухо, дергая за рукав так, что затрещали швы. — Вы, конечно, умотали на Муреруа, чтобы подтвердить свое алиби? А, конечно?

– Конечно нет, – отвечаю я.

— Заметили новую угрозу?

Шевельнулось недоброе предчувствие. «Я дал маху, дал маху, мне, действительно, следовало бы уехать…»

– Ты гордишься приобретенными знаниями и опытом, но при этом ежедневно повышаешь свою самооценку, определяя на их основе, в какой ситуации необходимы, скажем, щипцы или эпизиотомия, а какие роды могут пройти без них.

— Нет. Стало тихо.

— Я был болен, — сказал я. — Три дня почти пластом пролежал в своем номере.

— А мы были уверены, что вы в отъезде!.. В таком случае, — выпучил глаза Атанга, — в таком случае я расскажу вам такое, от чего вы просто обалдеете!..

Глава пятьдесят вторая:

Атанга бесцеремонно затащил меня в ресторан, где хозяин предложил нам лучший столик, угодливо обмахнув его полотенцем.

– Детали очень важны. – Как странно, я никогда не думала о материнстве так серьезно и глубоко, как о своей работе.

— Они появились из ниоткуда, — рассказывала Алисия подругам, а те сидели, замерев, на скамейке во дворе школы. — Мы шли по парку, и тут выпрыгнули бандиты!

— Виски! — Атанга схватил хозяина за горло. — Сукин сын, я знаю обо всех твоих проделках! Будь уверен, если однажды мне не понравится твоя рожа, я упрячу тебя за решетку!

Почему то, что так увлекает Эйми, – банальная обыденность для меня?

«Не совсем так», — подумал Коннор, вспоминая их спланированное нападение.

— Что прикажете к бесплатным напиткам? — просипел низкорослый хозяин. — У меня есть прекрасный салат из креветок…

Эйми придвигает к себе бокал и делает глоток. Мы отворачиваемся друг от друга, вспоминая, что не должны исключать Иден из разговора.

— Это было ужасно, — сказала Калила.

Атанга оседлал стул и расхохотался до слез.

– Откуда ты знаешь, что не хочешь детей? – спрашивает Эйми.

— Именно! — ответила Алисия. — Но Коннор не испугался. Он начал действовать, хотя у одного из них был нож.

Полицейская шутка не привлекла к нам внимания. Портовый ресторан почти ежедневно видывал сценки похлеще — со стрельбой и поножовщиной. Что же касается Атанги, у посетителей ресторана были свои причины ничего не замечать. Атанга не спускал обид, и даже я не раз слышал о том, что он нагло злоупотребляет властью.

– А откуда ты знаешь, что хочешь детей? – парирует Иден.

Девушки пораженно смотрели на Коннора.

— Клянусь, вы тотчас же напачкаете в штаны! — потирая руки, объявил Атанга, когда мы «прошлись по рюмашке», используя стаканы для содовой…

– Я просто знала, – отвечает Эйми.

— Ты такой смелый, — отметила Пейдж.

– И не сомневалась?

— Пустяки, — ответил Коннор, играя свою роль. — Любой на моем месте так поступил бы.

Посланное на остров Вококо карательное подразделение полицейских было встречено плотным ружейным огнем. Тогда в дело вступили «мальчики Ратнера» (полковник именно так выразился о наемниках), и хотя у них большой опыт по части борьбы с партизанами, успеха они тоже не имели…

– Нет.

— Нет, — возразила Алисия. — Коннор, ты расправился с ними за секунды. Ты невероятен!

Атанга посчитал свое злорадство достаточным поводом, чтобы «пройтись по второй».

– И даже если все вокруг стали бы убеждать тебя изменить свое решение, не передумала бы?

— Вот именно, — сказала Грейс.

— Они кокнули пяток наемников. Такибае пришлось объявить о начале вооруженной борьбы с бандой сепаратистов, — Атанга вплотную наклонился ко мне. Показалось, что белки его черных пуговичных глаз плавают в крови. — Кто, по-вашему, возглавляет банду?.. Око-Омо!..

– Нет, никогда, – уверенно произносит Эйми.

— Но где были агенты? — спросила Калила.

Полковник откинулся на спинку кресла, наслаждаясь эффектом.

– У меня то же самое. Я просто знаю, – подводит итог Иден.

Алисия виновато улыбнулась.

Ни Иден, ни Эйми не жалеют о своем выборе, хотя и по-разному относятся к проблеме материнства. А у меня есть вопрос: «Дети-то у меня уже есть, но?..» Я не стану доводить фразу до конца и никогда не смогу произнести ее вслух. Никогда. Даже думать об этом как-то нелояльно. Кроме того, это не совсем так. Не то чтобы я хотела детей, родила их, а потом решила, будто они для меня обуза. Просто я никогда и не испытывала острой потребности в продолжении рода, не думала, что это обязательное условие семейной жизни. Но Джо хотел детей, мои родители ждали внуков, и мне не приходило в голову задуматься над тем, чего хочу я. Я ничего не «знала», как заявляют Иден и Эйми, про себя. Так уж получилось. Но меня возмущает мысль, что теперь, когда дети есть, мой мир должен крутиться вокруг них.

— Мы сбежали от них.

«Бежал под сень пальмовых рощ, а попал в то же магнитное поле суеты и злобы», — уныло подумал я, бормоча в ответ слова, которых, видимо, ожидал от меня Атанга.

– Материнство не обязательно приводит к катастрофическим переменам, если женщина этого не хочет, – говорю я.

— Да и зачем нужны агенты, когда есть Коннор! — рассмеялась Грейс, взмахивая руками. — Он настоящий ниндзя!

Обе, Иден и Эйми, шокированы моим заявлением. Теперь, когда оно сорвалось с моих уст, я понимаю, что его можно истолковать как попытку поколебать убеждения Иден, хотя на самом деле я просто защищаю свою позицию. Тем не менее меня тревожит, что они реагируют одинаково.

— Теперь по-иному обрисовывается история с Асирае. У нас так не бывает, чтобы один сородич был лояльным, а другой копал под власти. Я всегда доказывал, что все стадо должно нести ответственность за паршивую овцу. Теперь они поняли, что им не обойтись без моих мудрых советов. Клану Асирае, куда по справедливости должен быть отнесен и старый вонючий крокодил Оренго, придется освободить все должности. У нас будет около сотни доходных вакансий!..

Ткнув локтем Калилу, Пейдж прошептала:

– Что? – спрашиваю я. – Почему вы обе так на меня смотрите?

«Вот оно! Будут гореть деревни, будут в муках умирать люди, будут плакать сироты и горевать вдовы, а кое-кто будет делить доходные вакансии и радоваться удаче!»

— Не будь у меня пары на бал, я бы его пригласила.

– Мое представление о себе перевернулось вверх тормашками. Я бросила работу в журналах, поменяла квартиру, мое тело было истерзано, – говорит Эйми. – Я знаю, это крайности, но, думаю, таков был мой выбор.

— Руки прочь, Пейдж, он мой! — сказала Грейс, обхватывая рукой плечи Коннора. Алисия осторожно оттолкнула подругу.

Настроение упало. Это тотчас было замечено полицейским.

– В этом я согласна с Эйми, – заявляет Иден. – Радикальные перемены должны оказывать воздействие. Зачем они нужны, если вы не позволите им преобразить вас? Это часть сделки.

— Ты уже идешь с Деррилом.

— Тревожитесь, что и вас могут пригласить для объяснений?.. Могут, могут! Теперь, чтобы стрелять в цель, нам нужна информация, много информации. Наводчики, корректировщики, осведомители…

В своей практике я видела, как по-разному менялись женщины. Практичная деловая женщина внезапно начинала плакать при каждом визите. Те, кто мечтал подольше посидеть дома, не могли дождаться, когда вернутся к работе. Женщина с амбивалентным характером тяжело переживала беременность, то погружаясь в депрессию, то испытывая эйфорию. Непревзойденная сиделка не смогла наладить контакт со своим малышом. Список можно продолжать до бесконечности. Предсказать, что изменится, невозможно, ясно только одно: сами перемены неизбежны, и именно от этого я делала себе прививку. Мне было все равно, хорошие это перемены или плохие. Я не хотела, чтобы что-то изменилось, когда я стану матерью. Я любила свою жизнь и тщательно ее выстраивала. Никакой восьмифунтовый снаряд не мог этому помешать. Никакие гормоны – убедить в обратном. Не поддаваясь эмоциям, я смогу вести свой корабль по заранее намеченному курсу сколько угодно.

— С каким Деррилом? — невинно отозвалась Грейс, девушки рассмеялись.

Добило меня известие о том, что повесился Дутеншизер.

Я осушаю свой бокал и встаю, мне хочется обыкновенной воды.

Внимание льстило, но Коннор надеялся, что они вскоре успокоятся. Если девушки продолжат, они смогут нечаянно разгадать его способность защищать Алисию. Они могли даже понять его истинную роль.

Будто отдаленное эхо принесло голос моего собственного крика…

– Пройдусь поспрашиваю отцов, участвующих в этой поездке, о том, насколько изменилась их жизнь после появления детей.

Девушки требовали больше подробностей о героизме Коннора, а он смотрел на новые часы — подарок президента за защиту его дочери. Ему было неловко принимать подарок, но президент настоял. Дирк Моран, к удивлению, тоже поддержал это решение и приказал носить их днем и ночью. Потому Коннор и понял, что в часы встроен маячок. Агенты теперь не упустили бы его. Дирк не давал ему шансов, СС узнают, куда он пойдет.

В ресторане крутили песенку «дьявола рока» Эрмана Гешке. Я внутренне противился этой мути. Но, увы, в ней, составленной из кусков заимствованных текстов и мелодий, была своя логика.

Я прохожу мимо Рини и Марго, увлеченных разговором.

— Теперь я жалею, что не пошла, — сказала Пейдж. — Так круто звучит.

– Десять минут до подачи сморов[13], – окликает меня Рини, проходя мимо.

Конечно, мир совсем не совершенен,но он прекрасен все же, черт возьми!И жить в несовершенном даже лучшеи интересней даже, черт возьми!Бывает дождь, но он для тех,кто забыл белье на веревке.Бывает ночь, но она для любви.И мы не пропадем,а пропадем, так все вместе!Чаши твоих грудей, как полушария —западное и восточное.И глаза, как аллея парка.Мне на все наплевать,когда мы с тобой гуляем,забыв обо всем на свете!..

— Я позову тебя в следующий раз, чтобы ты не пропустила, — пошутила Алисия.

– Я успею вернуться.

— Кстати, — сказала Калила, копаясь в сумке. — Старший брат купил мне новый телефон.

Коварная абракадабра — не задумываться, не сомневаться, ловить момент и не жалеть о том, что ты был и останешься ничтожеством, попираемым другими ничтожествами…

На столике в гостиной стоят графины с ледяной водой, но мне нужно не столько утолить жажду, сколько уединиться. Я достаю из шкафчика стакан и ставлю его под кран, жду, пока вода не остынет. Наполняю. Потом выпиваю половину стакана одним глотком. Вдалеке раздается голос Джо. Я закрываю кран и иду на звук.

— Повезло! — сказала Грейс. — Мой брат лишь однажды отдал мне старую приставку.

Повесился Дутеншизер. Душа, которая жаждала признания. Которая сознавала подлость песенок а-ля Гешке, но вряд ли представляла, что им противопоставить.

Калила вытащила тонкий сенсорный телефн.

– Нет, я не блефую. Думаю, ты придаешь этому больше значения, чем нужно. Он на нашей стороне. Это только вопрос времени, – говорит Джо.

— …Он шизанулся, перед тем как покончить с собой: распускал слухи, будто его хотят убить. Тоже не выходил из дому… Между прочим, был невероятного о себе мнения. Последнее, что он намалевал, — себя самого в образе распятого Христа. Смехота! И, конечно, кощунство!.. Но мы добрые люди, не так ли? Епископ Ламбрини, который правил последний обряд, сказал: «Он не замечал своего таланта, как мы не замечаем своих рук, ног и глаз, пока они нам служат…»

— И у меня теперь новый номер.

Полковнику Атанге, цитировавшему Ламбрини, была, конечно, понятна дьявольская насмешка его слов. Я вообразил всю неловкую процедуру похорон, Гортензию в траурном наряде, принимающую соболезнования от фарисеев, и мне стало невыносимо.

Он расхаживает по холлу и выглядывает в окно через каждые несколько поворотов. Объективно Джо – симпатичный человек. У него густая шевелюра и одна из самых ярких улыбок, которые я когда-либо видела. Но в последнее время она не вызывает у меня прежнего восторга. Я чувствую себя по-другому.

Девушки достали мобильники и принялись менять информацию.

— Между прочим, в его бумагах обнаружен дневник. Умерший считал себя великим — смехота!

– Скажи ему, что в этом нет необходимости. Он здесь. Да, прямо сейчас. И я позабочусь об этом. Дай мне двадцать четыре часа, – требует у кого-то Джо.

— А Коннор? — предложила Пейдж. — Вдруг тебе понадобится его защита?

Чувствуя неловкость из-за того, что случайно подслушала его разговор, я выхожу из тени и машу рукой, желая сообщить о себе. Джо кивает мне.

— Дневник? Что-либо интересное?

– Я позвоню тебе завтра. – Он заканчивает разговор. – Работа, – поясняет он, засовывая телефон в карман.

— Ну… ладно, — сказала Калила, застеснявшись. — Но придется мне, Коннор, сохранить тебя под женским именем, чтобы братья ничего не подумали.

— Я не читал, — развязно ответил Атанга. — Бумажки тотчас переслали его превосходительству.

Я киваю. Разговор не то чтобы выбивается из общего ряда, но что-то не так. То ли дело в поведении Джо, то ли в моих подозрениях – пока неясно.

— Не страшно, — сказал Коннор, достав телефон. — Можешь записать меня как Дейзи!

Я уловил ухмылку в лоснящейся роже полицейского. Она была запрятана глубоко, но все равно я ее разглядел. И догадался, что Атанга внимательно прочитал дневник, что дневник содержит какие-то порочащие меня сведения и будет использован мне во вред, едва я поступлю не так, как заблагорассудится Атанге и тем, кому он служит. Я догадался и о другом: что моя встреча с полковником вовсе не случайна и что его агенты уже давно контролируют каждый мой шаг…

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Захихикав, Калила ввела его номер, Коннор принял ее сообщение с данными.

Теперь, когда возмущение придало направление моим мыслям, я разгадал многие загадки. Я понял, почему откровенничал со мной Макилви, понял, отчего стремился завязать дружбу епископ Ламбрини, наконец, понял, почему меня не тревожили эти три роковых дня. Боже, неужели меня окружали только шпионы и доносчики? Зачем? Что я им сделал? Что мог сделать, заботясь исключительно о том, чтобы среди примитивных людей забыть сложности жизни?..

– У нас появился новый донор, только он до сих пор не выполнил своего обещания. Уехал в отпуск в Европу и не хочет, чтобы его беспокоили. Пэм работает над бухгалтерией, пока я ищу способ привлечь деньги.

— Вот где зависают крутые парни? — сказал Этан, оказавшись рядом с их скамейкой. — С девушками!

– Там, снаружи, что-то интересное? – Я показываю на окно, в которое он то и дело поглядывает.

— А вы, случаем, не балуетесь дневничком? — сладко спросил полковник. — Вот уж не советую. Бумажкам принято доверять правду, иначе нет смысла. Но и бумажки в наше время не выносят правды. Они служат уликой.

За Этаном Джимбо старался взглядом напугать Коннора. А тот мысленно застонал от их появления. Слухи о нападении на Алисию разошлись быстро, словно пожар.

Джо пожимает плечами:

— Хуже, когда уликой служит вся жизнь!

— Завидуешь, что ли? — усмехнулась Грейс.

– Я даже не осознавал, что смотрю в него.

— То есть?

Этан фыркнул.

Не знаю, верю я Джо насчет работы или окна, но мне хватает проблем, чтобы оставить все как есть.

— Я? Он всего-то побил парочку уличных задир. А я поставил рекорд по отбиванию мячей. Что сравнивать?

– Рини подаст сморы через несколько минут.

— Но Коннор спас жизнь Алисии, — сказала Калила.

– Я надеюсь, есть еще какой-нибудь вариант, кроме этого десерта. Ну, знаешь, для взрослых.

— А очень просто: чтобы избежать улик, лучше вообще не жить. Как Дутеншизер. Или взять в руки автомат. Как Око-Омо.

— Если бы я был с Алисией, они и не подошли бы, — он повернулся к Алисии, выпятив грудь. — Если захочешь погулять в следующий раз, звони.

Я улыбаюсь:

Коннор не понимал его. Он сомневался, что Этан заметил бы приближение бандитов, тем более, не стал бы сражаться.

— Ха-ха-ха!..

– У меня была та же мысль, но как женщина я умею держать это при себе.

— Кстати, Алисия, — продолжил Этан. — Ты уже решила?

– Я не скажу, если ты не скажешь, – говорит Джо.

— Что?



Он кладет руку мне на поясницу, направляя прочь из темного холла. В тишине между нами вибрирует телефон Джо. Я выхожу за пределы досягаемости его руки и встаю рядом:

— Бал! — нетерпеливо заявил он.



– Тебе обязательно отвечать?

Алисия не была впечатлена его попыткой пригласить ее.

Бежать отсюда, бежать! Здесь те же миазмы, что и повсюду! Уж м-р Ришар был наипервейшим ушлецом, а, оказывается, и он не сумел всего предусмотреть. Нет, я бы не сделал такой глупости! Приютить у себя потерпевшего кораблекрушение? Да я посадил бы его в лодку и сказал: «Поскорее отчаливай, парень! Я не хочу знаться с цивилизацией! И подло я поступаю или преступно, меня не волнует: можешь негодовать и жаловаться. Атолл принадлежит мне, и я вправе решать, кому предоставить здесь убежище, а с кого снять скальп…»

– Возможно. – Джо разворачивается и идет в холл к окну, открывает телефон, но ничего не говорит.

— Прости, — ответила она и выдавила виноватую улыбку, — но я уже занята.

Коннор удивленно посмотрел на нее. Он этого не знал. Судя по всему, не знали и ее подруги.

На другом конце провода раздается приглушенный голос. Джо замечает, что я наблюдаю за ним, и машет мне: дескать, все в порядке. Его нетерпение подтверждает этот посыл, но уверенности я не чувствую. Нет, я не считаю, что все в порядке. Я всегда оберегала себя от эмоциональных бурь. Наш первый год совместной жизни был ничем не примечательным, и я продолжала работать в прежнем темпе во время беременности и в свой первый год материнства. Мой график оставался прежним, моя карьера – прежней, и я совершенно не изменилась. И все же, может быть, я ошибалась, думая, что смогу не поддаваться этому вечно. Может быть, на самом деле я ждала, когда Эйми разорвет мое сердце на части и перевернет мой мир. Ее влияние постепенно нарастало – от пациентки до приятельницы-мамы, потом лучшей подруги и далее по списку, – и вдруг все в моей жизни оказалось на просмотровом столе для оценки. Мне предстоит понять, чего я хочу и на что готова пойти, чтобы этого добиться.

- Что? — выпалил Этан, недоверие отпечаталось на его лице.

Адам

Напрочь отсекая сочувствие, мы превращаемся в механизмы — не так ли? Но ведь мы и без того механизмы, и в битве механизмов победит тот, кто раньше заменит сердце на транзисторный насос… Ришар был связан мнением вахин. Они не простили бы ему, если бы он немедля выставил подонка. Самое лучшее было бы — потихоньку пристукнуть его. Но это теперь очевидно. Мог ли Ришар вообразить, что спасенный окажется скотиной? На следующий же день он вошел в сговор с черномазыми и перерезал глотку своему спасителю. Разве он защищал чью-то честь или чье-то достоинство? Разве добивался торжества справедливости? Да нет же, он жаждал стать господином над рабынями, получить уже обустроенный гарем!

Алисия обхватила руку Коннора.

Этот вечер протекает совсем не так, как я ожидал. Мы с Иден, улизнув до обеда, провели время наедине, и теперь рядом со мной Эйми, которая играет роль заботливой жены перед уважаемой аудиторией. Сразу две женщины ищут моего расположения: одна – на публике, другая – наедине. Наслаждаться этим – всего лишь вопрос соблюдения четких границ.

— Меня пригласил мой рыцарь в сияющих доспехах.

Негодяй не предусмотрел, что атолл навещали сановные кредиторы Ришара, чтобы понежиться в его цветниках. Уж я-то знаю, Ришар умел потрафить самому извращенному вкусу. Не исключаю даже, что он был слишком жесток, иначе был бы невозможен единодушный заговор…

Моногамия глубоко укоренилась в моих романтических романах. Хотя я работаю со всем спектром сексуальности, отношения персонажей остаются весьма традиционными. Одна родственная душа – один правильный человек. Все, что не дорастает до полноценного современного партнерства, принижает, ведь это согласие на меньшее, чем он или она заслуживают. Но что, если на самом деле это нечто большее? И рыбку поймать, и рук не замочить? Конечно, под одной крышей так резвиться опасно, но при обычном раскладе – просто идеальный вариант отношений. Похоже, Иден знала что-то такое, от чего я слишком быстро отказался.

Убийца наказан, и все же урок устрашает меня тем, что в нем есть элемент неотвратимости. Я не могу с точностью указать, в чем он, но знаю, что финал был неизбежным. Конечно, все мы в конце концов подыхаем, но кто не страшится грязной, насильственной смерти? Прощай, мечта! В наше время беззаботный князек уже невозможен. Да и был ли он когда-либо? Разве ему не грозили постоянно отрава, предательство, кинжал в спину?..

Глава пятьдесят третья:

Я похлопываю Эйми по руке и целую ее в щеку, глядя в глаза Иден. Она слегка кивает мне, и я, извинившись, выхожу из-за стола, объясняя, что, хотя вечер был чудесный, у писателя не бывает выходных, когда нужно уложиться в срок, и исчезаю в доме. Потом жду Иден на площадке черной лестницы. Через несколько минут она подскакивает ко мне с улыбкой и поцелуем. Я подхватываю ее, разворачиваю и усаживаю на тумбу.

И меня настигнет смерть. Ужасная, конечно, смерть. Я боюсь, боюсь, господи, боюсь ужасной смерти! Я хочу жить — смотреть в небо и не думать о насилии. Дышать воздухом и не слышать леденящего душу хрипа в своей спальне…

Убедившись, что на кухне он один, Малик включил неприметный телефон. Он набрал по памяти номер. На четвертом гудке послышался скрип и электронный голос, звуки напоминали сигналы, они раздавались хором.

Они, они подстроили все таким образом. Или я уже совсем спятил с ума? Да, пусть на том месте совершались убийства, но это не примета, это мистификация.

– Я должна кое-что сказать тебе, – говорит она, обнимая меня за плечи, а я провожу руками по ее ребрам и вниз по спине; она наклоняется, прижимаясь ко мне всем телом, и я вдыхаю аромат ее волос. – Я люблю тебя, – произносит она хриплым шепотом.

Голос робота спросил:

Уже неделю нет дома Шарлотты. Она нарочно не приходит, чтобы не видеть, как меня прикончат. Вся тонкость ее культуры именно в этом — не смотреть, как агонизирует жертва…

Хорошо, что она не видит моего лица, поскольку я никак не могу скрыть своего потрясения.

— Ответ?

Кто дал им право?.. В нашем обществе более всего не защищен человек, не желающий впутываться в чужие истории…

— Война — это путь обмана, — ответил Малик, цитируя китайского философа Сунь Цзы, как и было нужно.

Я убеждаю себя, что внезапно подступившая тошнота – приступ вины за то, что вчера я занимался сексом с Эйми и не сказал Иден. Это строго против правил – правил Иден. Конечно, меня ничуть не занимает, спит она со своим мужем или нет и как часто это происходит, – я и думать об этом не хочу. Но Иден изначально предупредила меня, что ожидает, я сообщу ей, если мы с Эйми вступим в интимную связь. Но ничего подобного прежде не случалось, и, следовательно, мне не в чем было признаваться. Да и теперь я не представляю, как это сделать, но уверен, сейчас, после того как она впервые сказала, что любит меня, время неподходящее. И она целует меня в шею.

На ночь я запираю двери на все ключи и защелки, закрываю окна и — не сплю до утра. Караулю, прислушиваюсь к каждому шороху и скрипу. В моих руках десятизарядный пистолет. Но я не смогу стрелять, если полезут, если станут выставлять окно или взламывать двери… Бледный, дрожащий раб, я тотчас сомлею от страха…

— Соединение…

Для Иден сказать «я люблю тебя» – это шаг навстречу традициям. К моногамии. Ко всему, за что я боролся.

Здорового, нормального еще человека, известного врача — во что они меня превратили!..

Малик не знал, с кем будет говорить. И не хотел знать. Анонимность была обязательной для каждого звонка. Сначала они связывались с ним. Они предлагали план. Они давали причины. А вся слава доставалась ему. Он был ведущим лучом света. А остальные в Братстве и не должны знать об их существовании или о звонках из центра. Так было уговорено.

Несколько недель назад я сказал Иден, что люблю ее. Мы сидели в открытом кафе на тротуаре вымощенной булыжником улицы. День выдался душным, но, когда жаркое солнце зашло за горизонт, температура воздуха стала идеальной для вечера. В воздухе остро и сладко пахло фокаччей с розмарином. Иден в изумрудно-зеленом платье, которое прекрасно гармонировало с цветом ее глаз, сверкавших, словно Карибское море, выглядела великолепно: светлые волосы-волны, береговая линия губ. После первой бутылки вина я не смог сдержаться. Я признался, что влюблен. Ей стало смешно.

— Есть ли риск для операции? — спросил механический голос.

Они убили жителей Угимбы. Да, они убили даже тех, кто не был отравлен ядовитыми газами, пущенными с Пальмовых островов. Убийцы, убийцы, я знаю, что погибну от их рук, но хотел бы крикнуть сейчас на весь мир: берегитесь убийц! Они улыбаются повсюду, они рассыпаются в любезностях, строят озабоченные физиономии, ведут переговоры о сотрудничестве и мире, о разоружении, они заверяют, что мечтают о культуре и процветании народов, — ложь! Они хотят господства, неограниченной власти, они хотят блаженствовать, как Ришар, и ради этого без колебаний пожертвуют миллиардами чужих жизней. Мои слова кажутся бредом, но это не бред. Я знаю, я наверняка знаю, почему они убили всех в Угимбе, почему они убили моих ассистентов и почему они убьют меня, если я не уеду…

«Что это значит? – спросила она. – Люди постоянно произносят эти или похожие слова, не имея ни малейшего представления о том, что они значат. А ты?..»

— Нет, — уверенно заявил Малик. — Соня так и не проснулся.

Иден относится к тому сорту людей, кто с радостью попирает любые условности вроде моногамного брака или простого: «Я люблю тебя». Смеялась она не надо мной, а над глупой идеей. Она не говорила, что не любит меня. А просто была собой.

— Тогда не медлите.

Завтра, именно завтра! В конце концов, я подотчетен в своих действиях только службам ООН. Я не хочу пенсии для трупа! У меня сдали нервы, я сыт по горло шантажом и террором!..

После той ночи я еще несколько раз признавался Иден в любви, всегда ощущая ошеломляющий момент единения. Не рассеянно или небрежно, как Эйми, – она вечно бросает мне эти заветные слова, будто ключи от машины, каждый раз, когда я выхожу из дома. Иден неизменно отвечала на мои чувства одним лишь взглядом или прикосновением, проявлением интимности, которое важнее всяких слов.

Рука Малика с телефоном начала дрожать в предвкушении. Пора войти в историю.

И вот она произносит сакраментальную фразу! Я потрясен, но не ощущаю сладости победы. Напротив, в моей груди зарождается тревога.

Эти типы кругом держат шпионов. Почему Маи Тао и Уоки убили, когда они закончили доклад об эпидемии в Угимбе? Оба задержались в клинике, чтобы уточнить последние детали. Их задушили и тела выбросили в окно шестого этажа, имитируя самоубийство. Доклад и относящиеся к нему записи исчезли. И дилетанту понятно, что служащие убиты, однако в полиции не усомнились в наивной версии. Асирае вообще не допустили на место происшествия.

— Один вопрос, — сказал он, чувствуя, что близился конец разговора. — Какая плата?

– Так какой у нас план? – спрашивает Иден.

Еще одна пауза.

Тайны остаются тайнами. Людская память непрочна, и негодяи ставят на это. Что толку в слухах? То один, то другой, кто повторял их с недоумением или гневом, уходит из жизни. Охотник из Ууланы, поломавший ноги при падении со скалы на плато Татуа, рассказывал в палате, что «белые люди день и ночь охраняют Пещеру Великого Духа, — оттуда доносится шум, сопровождаемый скрежетом металла и вспышками голубых молний».

– Для чего?

— После операции вас справедливо наградят.

Рассказ охотника мне передал санитар Окима, исполняющий также обязанности садовника в госпитальном парке. На следующий день охотник, у которого удачно прошла операция и в выздоровлении которого у меня не было сомнений, был обнаружен в постели мертвым. Маи Тао, дежуривший в тот день, осматривал труп вместе с паталогоанатомом. Вьетнамец утверждал, что в затылочной части черепа видел след укола, и возмущался тем, что паталогоанатом совершенно проигнорировал его подозрение. Знал бы Маи Тао, что убийцы караулят уже и его самого!

– Для нас. Как я и сказала в первый вечер, теперь я готова. Когда мы собираемся сообщить Рику и Эйми плохие новости?

Малик улыбнулся.

– К чему такая спешка?

— На этом все? — в измененном голосе слышалось нетерпение.

До меня и другими путями доходят слухи о странной активности на плато Татуа. На траверзе плато курсируют неизвестные суда, летают транспортные вертолеты, доставляющие сложные и громоздкие конструкции. Ясно, там что-то строится и те, кто руководит стройкой, не хотят, чтобы сведения просачивались на сторону.

– Мне кажется, имеет смысл вести себя так, будто все произошло на этом ретрите. Астролог соединила нас.

Недаром покойный Дутеншизер считал, что шумиха о партизанах — маневр, чтобы отвлечь внимание общественности от какого-то неблаговидного дельца…

— Да.

Я снимаю руки Иден со своей шеи и отступаю на шаг:

Боже, куда я лезу? Мне наплевать, что они там затеяли, станцию связи со спутниками или еще что-то, нужное Пентагону! Только ведь, если разобраться, и самодовольные янки, привыкшие покупать привязанности и повиновение, не представляют, кому служат своею военной мощью…

– Хорошо ли это? У Эйми возникнет много вопросов.

Рим погиб, исполняя волю чужих богов. Неужели все и навсегда забыли об этом?

— Тогда это наши последние переговоры.

– Среди них нет ни одного, на который я не смогла бы ответить, – улыбается она.

Прощай, дневник! Ты родился из страха и сомнений, страх и сомнения предадут тебя огню. Сколько минут участия и дружбы ты подарил мне! Вместе с тобою я подведу итог своей гнусной жизни на этом острове. Увы, увы, и здесь невозможен честный человек! И здесь невозможен!

Глава пятьдесят четвертая:

Я удивлен: Иден собирается выяснять отношения с Эйми?..

Но что делать, если нужно выжить?.. Да, и я буду служить подонкам, чтобы продлить свои дни. Буду пресмыкаться, как пресмыкался все это время…

– С этим я сам разберусь, – говорю я.

Все смотрели на Коннора и Алисию, идущих на школьный бал. Коннор впервые был в смокинге и галстуке, и ему нравилось сходство с Джеймсом Бондом. Таким должен быть телохранитель. А Алисия рядом с ним была прекрасной в шелковом красном платье. Длинные темные волосы ее были украшены каскадом крошечных розочек. И Коннор не мог не гордиться, пока шел по школе с дочерью президента под руку.

Будьте прокляты, негодяи! Я буду, буду служить вам, но все равно — будьте прокляты!

Иден отводит взгляд. Ее поза – чуть откинулась и уперла руку в бедро – свидетельствует о ее замешательстве, и это меня удивляет. Я и представить себе не мог, что Иден дерзнет вмешаться в наши с Эйми отношения хотя бы на словах. На самом деле я бы предпочел, чтобы они обе держались подальше друг от друга. Одного совместного уик-энда вполне достаточно, чтобы все полетело к чертям.

Спортивный зал превратился в сверкающую залу для бала, украшенную лиловыми и белыми лентами, сияющими лампами, лазерами и огромным диско-шаром, что мерцал, словно бриллиант, в центре комнаты. На сцене играла группа, танцпол был уже полон учеников, празднующих конец года. Вдоль стен стояли столики с едой.

До чего я докатился! Я лишился человеческого облика. Я не способен бороться, я выполнял и буду выполнять волю сильнейшего, и если сильнейший прикажет: умри, я умру, боясь, что иначе он убьет меня, но перед тем лишит рассудка, пытая и издеваясь…

– Я бы не стал без тебя разговаривать с Риком. – Я надеюсь, Иден согласится со мной. Проходит мгновение. Затем еще одно. – Думаю, и ты не стала бы отвечать на вопросы Эйми без меня, верно?

До чего меня довели! Я совершил преступление. Но я не повинен в нем, не повинен!

– Ты боишься ее? – роняет Иден.

— Потрясающе выглядишь, — выдохнула Пейдж, встретив Алисию и Коннора у их столика.

Она упускает суть, но время навязать ей мой новый взгляд на наши отношения еще не пришло.

Прими, дневник, мое последнее покаяние и погибни в огне, чтобы оставить меня живым. Я верю в твою магическую силу, недаром Ненуа, дочь колдуна самого могущественного некогда племени, убеждала меня в том, что любые записанные слова — «не наши мысли, а внушение духов»… Да, это не мои мысли, это мысли, навеянные моим ангелом-хранителем, духом моих предков, и он предвидит то, что бессилен предвидеть я, обобранный атеизмом…

— Ты тоже, — ответила Алисия. Она рассматривала платье подруги цвета шампанского.

– Нет, – отвечаю я.

— Это Стив, — сказала Пейдж, представив своего спутника — высокого красивого парня короткими черными волосами и острым подбородком. — Он из школы Сидвелл.

– Тогда объясни! Каждый раз, когда мы совершали что-то рискованное или вопиющее, именно ты говорил, что хочешь, чтобы тебя поймали. И вдруг беспокоишься о том, что она узнает?

Алисия тепло улыбнулась.

– Нет, но я хочу все сделать правильно. Мне не нужно, чтобы она начала мстить или использовала девочек.

Я убил Ненуа — от страха перед разоблачением. Это самый распространенный вид убийства: спасение своей шкуры. Я ничего не придумывал, я совершил то, что ежедневно совершается вокруг.

Иден обдумывает мои слова, признавая их определенный вес. Кажется, она понимает, что я мыслю стратегически, а не как влюбленный подросток. И к сожалению для нее, я действительно так мыслю, то есть передумал и готов сохранить статус-кво.

— Тот самый Стив, которого Пейдж прятала от нас.

Почти неделю я не спал ночами. Истерзанный бессонницей, ополоумевший от страха, я едва дотягивал до утра, чтобы мучиться затем в клинике.

– Ты же знаешь, я не хочу причинить вред твоей семье, – говорит она.

Несколько дней назад, проверяя повсюду запоры, я зашел в комнату Ненуа. Служанка уже спала. Ночник, зажженный по обычаю островитян, чуть высвечивал из мрака окно, задернутое занавеской, кровать и черное, толстогубое лицо женщины. Мы одни с нею в доме были. Бог знает что она подумала, увидев меня с пистолетом. Она выскочила из-под одеяла, закрываясь руками.

— Наверное, — усмехнулся он. — Или есть еще какие-то?

– Конечно знаю. Эйми – ее часть.

— Назад, Ненуа, — приказал я, не узнав собственного голоса. Обернувшись, я встретил в настенном зеркале свою перекошенную физиономию — она еще более испугала меня. Ничего не соображая, я влез под одеяло к служанке, которая молчала, готовая повиноваться.

Пейдж игриво шлепнула его сумочкой по руке. Она приблизилась к Алисии и с хитрой улыбкой сообщила:

– Я воздержусь от комментариев, но мы должны оставаться на одной волне.

Меня трясло. Но рядом было живое существо, я обнял Ненуа за плечи и, кажется, потерял сознание. Или, может быть, уснул, что в тот момент было одинаково: я уже не владел собою.

— Стив в выпускном классе!