На правах хозяина Азим пригласил нас вечером на шашлык и отправился по делам.
Вася с Глебом принялись предвкушать – вспоминали, какой шашлык, какого чрезвычайного вкуса и в каком году довелось им отведать в Душанбе. Обзор вышел сочный, скворчащий, с жарким запахом углей.
Поскольку через несколько дней мы должны были в эту же квартиру вернуться, я решил перетрясти вещи и выложить лишнее.
Достал одну смену белья, запасную пару штанов, четыре из восьми контейнеров под сборы природной химии для брата и недочитанный том Джареда Даймонда.
На их место предстояло загрузить свою долю консервов и крупы – груз провизии распределили поровну на каждого.
Из тетради Грошева
У-ы-у-ы-обы-юбы-ура-сы…
Надо чаще разминать ротовые мышцы, тогда речь твоя будет ясной и чёткой даже при отсутствии мыслей. А при присутствии… при-при-при… при присутствии питай надежду быть услышанным и оказаться понятым. Да и не стоит без приложения ума пытаться на словах играть, как на – трень-брень – гуслях.
Зачем я написал свой труд, где разложил по полочкам, что в наше время думать надо уже не о том, как примирить людей с природой и друг с другом (эта задача сделалась невыполнимой), а о том, как на планете их сменить? Не проще ли привлечь сторонников по делу смены человечества (сторсменчелов) яркой и хваткой ораторской речью? Проще, разумеется, но. Во-первых, нет трибуны и нет кафедры. А во-вторых… Вот что сказал в зачине своего труда один из тех, кто царств земных судьбу держал в безжалостной руке и о замене человеческой породы думал тоже (передача о секретных фактах истории – дата, канал и время размещения в эфире записаны): «Я знаю, что симпатии людей легче завоевать устным, чем печатным словом. Всякое решительное движение в истории обязано своим размахом великим ораторам, а не великим писателям. Тем не менее для того чтобы наше учение обрело законченную форму, лежащие в его основе принципы должны быть запечатлены письменно». Вот именно – запечатлены. Пусть и моя книга ляжет крепким камнем в основе будущего солнечного града! Два тиража (сто экземпляров каждый) практически уже раздал и разослал в библиотеки и учреждения науки. А также отправил уважаемым и дельным людям, чей адрес отыскал. Ещё – в издательства. Надо наладить массовый тираж, чтобы весть правды долетела до самых дальних уголков. И хорошо бы, чтоб издатель поспособствовал на деле, а то за собственные деньги – не расчёт…
Дальше.
Попил у Бодули чаю и забрал работу – через него, бывает, мне подбрасывают кое-что в починку. Иной раз попадаются редчайшие вещицы (однажды подержал в руках альдину: начало XVI века, кожа, тиснение блинтом и золотом; на верхней крышке – крылатый венецианский лев, на нижней – герб рода Джустиниани), но бывает – и откажу. Случается на свете чепуха, с которой проку нет возиться, вроде того, чтоб сшить (на прокол) нарезки из журналов – подборка руководств по вышивке или гастрономические рецепты блюд. Есть и нормальная пока ещё работа (хотя определённо меньше стало), так что иной раз можно носом покрутить. Было и дело у Бодули: завтра надо смотреть библиотеку. История известная: кто-то из вымирающих животных, знавших цену книге, почил, а наследников пыльное собрание ввергает в чих, вот и хотят продать весь склад бумаги целиком за раз. Бодуля, стало быть, решает – брать, не брать? Моя задача консультировать на случай: если издание (ценное) дошло до безобразия, возможно ли отреставрировать – вдруг покупатель (настоящий покупатель, которого уже найдёт Бодуля) пожелает фасад и внутренности книги сдать в ремонт. Словом, будем завтра осматривать очередные закрома культуры.
Ещё что? Славно потрудился утром, так что работать вечером не стал. Лишь поточил на мокром камне нож (шерфовочный), закруглил сшитый накануне блок атласа «Die exotischen Käfer in Wort und Bild» (Лейпциг, 1908), кашировал ему киянкой корешок, сплёл шёлковый каптал и заклеил корешок переплётной марлей; потом из пресса вынул просохшие листы (труд стародавнего профессора) и нарезал для составного форзаца из коленкора ленты. Ещё осталось сделать три тетради (проклеить надо крайние листы (по сгибу) прозрачной тутовой бумагой) и можно будет блок сшивать – «Лекцiи по Русской Исторiи профессора С. Ө. Платонова». Издание 8-е, исправленное и дополненное. С.-Петербург, 1913. Казалось бы, безделица, вещь заурядная, ан нет – есть у книги любители и верные Личарды…
Перед тем как лечь, пошёл на кухню выпить чаю, да заболтался: строго поговорил с кастрюлькой супа (бывает, пригорает), потом с банкой томатной пасты, потом подробно побеседовал со шкуркой от бекона. И не без пользы! Не без пользы!
Вот вехи (этапы) большого пути.
1) С помощью веских аргументов убедить высокие международные инстанции в необходимости заняться проектом смены человечества (ПСЧ) в самой практической и неотложной плоскости. После чего принять международную конвенцию на этот счёт, сообразованную и увязанную со всеми крупными державами и главными соборами Церквей.
2) Создать международный центр, аккумулирующий, подобно двум горбам верблюда, умственные и материальные ресурсы, назначенные для практического (и скорейшего) осуществления на деле ПСЧ.
3) Определить и утвердить чёткие представления о том, каким должно быть ожидаемое общество, которое придёт на смену нашему, осуществлённому и недостойному.
4) Легализировать (постановлением специального закона) способ искусственного создания новых людей (новолюдов) и план замены ими нынешней цивилизации, бессовестно глумящейся над именем своих строителей – человек разумный.
5) Возвысить ПСЧ в разряд главнейшего национального проекта в каждой отдельно названной стране, после чего развить его во всеобщий планетарный (галактический) проект.
О первых двух этапах уже писал подробно (третья тетрадь, страницы 39–46), теперь – об остальных. То, с позволения сказать, наследие, какое обрела Земля на протяжении своей истории, – всего лишь слой кишащих паразитов, полчище пиявок и клещей, насмерть всосавшихся в планету. Вот образ нынешнего человечества в его правдиво обнажённом виде. Род человеческий, угнетённый корневым недугом, спасти нельзя. Единственный рецепт – сменить. И сделать это надо быстро. Прежде того, как человечество само сметёт себя, жизнь сделав невозможной, а планету превратив в шарообразную пустыню, летящую сквозь мрак пространства.
Часто в качестве довода при обсуждении вопросов выживания можно услышать аргумент: мол, если не одумаемся, не осознаем, не примем к сведению, не выживем. Ха-ха, какая жалость! Сторонникам смены человечества (сторсменчелам) ясно, что в этом не выживем нет никакой беды. Более того, чем менее людей, обременённых роковым наследием, останется, тем лучше: они (на самом деле – мы) всё равно не годны на толковые дела и только тормозят (тормозим) спасительные перемены. Воистину, есть тяжкие глубины, откуда, опустившись в них, уже не выйти на поверхность! И что ни думай, что ни говори, что тут ни делай – мы более не в состоянии дать благо окружающему миру, ведь родовые хромосомы в наших клетках не выпустят нас за пределы естества. Их зов звенит в ушах: бери, бери, бери – наживу умножай на алчность! Словом, не беда, что мы не выживем, – беда, что вместе с нами на планете закончится и жизнь. (На свете двух вещей боюсь – вот этого конца времён и имени Григорий. Так звали нехорошего врача, терзавшего меня в больнице в детстве, – его (с железным молотком в кармане белого халата) не могу забыть.)
Бесспорно, новый мир обязан стать другим. Но чтобы этого достичь, законодательство страны, включая Конституцию, необходимо срочно переделать, дополнив положением об утверждении проекта смены человечества в России. Ложь, лицемерие, продажность должны быть уподоблены злодейским преступлениям и караться тем же тяжким наказанием, каким караются деяния насильников, маньяков и серийных душегубов. Ведь если шевельнуть извилинами и смекнуть, то станет ясно, что урон от этого наследия (ложь, лицемерие, продажность) наносится сообществу людей ничуть не меньший, чем от его (сообщества) прямого истребления. Эта ступень движения человеческого рода в новый мир определённо будет самой трудной и болезненной из всех. Особенно придётся туго слабой половине (человечества) как наиболее подверженной наследству лжи. Однако и выносливости женщин не зря мы отдаём заслуженную дань!
Каким же станет новый мир? Кто они – новые люди, которых через двести-триста лет мы, произведя на свет в достаточном количестве, приобретём себе на смену? Всю полноту объёма перемен представить невозможно. Но кое-что воображению доступно.
Когда случится поголовная естественная смена человеческого рода, новые люди первым делом освободят от мусора планету – сметут всё то, что мы, ведя себя по-свински, бросили в недрах, на поверхности Земли, на дне морей и океанов, а также в атмосфере и за нею – на орбите. Частично мусор обработают на месте, частично сдвинут к Солнцу, где этот хлам бесследно поглотит светило. Планета возродится как здоровый организм с первозданным небом и синими артериями (или венами? ведь синие под кожей – вены?) вод. Не будет больше ни воздушного, ни морского транспорта, чтобы не пачкать впредь ни воздух, ни моря (за вычетом исследовательских изысканий и средств спасения). Не будет и космических ракет, сорящих чепухой в пространстве, – новые люди откажутся от идеи перелёта на дальние планеты, занявшись обустройством и защитой от вулканических и неземных угроз собственного сферического дома.
Новые люди, невзирая на различия наружности, будут иметь одну национальность (новолюды) и один язык общения (по типу эсперанто), который обеспечит понимание, ясность речей (не станет иностранных слов) и сплочённость интересов. Само собой, на Земле исчезнут границы, армии, оружие. Единственным боевым припасом останется шприц-заряд – средство для усыпления животных на случай, если им потребуется экстренная помощь.
Ни денег, ни торговых отношений, ни экономики вообще! Никто ни от кого не будет утаивать свои открытия и достижения! В новом мире новолюды трудятся бесплатно (в сегодняшнем значении такого слова) – по призванию, по вдохновению, по интересам. Отлучение от дела – самое тяжкое взыскание. Подобный приговор выносят, например, за наспех выполненную работу. Поскольку главной мерой нового труда, труда, приносящего новолюдам радость, будет не скорость и проворство, а основательность и надёжность.
Исчезнет медицина – культура питания, натуральные продукты, правильное дыхание и здоровый образ жизни (при полном отсутствии вредных привычек) позволят новым людям содержать свой организм в том бодром состоянии, когда ему не требуются ни пилюли, ни очки, ни носовой платок. Мысли новолюдов, подобно телу, также будут чисты и хорошо организованы, поскольку одолевать пространство они, конечно, предпочтут пешком. В отличном результате названного принципа легко может убедиться и каждый современный человек – самые светлые (дельные) мысли приходят нам на ум тогда, когда мы в движении, а не летим или плывём, приятно грея, не сказать обидно, в уютном кресле зад.
Главным правилом новых людей, подобно обязательному руководству, станет авторитет старшего по возрасту. Больше не будет в жизни новолюдов ни ревности, ни измен, ни свадеб, ни самой любви (в нынешнем понимании) – всё подчинится требованиям разумности и справедливой целесообразности.
Само собой, изменится и быт. Бельё и всю необходимую одежду новые люди смогут получать на банно-прачечных участках. Кухни-автоматы разместятся в нижних помещениях многоэтажных зданий, откуда блюда в герметичной упаковке по специальным лифтовым каналам отправятся прямиком в столовую квартиры, стоит жильцу нажать на пульте кнопку «завтрак», «полдник» или же «обед». Или просто – «выпить чаю». Или – «перекусить». Индивидуальные меню составит специальная программа – с учётом показаний датчиков, смонтированных, например, в уборной. Они, вдобавок к постоянным данным (возраст, знак Зодиака, под каким родился новолюд, рост, группа крови, вес и прочее), будут фиксировать температуру тела, пульс, артериальное давление и другие необходимые для пищевой программы показатели биологической системы организма. Кроме того, учёту подлежат характер настроения жильца, сезон, зодиакальное созвездие, под которым находится планета в данный миг, погода, фаза Луны, активность Солнца – словом, все факторы, способные влиять на аппетит, здоровье и желудочно-кишечный тракт.
Спорт сохранится лишь красивый и, что называется, любительский – без злостных истязаний организма, работы на износ, без мордобоя, без пинков…
* * *
Вечером зашёл Азим с женой Ирой и повёл нас в заведение. Он был без машины, что свидетельствовало о серьёзности намерений, да мы бы в его «опель» и не влезли.
Майские вечера в Душанбе темны, не то что в СПб, – без фонаря не поиграешь в шашки. На бархатном небе висели звёзды – крупные и яркие, как в планетарии. Дневная духота ушла. Воздух был свеж – с гор натекла прохлада.
Поскольку мы шли компанией, окутанной, как виноградные косточки мякотью, русским языком, погружённости в чужой мир я не чувствовал. Так – смена декораций. Не то, наверное, если б виноград был выжат, если бы был один.
Сели в маршрутку – старые корейские микроавтобусы, дребезжащие разболтанными кузовами и подрёвывающие прогоревшими глушителями, шныряли по улицам в огромном количестве и с удивительным проворством, – поколесили немного и вскоре были на месте.
Кафе «Зарина». Два этажа: на первом – витрина-холодильник с образцами блюд в виде сырого мяса на шампурах и кухня, на втором – зал и открытая терраса.
Вася с одухотворённым лицом и Глеб со строгим подробно, как долгожданное наследство, изучили витрину.
Потом поднялись наверх.
Терраса была уютно освещена жёлтым электрическим светом.
Посетителей хватало, но нашёлся и для нас гостеприимный стол, за которым мы, не чувствуя стеснения, уместились всемером.
Заказывали Глеб и Азим. Вася и Фёдор корректировали. Сергей молчал – аскетичный и безучастный.
В итоге вышла гора – всего понемногу: шашлыки из баранины, шашлыки из говядины, ягнятина на рёбрах, шашлыки рубленые, из смешанного мяса – баранина с телятиной, шашлыки шариками – рубленое мясо набито в желудочную плёнку, шашлыки-рулет «наполеон», изготовленные из уложенной слоями бараньей и говяжьей вырезки…
К мясу, разумеется, овощи и лепёшки.
И местная минеральная вода.
И водка. Без водки этакую груду было бы не съесть.
Пока готовился шашлык, подали какую-то густую кисломолочную кашицу в пиалах.
Глеб сказал: «джургот».
Вася сказал: «каймак».
Азим улыбнулся.
Фёдор кашицу посолил, поперчил, сдобрил щепотью крошёной зелени, после чего отломил кусок лепёшки и, шуруя им в пиале, принялся рубать компот.
Я последовал его примеру. Вышло вкусно, солоновато-кисло, так что и водка пришлась кстати.
Не сразу заметил – Сергей клал себе в тарелку только овощи, мясо не трогал. Нездоров или с принципами? Впрочем, кисломолочной кашице и водке – умеренно – он не отказал.
– Почему здесь столько объявлений о пропаже детей? – спросил я Иру, сорокалетнюю подтянутую женщину профессорского вида с открытым улыбчивым лицом.
– Потому что пропадают, – сказала Ира.
– Куда же они деваются?
– Знали б – вернули. – Помолчала. – Или похоронили.
– Говорят, вовчики детей воруют, чтобы людей настроить против власти. Мол, не может навести порядок, – сказал Азим. – Если ваша двести первая дивизия уйдёт, вовчики опять заварят кашу.
– Кто это – «вовчики»? – не понял я.
– Так здесь исламистов называют, – пояснила Ира.
– Почему же «вовчики»?
– Потому что ваххабиты, – сказал Азим.
– Всё равно непонятно, – сказал я.
– Отстань, – сказал Фёдор. – Что ты понимаешь в русско-таджикском юморе?
Глеб и Фёдор забрали у Азима счёт и заплатили сами, из нашей складчины. Азим возражал, обижался – как же так, ведь это он пригласил – и в конце концов всё-таки всучил им деньги.
Домой возвращались пешком – сытые и немного пьяные.
Деревья шевелили тёмными листьями, небо выгибалось исчерна-лиловым куполом, звёзды, которыми декорации были прибиты к космосу, мерцали ледяными шляпками.
В квартире разбрелись по комнатам, которых было три. Мы с Васей бросили свои курпачи в детской.
– Сколько у тебя вершин? – спросил я, когда мы улеглись.
– Дюжина наберётся. – Вася выпростал руки поверх простыни и попытался сосчитать на пальцах. – Типа того, – сбился. – В основном – четырёх- и пятитысячники. Но был и на Памире – пик Корженевской, пик Ленина…
– Больше не ходишь?
– Нет.
– Что так?
– Заскучал. Поднимаешься на вершину, а там ничего нет.
А я? Что ищу я? Что мне здесь надо? Сбор природных минералов для Руслана, ополчённого на мир? Как будто да, но… нет. Это предлог, уловка – разум обводит вокруг пальца сам себя. Пытается втереть очки – и не выходит.
Должно быть, я просто знать хочу, как слеплен, на чём держится и кем заверчен мир. Каков он там, где меня нет. Насколько узок, густ, безбрежен, прян. Докуда даль, покуда высь и где же, чёрт возьми, та крошечная точка – я…
Впрочем, это мне уже снилось.
Снился Рома Ермаков, мой старый друг, – остроумный мудрец, бесстрашный задира, странствующий проповедник, умница.
Все звали его Тарарам. Он жил весело, бедно и был счастлив, потому что счастью нет дела, есть ли у тебя деньги.
Он умер. Смерть его – шарада. Внезапно съехавший с ума охранник зарубил Рому топором в квартире-музее Достоевского.
Во сне, как часто случается, это был он и не он. На вид – не Рома, нет, совсем не Рома, но спящему известно точно – Тарарам.
Мне снился солнечный русский, новый скиф, всадник-исполин, радостно одолевающий пространство.
Фалангу пальца сражённого врага он нанизывает на шнурок – одну к другой – и вешает ожерелье на шею.
Зелёное и голубое с золотом пространство – его стихия.
За спиной его – земляные русские, прибитые скобой к хлеву и пашне. За спиной его – искусные русские, опьянённые и скованные вдохновенным ремеслом. Впереди – дикое поле, леса, моря, хребты. И он, солнечный русский, отвечает за честь и право своих братьев перед опасным и коварным миром, который возликует, если однажды он будет сражён.
И ещё здесь были бабочки, много бабочек, – рассевшись по цветам, они медленно вздыхали крыльями.
Утром я подумал: это ещё ничего.
Действительно, однажды мне приснилась рокочущая тишина в левом ухе матери. Так живо она мне о ней рассказала.
В девять машина Мурода стояла под окнами.
Послал эсэмэс Ане: «Уезжаем из Душанбе, как будет дальше со связью, знает Аллах».
Ответила: «Не пропадай».
Должно быть, я разбудил её своим пустяком: утро в СПб отстаёт от здешнего на три часа.
Спустились, погрузили поклажу.
Глеб занял место рядом с водителем: там просторнее – удобно спине.
Мы вчетвером разместились сзади на двух рядах кресел – лицом к лицу, колени в колени.
Весь остальной объём салона занял груз – пять рюкзаков, палатки, тент, затянутые плёнкой упаковки с пластиковыми бутылками и кофры с фотоаппаратурой.
Прежде чем выехать из города, залили полный бак, купили – Азим объяснил накануне где – баллоны с газом для плитки и завернули на базар.
Пока Фёдор, Глеб и Вася запасались свежими продуктами, а Сергей, отделившись, в одиночку странствовал по торжищу, я в какой-то норе с табличкой курсов валют над входом поменял часть оставшихся рублей на сомони.
Через четверть часа, насладившись черешней, промытой в пакете водой из бутылки, покатили вон из города.
«Ружья, микробы и сталь», – думал я. Даймонд уверяет: именно эти вещи позволили Старому свету обрести силу. Чингисхан со смеху скатился бы с лошадки.
Глеб завёл дорожный разговор с Муродом – про перевалы, камнепады, красоты мест, попутно листая в айфоне их, этих мест, карты.
Сергей, удивлённый тем, что продавцы на душанбинском базаре не торгуются, угостил всех добытой курагой, ароматной и мягкой, как губы гурии.
Вася задремал, припав головой к оконному стеклу.
Фёдор, время от времени кидая в рот янтарный блинчик кураги, рассказывал:
– Раньше к Ширкенту можно было и с запада выйти, со стороны Узбекии. Но теперь с погранцами надо договариваться – не факт, что получится. Да и перевалы по границе заминированы. Во время войны узбеки там с вертолётов мины разбросали. Густо. Теперь разминировать не могут – карт минных полей нет.
– Зачем же так? – удивился я.
– Торопились. Чтобы ваххабиты здешние, вовчики, к ним не полезли. Исламисты в начале девяностых в Таджикии силу взяли и о большом ваххабитском эмирате мечтали. Да и злые они на узбеков.
– За что?
– Узбеки, когда к ним беженцы повалили и порохом потянуло, поддержали Народный фронт, который здесь, в Таджикии, против исламистов за конституционный порядок стоял. Собственно, они, узбеки то есть, этот самый фронт отчасти и организовали.
Я опять собрался было уточнить, но Фёдор не позволил. Ничего не попишешь, привычки высшей школы – сначала лекция, потом вопросы.
– В Узбекии, в Чирчике, со времён Союза пятнадцатая бригада спецназа ГРУ стояла, – сказал Фёдор. – Там серьёзная учебка была в Афганскую. В девяносто первом эту бригаду вроде как подарили Узбекии. – На слово «подарили» Фёдор надавил всей силой своей иронии. – А там парни тёртые, все с афганским прошлым. Кто-то уехал в Россию, но многие остались. Каримов, президент Узбекии, хитрая лиса, в этих парней как в родных вцепился – внеочередные звания присвоил, оклады хорошие положил. Ещё бы, это же спецы, диверсанты, элита армейская. Словом, когда в Таджикии каша заварилась, резня пошла и ваххабиты стали страну нагибать, Каримов велел готовить спецгруппу для отправки к соседям. Подготовили. Все офицеры, все Афган прошли – им чёрт не брат. А командиром у них – Владимир Квачков. Ну, помнишь, который потом машину Чубайса продырявил. Судили его ещё за покушение… В общем, завезли в Таджикию оружие, боеприпасы, стали обучать тех, кто против вовчиков стоял, практике партизанской войны, собрали разрозненные отряды под общее начало и всё это дело назвали Народный фронт Таджикистана. А во главе поставили местного уголовного авторитета Сангака Сафарова, такая должность: смотрящий по стране. – Фёдор открыл бутылку воды и припал к горлышку. – Двести первая дивизия, что стоит на нашей базе под Курган-Тюбе, само собой, тоже в этом деле участвовала. Сафаров – крендель пожилой, авторитетный, справедливый по-своему, как это у воров заведено, а в советниках у него – Александр Мусиенко, полковник российского спецназа. В общем, воевали с вовчиками замордованные фундаменталистами таджики, но организовали сопротивление русские офицеры спецназа ГРУ. За что бойцов Народного фронта прозвали «юрчиками» – в память об Андропове. Хотя КГБ и ГРУ, как известно, зверюшки разные. В итоге юрчики вовчиков в девяносто седьмом замирили. В Москве все стороны конфликта подписали соглашение о прекращении военных действий. Президентом избрали кулябца – тут у них кланы такие по родовым корням: кулябцы, гиссарцы, бадахшанцы, памирцы – Эмомали Рахмона, бывшего до того председателем Верховного Совета. А заместителем министра обороны Таджикии стал генерал ГРУ в отставке Александр Чубаров. И того, что я тебе рассказал, в экспозиции новейшей истории Таджикии, куда нас Назархудо тянул, поверь мне, нет. – Фёдор прожевал очередной блинчик кураги и милостиво поинтересовался: – Вопросы есть?
У меня был:
– С Россией понятно – у нас имперский инстинкт, нам можно, но зачем Каримов в Таджикистан полез?
– Во-первых, – пояснил Фёдор, – здесь живёт много узбеков. Им от вовчиков досталось, особенно в Курган-Тюбе – там целые кварталы выходцев из Самарканда. Во-вторых, Каримов раскатал губу на северные районы Таджикии. Оттяпать думал под сурдинку по самый Туркестанский хребет… Но – не вышло.
– А что сейчас? – спросил я. – Тихо?
– Пока тихо, – кивнул Фёдор. – Но Азим говорит, тревожно в воздухе. Войну ни те ни другие забыть не могут. Для Таджикии это много – триста тысяч убитых и сотни тысяч беженцев.
«А для кого мало?» – подумал я, но не спросил.
– На Памир бы ещё раз успеть, пока снова не началось, – подал голос молчаливый Сергей.
Солнечный русский – вспомнил я ночное виде́ние. Корешок в земле, вершки в небесах. Журавлиным клином колоды раскалывает. Странствует с надеждой, возвращается с благодарностью…
У дороги то и дело вставали щиты с изображением чернобрового президента.
Проехали вдоль горного луга. В его жирной зелени то тут, то там пунцовыми головками горели маки.
– Отцветают, – вздохнул Глеб. – Недели две назад, небось, сплошной ковёр был.
– Бил, да, – подтвердил Мурод. – Совсем красний.
Судя по речи, Мурод был не из коренных душанбинцев. Столичный люд недавний государственный знал прилично.
Время от времени Мурод сплёвывал за окно тёмную густую слюну. Пару раз я наблюдал, как он достаёт пакетик с насваем, высыпает на ладонь порцию, скатывает в шарик и закладывает под губу.
Фёдор рассказывал про горящие копи – угольные пласты в урочище Кухи-Малик за Гиссарским хребтом. Подземный пожар выжигал их с незапамятных времен. Геродот ещё поминал… или Плиний – Фёдор сомневался, кто именно.
Мне, как я понял, – туда. На всякий случай уточнил, заедем ли. Фёдор обещал.
За разговором не заметили, как миновали Чормагзак. Одно название – перевал. Немудрено и проскочить. Хотя под ним, как сообщил всезнающий Фёдор, сейчас роют тоннель. Чтобы забыть про осыпи и снежные заносы.
Берега Нурекского водохранилища, которое здесь называют морем, и его острова на срезе – гигантская спрессовка грязно-жёлтых и цвета парной телятины пород. Такая слоёная коврижка. Не то известняки, не то песчаники. В сочетании с зелёной водой и ярко-голубым небом в редком пухе белых облаков, которые не закрывали солнце, а висели только для красоты, – картинка.
Глеб попросил Мурода съехать на обочину.
Вышли. Мы с Сергеем – просто размяться. Фёдор и Глеб – пощёлкать затворами.
Толком поснимать не удалось – мучительно выбирали ракурсы, переходили с места на место. Остались недовольны – чем-то не угодило солнце.
Вернувшись в машину, застали Васю за поеданием самбусы – когда брали её на базаре, была горячей, только-только из танура – местного тандыра.
– Ну-ка, дай сюда, хомяк. – Фёдор отобрал у Васи пакет.
Действительно, щуплый Вася мог съесть много – это я отметил ещё вчера в кафе. Но и завтракали мы сегодня в несусветную рань – самое время перекусить.
Пакет пошёл по рукам.
Сергей наособицу зачерпнул из своих запасов горсть кураги.
Самбуса хоть и остыла, но всё равно показалась необычайно вкусной. Главный секрет – в пропорции мяса и лука.
Тоннель Шар-Шар просвистели пулей – навылет. Пробили его китайцы сравнительно недавно, поведал Фёдор, и это видно: чисто, покрытие дороги выглажено, без сучка, подсветка во всю длину дыры, так что можно не включать фары.
После тоннеля смотрел в окно и ловил себя на странном впечатлении: все дороги одинаковы, разница в деталях. Многие из которых и вовсе не существенны. Особенно если не собираешься в них увязнуть. Пригвоздить себя скобой к земле.
Вот, скажем, я – дробинка, точка. Со свистом пробиваю тугую пустоту пространства. Моя задача – в него не влипнуть. Его задача – меня зацепить, выбросить паутинки и приклеить их к моим чувствам, заставить их его, пространство, ощущать. Так оно осознаёт, что существует.
Паутинки натягиваются и со звоном рвутся. Они хотели бы выдернуть мои глаза, оставить их здесь, чтобы ему, пространству, был свидетель.
Впрочем, это верно лишь тогда, когда я сам под искушением – осознаю соблазн влипнуть, а вот, поди ж ты, не даюсь. А так пространству до свистящей сквозь него дробины дела нет. Лети себе, пока не вдаришь в камень и не треснет лоб.
Материал жизни избыточнее соображений насчёт него и хуже, казалось бы, организован – он сложнее и путанее в своих взаимосвязях. В нём хитросплетения частей подчас с первого раза не прочитываются.
И со второго тоже.
Больше того, если вернуться к дорогам: они – как вершины, на одних ничего нет, другие никуда не ведут.
Фёдор тем временем вспомнил Пржевальского. Сказал, что среди китайцев, встречавших его экспедицию, долго ходила легенда, будто он – колдун, умеющий заговаривать пули. Если Пржевальский выстрелит заговорённой пулей, та будет летать хоть год, хоть два, пока не найдёт того, кому предназначена.
Дорога бежала с гор на сухую серовато-бежевую равнину.
Мурод сплёвывал за окно тягучую жёлтую слюну.
То тут, то там по бокам дороги виднелись свежие фундаменты домов. На некоторых уже возводились из сырых чёрно-бурых саманных кирпичей стены.
– У меня племянник, да, – сказал Мурод. – Два года в Тюмен бетон месил. Вернулся осен, да. Тепер свой дом строил. Тут близко, за Курбон. Жениться думал. Хороший денги привез.
Поговорили о русском рубле, выручающем таджиков.
А ведь если довериться Джареду Даймонду, увидеть полагалось бы обратное: здесь должен благодатный сад цвести и отсюда во все концы пространства должна тянуть своё господство сила. Ведь в этих землях прежде, чем в Македонии, России и Британии, приручили полезные злаки, вытравили горечь из миндаля, подставили дойник под корову и козу, склонили под ярмо осла и догадались стричь барана. Местная лепёшка – нон, – говорят, первый хлеб мира.
Но Искандер взял этот мир на меч. Топтал его Тимур. И наступал уже ему на горло сапогом британец.
И наступил бы, кабы не сверкнул трёхгранным жалом русский штык.
Из тетради Грошева
…ужас! Финал, казалось бы, настиг – разверзлась под ногами пропасть! Да – дикость, мрак, конец! Но нет, последний всё же шанс остался: ведь именно у нас ещё хранится творческий запас (взять хоть в моём лице) для постановки и решения задачи невероятного масштаба (смена человечества)! Не в этом ли в конечном счёте и заключается призвание России?
Да, новый путь, по которому России назначено кометой устремиться в будущие времена, маня за собой другие страны, теперь всецело ясен! Его не нужно было рассчитывать, изобретать, перенимать – только открыть. И я это открытие сделал! Главное, чтобы страна не проскочила мимо полустанка, где ей необходимо сделать остановку для смены головного тепловоза и перехода на другую колею истории. Книга! Мою книгу должны прочитать повсеместно – в этом гарантия, что цель будет захвачена и спасение обретено. Ведь она (моя книга) не только не уступает по сокрушительности (оценка объективна – есть отзывы читателей) главным книгам в мире – Библии, Корану, Бхагават-Гите, «Капиталу» Маркса, а также книге Н. Г. Чернышевского, впервые поставившего вопрос «что делать?» во главу угла своего бессмертного романа, – но даже превосходит их по этим показателям! Все перечисленные сочинения не нашли ответ на роковой вопрос «что делать?» в мировом масштабе, а моя книга такой ответ даёт!
Коснулся отзывов читателей и понял, что следует дать выдержки из них. Вот первая:
«Передо мной открыта книга, от которой невозможно оторваться. Автор, как опытный хирург, вскрывает многочисленные язвы современной жизни в поисках действенного способа для исправления тяжёлой ситуации. Многие посчитают его рецепты жёсткими, даже жестокими, но обратить хаос и беспорядок в благоустройство и систему нельзя без рычагов суровой регуляции».
Вот выдержка вторая:
«Весьма реальной представляется тревога автора о том, сможет ли его благие планы в ближайшем будущем воспринять общественность, к которой он пламенно взывает в книге».
Вот третья:
«Несбыточными, но оригинальными видятся горизонты выхода из тупика, начертанные автором».
Достаточно.
Бодуля как-то сообщил (меня с ним свёл злосчастный брат, и мы довольно часто с ним (с Бодулей, разумеется, не с братом) беседуем на кухне, организованной в подсобке его букинистического заведения), что «Философия общего дела» русского мыслителя Фёдорова по своей революционной сущности не уступает «Капиталу». И ещё – книга «Бытие и время» германского философа Хайдеггера (я записал названия и имена) и «Капитал» не только соразмерны по духу, но имеют немало общего в своей судьбе: обе задумывались как важнейшие и обе оказались не дописаны, обе изменили ход мысли современников и обе стали поводом для всевозможных перетолков. Не знаю (не готов ни согласиться, ни силой доказательного спора опровергнуть) – не читал. А надо бы. Хотя и есть опережающие чтение сомнения: как могут быть они (указанные книги) равновелики тем, о которых я сказал, раз я о них услышал от Бодули, а не из популярного источника в эфире? И в переплёт их мне ни разу не сдавали. Какая ж тут величина? Согласен, у меня есть много белых пятен в гуманитарном смысле и пятна эти надо истреблять. И тем не менее… И тем не менее Маркс и его малоизвестный соплеменник свои важнейшие труды не дописали, а у меня – пожалуйста, готова книга! И превосходит незавершённую работу первого, как я уже сказал. А труд второго… о нём судить смогу, когда прочту.
Но книга книгой, а тетрадь не для того. Она – для честности самоотчёта.
Когда шёл от Бодули, не заметил, как очутился в Поварском – самостоятельно свернули ноги. А тут и дом с лепниной – цвет папируса, как я уже писал (четвёртая тетрадь, страница 9, пятая (сверху) строка). И в фонаре – она. Читает что-то: толстый том романа, журнал, газета ли? – не видно снизу. Сиреневая кофточка, высокий лоб, бледный овал округлого лица, воздушные и мягкие льняные волосы… Залюбовался. То ли я сам, то ли другой – по счёту пятый – во мне. Она прекрасна! Да, прекрасна – картина в оправе оконной рамы! (Сейчас окно закрыто, март, и пыльное стекло туман наводит, но скоро, надо полагать, рассеется туман.) Однако и красива тоже! Испытывать те чувства, которые шевелятся в моей груди, тревожно и приятно…
Но… это очень странно. Ни прежде, ни сегодня, когда остановился в переулке и на неё смотрел, мне голову не осенило, а сейчас, когда пишу в тетрадь, задумался: она всё время у окна (когда я прохожу). Так не бывает, чтобы человек всё время оставался на одном и том же месте, как ни было б оно благоприятно для работы или невинного досуга. Так со старушками случалось, когда они всю старость напролёт сидели на насестах во дворах и там, шутливо выражаясь, квохтали. И то уже не встретишь их (старушек): куда-то запропали, как умницы-красавицы из прошлых лет. Нет, долго так не усидишь на месте – надо и чайник на плиту поставить, и в булочную сходить, и наволочку из машины на просушку вывесить. Сидеть всё время у окна – не очень-то нормально. Как это раньше не сообразил? И тут же мысль: наверное, она больна. Наверное, у неё беда с ногами. Да. И сидит она не на сиденье стула, а в скорбном кресле на колёсах, поскольку – инвалид. В конце концов, я никогда не видел, чтоб у окна она стояла. Конечно! Об этом надо было первым делом догадаться: полиомиелит. Или травма позвоночника. Или гангрена с ампутацией. Да… дело скверное, врагу не пожелаешь… Но как иначе усидеть?
Бедная крошка, дитя неприглядной судьбы! Такая дивная, и такое внутреннее горе – какой трагический разлад! Мир за окном развернут перед ней на всё пространство переулка (из фонаря ей видно поперёк и вдоль), наполнен воздухом и светел (когда небо ясно), а она прикована цепями своей болезни к креслу и его колёсам! Поэтому она всё время с книгой. Ведь в книгах – выдумки, там живут мечты, и можно вообразить себя счастливой героиней, порхающей по лугу парка с художественной скульптурой и фонтаном. Как ей помочь? Возможно ли? Должно быть, невозможно. Её бы, такую прелесть нежной красоты, наверное, давно бы излечили, если бы только доктора могли. А излечить её нельзя. Никак нельзя. Да что вообще умеют доктора? Брать взятки разве что и прописывать куриной лапой лекарства за, выражаясь прямо, мзду от фармацевта-жулика – хозяина этой циничной в обнажённом виде медицинской отрасли. (Про то, что могут мучить, как (страшно вспомнить) Григорий, и не говорю.) Был случай. С утра отстоял в регистратуре очередь за талоном. Попал наконец на приём к врачу, чтоб разобраться с зубом, который состарился вместе со мной, а этот оборотень в халате (белом) просит денег за материалы и лекарства – поверх ему положенной зарплаты!..
О чём я? Да – что можно сделать? Пожалуй, ей будет не настолько одиноко и злополучная печаль покажется не так горька, если и мир за окном откроет ей своё несовершенство. Несовершенство и… червоточивость. Её, червоточивости, и так кругом полно, но надо бы представить прямо здесь, на улице, под фонарём, чтоб стало очевидно. Хотя бы и в моём лице… Нет, не хотя бы – именно в моём! Придумать надо так, чтоб мне явиться перед этим несравненным взором плачевным и отверженным изгоем, лучше – калекой в гипсе. На худой конец… не знаю уж и кем. Второй, фигурно говоря, рукавицей к паре. Да, это всё, что я могу от сердца сделать. Обязан даже сделать, чтобы развеять мрачную печаль над этим неземным творением, которое не в состоянии найти ни с кем сродства, поскольку у теперешнего человека душа и разум очутились в полном подчинении у низменного органа – желудка.
Подумать надо хорошо на эту тему – как именно утешить и помочь. Подумаю, и что-то непременно созреет в голове, где не напрасно ум человека свил своё гнездо. Хотя, если взглянуть в масштабе бедствий, виновником которых он (человек) стал, – напрасно. За это весь род людской теперь обязан дать ответ. И дать неумолимо! И знать об этом – ведь справедливо говорится, что в борьбе с преступностью и язвами порока первую скрипку следует играть не суровости расплаты, а неизбежности её. Иной раз такие кары подлецам и ворам рисует в красках приходящий в мои мысли тот – четвёртый, которого, как и третьего, стыжусь, что… Сгинь! Изыди!
Домашняя библиотека, которую смотрели мы с Бодулей, разумной ценности не представляет, случайный сбор, увенчанный томами собраний сочинений классиков. Так, было кое-что в отдельности, но из-за этих перламутровых жемчужин разом скупать весь, выражаясь мягко, гумус, резона нет. Поэтому Бодуля выбрал только то, на что имел уже, должно быть, покупателя в сообществе букинистического круга. Я тоже выторговал у наследников одно издание. Для них – пустяк, а для меня – воспоминание о становлении на путь ремесленного мастерства, тонкой и взвешенной ручной работы.
Тогда, в конце прошедшего столетия (точнее, в сентябре 1987-го), когда попал в учёбу к мастеру (теперь покойнику уже), тот первым делом в качестве пособия вручил мне снятую на копировальной технике полуслепую распечатку этой книги. И вот опять она. Но теперь – в приличном состоянии! Должно быть, оказалась здесь случайно и редко кто её листал. Хотя внутри, под крышкой (точнее, между нижней крышкой и форзацем) вложены листки бумаги, исписанные мелко лиловыми чернилами (исследую потом). А переплёт, признаться, более чем скромный (для подобной книги) – свиные корешок и уголки и коленкор на толстых крышках с тиснением в три цвета. Но я-то знаю цену этой книге! Знаю, какие тайны и какую притягательную силу для только подступающего к делу новичка (каким я был тогда, в 1987-м) она хранит! Ведь ей благодаря во мне завёлся тот, второй, – трудяга-мастер, который в личности моей пророс. На титул только взглянешь – сразу ясно: и в книге есть такое же убранство, как в зодчестве Лидваля, Хренова и Росси, и ленточки парящие, и вензеля, а как подобран на два цвета шрифт… Со вкусом – без роскошеств и излишеств. Рациональное изящество, осмысленная красота. «Переплетное мастерство и искусство украшенiя переплета. Художественные стили. Чистка, исправленiе и храненiе книгъ». Сочинение д-ра Л. Н. Симонова, при содействии переплетной мастерской Э. Ро. 183 рисунка в тексте и 12 окрашенных таблиц. Издание 1897 года. С тех пор не переиздавалась.
Бодуля рассказал, что этот д-р Симонов – человек занятный. Он написал немало книг, которые, сложи их в стопку, составят удивительную и совершенно современному читателю неведомую энциклопедию знаний, навыков, ремёсел и достижений мастерства. Две самые его блистательные книги – о породах лошадей (вышла на русском, французском и немецком языках, оценена французской «Фигаро» от 27 мая 1894-го как самое полное и самое хорошо иллюстрированное из всех известных до сих пор произведений такого рода (Бодуля цитировал по памяти)) и вот эта, о переплётном ремесле. Вещица, вернувшая мне (из юности) забытый запах жизни.
Остаток дня не выпускал приобретение из рук – листал, разглядывал рисунки. Даже когда пил вечерний чай на кухне. Чай был горячий – затуманились очки. Взыскательно поговорил с очками.
* * *
– Вон там, – Фёдор махнул рукой направо, – за хребтом, Афганистан. Над окутанной дымкой грядой высоко стояло слепящее солнце. Афганистан был близко.
Вася, вновь было задремавший, стукнулся головой о стекло и встрепенулся – колесо угодило в рытвину.
– Что у нас с обедом? – спросил. – Не пора?
– Знаю место, – сказал Мурод. – Немного близко. Перед Куляб, да. Шурпа, шашлик – всё ест, всё свежий, всё вкусний.
Вскоре въехали в небольшой городок, и Мурод ловко подкатил к окружённому зеленью белому дому с открытой террасой.
Сесть решили на воздухе. Пришлось немного передвинуть стол – под тень какой-то местной ивы.
Вдоль террасы с трёх сторон по периметру цвели флоксы. Между ними, раздвигая субтильную флору шипами, возвышались несколько кустов кремовых роз.
В поисках умывальника прошёл вдоль благоухающей шеренги. В раскрытых головках роз копошились чёрные в белую крапинку жуки.
На стене харчевни увидел объявление. Фотография – улыбающийся черноглазый мальчик. Текст был ясен уже без перевода.
Когда гнедой паренёк – чёрная голова, коричневый халатик, чёрные брюки – записал в блокнот наш заказ, я поделился:
– Видели? Тут тоже объявления…
– Это Аллах уводил дети, – сказал Мурод.
– Зачем? – Сергей конструировал из своей панамы феску.
– Война, – сказал Мурод. – Тоджик убивал тоджик, да. Когда война, люди о дети не думал.
Слушая речь Мурода, вспомнил забавное определение таджиков: окающие персы.
– Но у вас сейчас мир, – заметил Глеб.
– Э-э-э, – ткнул пальцем в грудь Мурод. – В серсе нет мир. Там – война, да. Она не потух. Угли – пих-пих – да. Аллах учил тоджик. Он хотел, чтоби тоджик не думал про война. Он хотел, чтоби тоджик думал про дети.
– На Украине тоже угли и тоже попыхивают. – Вася оторвал кусок принесённой лепёшки и сунул в рот. – Почему там дети не пропадают?
– Зачем Аллах Украин? – удивился Мурод. – Тут високо, гори, да, небо рукой достал. Тоджик немного близко к небо. – На миг Мурод задумался. – Аллах хорошо видел, да, туда видел, сюда видел, но тоджик ближе всех. Аллах заботился тоджик, потому что тоджик немного близко. Он уводил дети – он учил тоджик.
– В чём же урок? – не унимался Вася.
– Аллах уводил дети. Аллах делал дети хорошо, а тоджик без дети плохо.
– Так пропавшим детям хорошо? – удивился Глеб.
– Хорошо, – кивнул Мурод, – да. У Аллах всем хорошо. Без дети плохо. Нет дети – Аллах наказал.
– Они что же, мёртвые? – не понял Сергей.
Мурод не ответил.
– Война, как помнится, женатым обещает по вдове, отцам – по сироте, – попробовал выстроить логическую схему Глеб. – А тут – контрприём. Затейливо.
Все за столом задумались, постигая мысль Глеба.
Странное дело, порой ничего не означающее высказывание перестаёт быть таким, если заподозрить в нём иносказание, принять за аллегорию, даже если никакого иносказания там нет и произнесённые слова – просто дыра в материи смысла. Самим усилием поиска потаённого зерна пустота обращается в загадку. Отгадки может и не быть, но определённо куда-то потерялась и бессмысленность.
К словам Глеба это не имеет отношения. Глеб тут ни при чём – он, разумеется, исполнен смысла.
И мир вокруг него осмыслен тоже. Пусть Глеб и смотрит на мир равнодушно и вскользь – если без видоискателя, – чтобы тот не дурачил его своим сложным совершенством, а с людьми разговаривает сквозь надменный холодок, чтобы те, чего доброго, не возомнили о себе лишнего.
– Слушайте, – оторвавшись от мясистого помидора, подался вперёд, к сидящему напротив Муроду Сергей, – зачем это? Земля такая маленькая, летит в чёрном космосе, завёрнутая в кислород, как мыльный пузырёк сквозь ночь… Судьба её и так на честном слове держится. Зачем вам война в сердце? Зачем детей убивать? Кого учить? Зачем всё это?
Мурод задумался – слишком много вопросов.
– Тоджик не так думал. – Он принял принесённую гнедым пареньком тарелку шурпы. – Тоджик жил на земля, работал, да. А тут один пришёл, говорит, надо тепер не так, а так. Другой пришёл, говорит, надо тепер вот как. И всё – нет мир. Один стрелял другой. Кому надо? Тоджик надо, чтоби жил на земля как ранше. Чтоби Аллах заботился тоджик.
Понятно: плыли мы на лодочке жизни посерёдочке, да только шайтон намутил…
Мурод продолжал:
– Говорят – воевал за правда… А на война нет правда. Ест свой, ест плохи – враг. Но нет тот сторона, где добро. Потому что добро не боролся со зло. Добро никогда не боролся, да. Это одно зло боролся с другой зло – то, которий победил, будет добро. Так нам сказал, которий победил, да!
Какой философический ум.
Вот и светочи разума европейской выделки учили нас в ситуации или/или всегда поддерживать власть. Пусть и кажется порой, что все там упыри. Может, упыри и есть. Но дело налажено: трубки подведены куда надо и кровь поступает в разумном объёме, чтобы не пересохла становая жила. А бунт – не более чем делёж трубок, свалка возле вожделенного источника. Трубки рвут из наших тел, и кровь потоком хлещет во все стороны попусту.
И всё же в шкуре Мурода хватает блох.
Когда есть свои и есть враг, этого достаточно, чтобы убивать и умирать. И чувствовать, что прав. Таково свидетельство опыта.
Тут, в горах, должно быть, как на острове – легко замкнуться в своей избранности, в своём немного близко к небо и начать чваниться перед чужими, даже вполне дружелюбными и безобидными, за одну только их непричастность к своим совместным праздникам, танцам, песням и заложенному в своей избранности смыслу.
А избранность эта, возможно, всего лишь загадка без отгадки, потому что к её очевидной бессмысленности было приложено усилие поиска иносказания. Пусть и безрезультатное.
Другое дело на равнине – там люди облаком прикрыты, ветром подпоясаны. Радушны, широки, разомкнуты. Потому что не избраны, а всего лишь возлюблены.
А где любовь – там ликование сердца и слёзы.
Впрочем, то же и в горах.
Мы снова тряслись в «старексе».
– Видишь?
Я посмотрел в сторону, куда протянулся перст Фёдора.
Вдали возвышался бурый конус горы с широким белым пятном на склоне – будто тёртая рана, будто скребком содрали краску и обнажили материал творения.
– Соляная гора, – сказал Фёдор. – Вся глыбища – сплошь каменная соль.
Сытый желудок не позволил мне должным образом удивиться.
И как только Сергею хватает сил держаться одной кураги, овощей и лепёшек? Соблазн велик – кухарить здесь умеют.
Теперь глинобитные стройки вдоль дороги шли сплошной чередой.
На щитах вместо президента появились зелёные слова и огромные золотые цифры: Кулябу 2200 лет.
На полуденном солнце город выглядел необычайно светлым. Не выгоревшим, а таким, как россыпь кубиков рафинада на сером земляном блюде.
Солнце заливало улицы, невысокие белые коробки домов и выбеленные мелом, как печи в русских избах, дувалы.
Серебристая листва деревьев посверкивала, точно конфетная фольга.
Площади, скверы, оторочки тротуаров благоухали цветущими розовыми кустами. Их были тысячи и тысячи – белых, желтоватых, розовых – разных.
Наш «старекс» скатился в боковую улочку, немного покрутился по путаным, как брошенные на землю парашютные стропы, проездам и свернул в открытые ворота двора.
Тут жили не то знакомые Мурода, не то родня, которым он должен был передать душанбинскую посылку.
Белая шелковица во дворе уже поспела, но ещё не осыпа́лась – так, несколько медовых пятен под деревом.
Я отщипнул пару ягод и ощутил на языке вкус армянской тутовой водки под названием «Хатук», которую продавали на Разъезжей в винной лавке.
Из дверей дома вышел белобородый старик в чапане и высокой чёрной тюбетейке. Следом – два таджика помоложе.
В дверном проёме за их спинами мелькнули женские силуэты.
На меня хозяева смотрели как-то косо.
Я встречал уже такие взгляды в Душанбе, Фёдор объяснил: это потому, что меня принимают за военного.
Действительно, на мне были брезентовые бундесверовские штаны, белорусские летние берцы песочного цвета и оливковая рубаха французского Иностранного легиона. В походных условиях полевая армейская экипировка очень практична.
Приложив руку к груди, мы поприветствовали хозяев сдержанным поклоном. Потом скрепили приветствие рукопожатием, и нас, вежливо разувшихся, провели в комнату со стопкой курпачей в углу.
Посередине на полу лежала скатерть-дастархон, по четырём сторонам которой тоже были уложены пёстрые курпачи.
Мурод с хозяевами покинул нас.
Вскоре средних лет таджик, один из тех, что встречал гостей на крыльце, принёс пиалы, чайник чая, пару жёлтых на разломе лепёшек и миску карамели в ярких фантиках. С нами не остался – вышел за дверь.
– Хоть нормальных лепёшек поедим раз в жизни. – Вася развалился на курпаче.
– Тебе жабу в сахаре дай – ты и её срубаешь, – откликнулся Фёдор. – Скажи спасибо товарищам – в приличных местах кормят.
– Спасибо, товарищи. – Глядя на дастархон, Вася потирал руки, как муха лапки. – Отдельное спасибо моему умственно отсталому товарищу Фёдору. Храни Господь его бедную голову.
От такой наглости Фёдор опешил.
Я подумал: учёные очень похожи на людей, надо только время от времени щёлкать их по носу.
Лепёшки и впрямь были свежайшие – тёплые, какого-то особого вкуса.
Если б я спросил, Фёдор рассказал бы, чем лепёшка фатир отличается от чапоти, а чакке от ширмол, но я не спросил.
Между тем Фёдор со значением переглянулся с Сергеем, Сергей почесал бороду, и лица обоих стали неприступны. Что за притча?
Пока Мурод вершил свои дела, мы выпили два чайника.
Потом он появился у дастархона, довольный, улыбчивый, выпил пиалу чая, и мы, простившись с хозяевами, так и не разделившими с нами скромную трапезу, вновь уселись в машину.
Я вслух заметил, что здесь на улицах, в отличие от Душанбе, куда больше тюбетеек и чапанов. И женщины с повязанными на головах платками стараются не встречаться с чужаком взглядом.
Фёдор сказал: так сложилось, что в горных областях нравы более свободные, а тут, на равнине, сильно́ влияние ислама. И погрозил Васе пальцем, мол, девок за коленки здесь не трогай, а то попробуешь печёнкой таджикский нож. Который в России почему-то считают узбекским.
Глеб дал справку: узбекский нож называется «пчак», таджикский – «корд». Они похожи, но у корда обух, как правило, прямой, а у пчака носик часто вздёрнут уточкой. И рукоять у корда более массивная, а у пчака, что ли, похилее.
Поговорили про таджикские/узбекские ножи: на кухне с ними вряд ли какой иной сравнится.
Глеб сказал, что хорошо бы перед отъездом найти в Душанбе лавку, где можно недорого взять приличный корд. Лучше – прямо от кузнеца. На рынке цену задирают, и ножи там не рабочие, а всё больше сувенирные, с травленым узором – на туриста.
За Кулябом вдоль дороги потянулись разделённые канавами арыков поля. По краям канав стояла высокая зелёная трава и небольшие деревца.
В полях тяпали тяпками бурую землю декхане – ни одного взрослого мужчины, только женщины и дети.