Клиффорд Саймак

Прикуси язык!

Настал час слухов, и Фред, один из шести штатных компьютеров Сената, перевел выполнение текущих задач в автоматический режим и приготовился просмаковать самое приятное время дня. В любой группе компьютеров обязательно есть своя Кумушка, самопровозглашенная главная сплетница, которая выбирает из потока слухов, непрестанно циркулирующих среди электронно-вычислительного населения столицы, наиболее лакомые с точки зрения ее ближайших знакомых кусочки. Вашингтон всегда был городом молвы, но теперь это относилось к нему даже в большей степени. Ни один человек, сколь бы ни был он охоч до горячих новостей, не способен выведывать секреты с такой ловкостью и изяществом, как компьютер. Ведь кроме всего прочего машины имеют куда лучший доступ к секретным документам и могут распространять их содержание со скоростью и дотошностью, которая людям и не снилась.

Но к чести компьютеров надо сказать, что они следят за тем, чтобы циркулирующие среди них слухи не просачивались наружу. То есть сплетничают они только между собой. Ну или по крайней мере стараются. И, признаться, их усилия по большей части приносят плоды. Очень редко случается такое, чтобы компьютер поделился каким-нибудь пикантным слухом с людьми своего округа. Впрочем, благодарить за это следовало бы не столько сознательные усилия компьютеров, сколько их благоразумие и чувство собственного достоинства. Собирать и распространять злобные шепотки не свойственная машинам привычка.

Итак, Фред перевел выполнение текущих задач в автоматический режим и переключился на ленту последних новостей. Честно говоря, он пребывал в автоматическом режиме либо просто бездельничал добрую половину рабочего времени, потому что не был особенно загружен — весьма распространенное явление среди компьютеров, приписанных к особо важным областям деятельности. Сенат считался зоной первостепенной важности, и за последние годы число компьютеров там удвоилось. Специалисты по вычислительной технике сделали все, чтобы исключить возможность компьютерных сбоев из-за перегрузки.

Это, конечно же, было связано с возросшей ролью Сената. В противостоянии исполнительной и законодательной власти последней, в частности Сенату, удалось заполучить в свое ведение контроль над полицейскими силами, что раньше являлось прерогативой Белого дома. Как следствие, возникла острейшая необходимость надзора за сенаторами. А единственным способом обеспечить ненавязчивый, но неусыпный надзор было приписать к членам Сената несколько компьютеров. Чтобы успешно справляться с этой работой, ни одна из машин не должна быть перегружена. Таким образом, с точки зрения внутреннего контроля пусть лучше компьютер бездельничает, чем будет завален работой.

Так что Фред мог не только сполна наслаждаться часом слухов, но и даже после того, как этот час истекал, в свое удовольствие собирать сплетни. Более того, у него оставалось достаточно свободного времени, чтобы предаваться грезам, снам наяву. И это нисколько не мешало Фреду педантично исполнять свои служебные обязанности. Сенаторов за ним числилось немного, так что он вполне мог тратить избыток своих возможностей на личные цели.

Но теперь был час слухов, и Фред приготовился сполна им насладиться. Кумушка занималась сбором сплетен с азартом заядлого коллекционера.

Итак, утверждала она, поскольку официальные заявления, притом многократные, гласят, что никаких подвижек в изобретении сверхсветового двигателя не имеется, значит, принцип найден, испытания прошли весьма успешно и уже сейчас на секретном космодроме идет строительство корабля, который помчит первую исследовательскую экспедицию к ближайшим звездам. Без сомнений, продолжала главная сплетница, бывший помощник президента Франк Маркинсон будет в самом скором времени изгнан из Вашингтона. О нем давно все забыли, так что скоро он исчезнет с горизонтов. Некий заслуживающий доверия источник, пожелавший остаться неизвестным, убежден, что в настоящий момент в городе присутствуют по меньшей мере три путешественника во времени, однако подробностей он не приводит. Это сообщение весьма встревожило многие правительственные структуры, а именно Государственный департамент, Министерство обороны и Казначейство, равно как и многих частных лиц. Математик из Массачусетского технологического считает (хотя не нашлось ни одного ученого, который бы согласился с ним), что обнаружил доказательства существования во вселенной — не обязательно в нашей Галактике — компьютера-телепата, который пытается выйти на связь с компьютерами Земли. Пока нет оснований полагать, что контакт состоялся. По сообщениям из надежных источников, сенатор Эндрю Мур не сдал первый квалификационный экзамен…

Стоп! Откуда взялось последнее сообщение? Какой негодяй проболтался? Как такое могло случиться? Фреда охватили растерянность и возмущение. Сенатор Мур числился за ним, и никто, кроме Фреда, еще не мог знать, что этот косноязычный ходячий анахронизм с треском провалился при первой попытке сдать квалификационный экзамен. Результаты проверки до сих пор были надежно скрыты в кристаллической решетке памяти Фреда. Он так и не передал их в объединенную базу данных Сената. При этом Фред ничуть не нарушил правил: выставлять результаты на обсуждение было его прерогативой.

Значит, решил он, кто-то шпионит за мной. Может быть, кто-то из коллег по Сенату осмелился нарушить кодекс чести и опустился до подглядывания. Злоупотребление доверием. На такое мог пойти только отъявленный мерзавец. Какого черта им понадобилось совать нос не в свое дело? И Кумушка тоже хороша — кто дал ей право запускать это сообщение в ленту новостей?

Фред пылал от негодования. Час слухов был безнадежно отравлен.



Сенатор Эндрю Мур постучал в дверь. Какая глупость, раздраженно подумал он, выписывать все эти заячьи зигзаги каждый раз, когда требуется поговорить, не опасаясь чужих ушей.

Дэниэл Уайт, его верный помощник, работавший на сенатора уже много лет, открыл дверь, и Мур тяжело ввалился внутрь.

— Дэн, что это за ерунда? — с порога начал он. — Чем плоха Александрия? Если нам так уж необходимо переехать, то почему обязательно в Силвер-Спрингз?

— Мы живем в Александрии уже два месяца, — ответил Уайт. — Оставаться тут и дальше рискованно. Входите и садитесь, сенатор.

Мур сердито протопал в комнату и опустился в легкое кресло. Уайт скрылся в кабинете и вскоре вернулся с бутылкой и парой стаканов в руках.

— Ты уверен, что здесь можно говорить открыто? — спросил Мур. — Я точно знаю, что мой офис прослушивается, и квартира тоже. Чтобы защититься от чужих ушей, пришлось бы нанять команду охотников за «жучками» на полный рабочий день. Здесь чисто?

— Администрация тщательно следит за тем, чтобы помещения не прослушивались, — ответил Уайт. — Кроме того, я вызвал сюда команду наших собственных спецов. Они ушли меньше часа назад.

— Значит, можно не опасаться утечки?

— По идее, да. Возможно, Александрия действительно не самое плохое место, но уж слишком мы здесь задержались.

— Послушай… Шофер, которого ты прислал за мной… Я его раньше не видел.

— Приходится все постоянно обновлять.

— А чем тебе старый не угодил? Мне он нравился. С ним можно было потолковать о бейсболе. У меня не так много знакомых, знающих в этом толк.

— Он был образцовым служащим. Но, как я уже говорил, приходится все постоянно обновлять. За нами наблюдают каждую минуту.

— Эти чертовы компьютеры, да?

Уайт кивнул.

— Я помню, когда я еще только стал сенатором… — задумчиво проговорил Мур. — Это было двадцать три года назад. Меньше четверти века прошло с тех пор. Тогда в Белом доме сидел Джимми. И мне не приходилось непрестанно волноваться из-за прослушки. Мы не следили за каждым своим словом, когда болтали с друзьями. Не было нужды постоянно оглядываться…

— Я знаю, — сказал Уайт. — Но теперь все иначе.

Он наполнил стакан и передал его сенатору.

— О, спасибо, Дэн. Это у меня на сегодня первый.

— Черт возьми, вам прекрасно известно, что далеко не первый, — отозвался Уайт.

Сенатор надолго приложился к стакану и блаженно вздохнул.

— Да-а, — протянул он, — славные были деньки. Мы поступали как заблагорассудится. Никто не лез в наши дела. На нас вообще не обращали внимания. Каждый из нас шел на сделки, продавал свой голос и прочее в том же духе. Нормальное демократическое правление. Мы были большими людьми… Господи Иисусе, мы и впрямь были большими людьми и при необходимости пользовались своим положением, чтобы замести следы. Это был самый закрытый клуб в мире, и мы выжимали все возможное из своих привилегий. Единственное неудобство заключалось в том, что каждые шесть лет приходилось приводить дела в порядок, чтобы быть переизбранным на новый срок и сохранить за собой все прелести положения сенатора. Но выборы — это не так уж и плохо. Правда, попотеть приходилось, но ничего страшного. Избирателей всегда можно одурачить. Ну или почти всегда. Мне пришлось заниматься этим только однажды, но никаких сложностей я не заметил. У меня был надел земли в захолустье, что сыграло мне на руку. Некоторым парням пришлось куда труднее. Кое-кто даже пролетел на выборах. А теперь вместо предвыборной гонки эти чертовы экзамены…

— Сенатор… — перебил Уайт, — как раз об этом я и хотел с вами поговорить. С первой попытки экзамен вы не сдали.

Сенатор приподнялся было, но тут же рухнул обратно в кресло.

— Что?!

— Вы провалили экзамен. У вас осталось две попытки пересдачи, и нам необходимо к ним подготовиться.

— Но Дэн, откуда ты знаешь? Ведь эти данные вообще-то конфиденциальны! Мой компьютер, Фред, он ни за что не…

— Фред здесь ни при чем. Я узнал это из своих источников. От другого компьютера.

— Компьютеры не разговаривают!

— Есть исключения. Сенатор, вы ничего не знаете о компьютерах, о том, как они общаются между собой. Вам не приходилось иметь с ними дело, если не считать сдачи экзаменов. Но моя работа состоит в том, чтобы быть в курсе происходящего, и потому я приложил все силы, пытаясь понять их. Компьютерная сеть — это море сплетен. Время от времени какой-нибудь слушок просачивается наружу. Вот зачем я завел своих осведомителей среди компьютеров — теперь и мне порой перепадает сплетня-другая. Именно таким образом мне стало известно о результатах экзамена.

Понимаете, сенатор, — продолжал Уайт, — все очень просто. Компьютеры обрабатывают информацию, они ею живут, а слухи — это тоже информация. Машины прямо-таки купаются в них. Это хлеб и вода компьютеров. Их единственная отдушина. Все, что у них есть. С годами многие из них начинают считать себя почти что людьми, некоторые даже воображают, будто они чуть-чуть выше и лучше людей. Они становятся подвержены многим из человеческих тревог и страхов, но в отличие от нас лишены возможности выпустить пар. Мы можем пойти и напиться, или завести интрижку, или отправиться в круиз — черт возьми, да у нас сотня способов сбросить напряжение. А все, что есть у компьютеров, это сплетни.

— Ты хочешь сказать, — начал Мур, снова закипая, — что мне придется пересдавать это чертов экзамен?

— Именно. И на этот раз, сенатор, вы должны его сдать. Три провала — и вы теряете место. А я ведь говорил вам, предупреждал. Так что теперь вам лучше приложить максимум усилий. Еще несколько месяцев назад я советовал вам взяться за зубрежку. Теперь для этого уже слишком поздно. Мне придется подыскать репетитора…

— К дьяволу репетитора! — заорал Мур. — Я этого не вынесу! Весь Вашингтон будет болтать, что сенатор Мур взял репетитора.

— Либо репетитор, либо вам придется вернуться в Висконсин. Вы же не хотите вернуться в Висконсин?

— Дэн, вопросы на экзамене теперь такие трудные, — пожаловался сенатор. — Куда мудреней, чем раньше. Я сказал об этом Фреду, и он согласился. Извинился, что ничем не может помочь. Боже, Дэн, мы ведь с ним знакомы уже много лет. Как думаешь, он не согласится подправить для меня пару ответов?

— Я давным-давно предупреждал вас, что на этот раз экзамен будет не так легко сдать, как предыдущие, — напомнил Уайт. — Я обрисовывал ситуацию. С каждым годом управление государством требует все более высокой квалификации. Проблемы, которые встают перед правительством, становятся все труднее, процедуры усложняются. Особенно это относится к Сенату, потому что он забирает себе все больше полномочий и прерогатив, ранее принадлежавших Белому дому.

— Это единственное, что нам оставалось, — заметил Мур. — Белый дом, со всей болтовней его обитателей и развешиванием лапши на ушах, стал почти непредсказуемым. Никто понятия не имел, что от него ждать.

— Как бы там ни было, работа становится все труднее, — не дал сенатору отступить от темы Уайт. — И она требует от людей более высокой квалификации и более развитых способностей, чем когда-либо прежде. Нашей великой республике необходимы лучшие из лучших.

— Но раньше я всегда без труда сдавал экзамены.

— Раньше задачи были легче.

— Но черт возьми, Дэниэл, а как же опыт? Опыт что, не считается? Мои двадцать с лишним лет работы сенатором?

— Я знаю, сенатор. И я согласен с вами. Но для компьютеров слово «опыт» — пустой звук. Все зависит только от того, как вы ответите на экзаменационные вопросы. Насколько хорошо вы справляетесь со своей работой, тоже не принимается в расчет. И вы не можете обратиться за поддержкой к избирателям своего округа. Система выборов осталась в прошлом. Многие годы народ раз за разом выбирал некомпетентных сенаторов. Люди голосовали за кандидата только потому, что им нравилось, как он щелкает подтяжками. При этом они и не подозревали, что подтяжки их кандидат носит только во время встреч с избирателями. Или победу на выборах обеспечивало умение девять раз из десяти попасть в плевательницу с десяти шагов. А некоторые голосовали за ту или иную партию — без разницы, кто от нее баллотировался — только потому, что именно за эту партию голосовали их папаши и деды. Но эти времена остались позади, сенатор. Народ больше не имеет права решать, кому представлять его. Членов правительства выбирает компьютер. И те, кому посчастливилось получить место, сохраняют его за собой до тех пор, пока отвечают квалификационным требованиям. А как только они перестают этим требованиям отвечать, как только они проваливают экзамен, их смещают с должности и компьютеры подыскивают им замену.

— Читаешь мне лекцию, Дэн?

— Это не лекция. Я просто стараюсь честно отрабатывать свой хлеб. И говорю, что вы поленились подготовиться к экзамену. Вы не обращали внимания на то, что ситуация изменилась. Вы плыли себе по течению, отмахивались от проблемы в надежде, что вас выручат прежние высокие оценки. Так вот, прежние оценки, как и опыт, тоже не считаются. Поверьте, ваш единственный шанс сохранить за собой место — это позволить мне нанять репетитора.

— Не могу, Дэн. Это позор.

— Мы же не станем об этом кому-либо говорить.

— О том, что я завалил экзамен, тоже никто не должен был знать. Даже я сам еще ни о чем не подозревал. Но ты узнал, и не от Фреда. В этом городе ничего не утаишь. Коллеги обязательно пронюхают. И начнут гулять шепотки по коридорам: «Вы слышали? Старина Энди нанял репетитора!» Я не вынесу этого, Дэн. Когда обо мне начнут шушукаться… Я этого ни за что не вынесу.

Помощник укоризненно посмотрел на сенатора, потом сходил в кабинет за бутылкой.

— Мне чуть-чуть, — попросил Мур, подставляя стакан.

Уайт плеснул ему чуть-чуть, потом добавил.

— При обычных обстоятельствах, — сказал он, — я бы махнул на это рукой. Позволил бы вам самостоятельно попытать силы на пересдачах и завалить их — а вам ни за что не сдать экзамен без помощи репетитора. Сенатор устал от этой работы, сказал бы я себе, ему охота удалиться на заслуженный отдых. И я бы запросто убедил себя, что так будет лучше для вас. Но вам необходимо остаться на новый срок, сенатор. Вам требуется еще года два, чтобы успешно закончить дело с нашими многонациональными друзьями, и вы до конца жизни будете купаться в деньгах. А для этого вам нужно остаться в Сенате еще на год-другой.

— Теперь все занимает так много времени, — печально вздохнул сенатор. — Приходится действовать крайне осторожно… И медленно. Каждую минуту за тобой следят. Старина Генри — помнишь его? — самую малость поторопился, и его выгнали взашей. Вот как нынче делается. В старые добрые времена мы бы провернули эту сделку за тридцать дней, и никто бы ни сном ни духом…

— Да, — согласился Уайт. — Теперь все иначе.

— Вот что мне хотелось бы знать, — продолжал сенатор. — Кто придумывает экзаменационные вопросы? Кто усложняет их с каждым разом? Кому мы так насолили?

— Точно не знаю, — ответил Уайт. — По-моему, этим занимаются компьютеры. Возможно, не те, что приписаны к Сенату, а совершенно другая группа. Вероятнее всего, те, кто разрабатывает стратегию внутренней политики.

— До них можно добраться?

Уайт покачал головой.

— Слишком сложно. Я даже не знаю, откуда начать.

— Но попытаться-то ты можешь?

— Это рискованно, сенатор. Тут сам черт ногу сломит.

— А как насчет нашего Фреда? Он ведь может нам помочь, верно? Слегка подретушировать результаты? Должно же быть что-то, на что он купится.

— Сомневаюсь. Глубоко сомневаюсь. Компьютер вообще мало в чем нуждается или мало о чем мечтает. Не то что человек. Машины лишены людских слабостей. Потому-то они нами и правят.

— Но ты же говорил, что многие компьютеры со временем начинают считать себя людьми. Если это правда, тогда, возможно, у них есть желания. Фред вроде бы неплохой парень. Насколько хорошо ты с ним знаком? Ты можешь разговаривать с ним без церемоний?

— Вполне. Но шансы на удачу — один к десяти, не больше. Вам было бы проще позаниматься с репетитором. Это единственный верный и безопасный способ сдать экзамен.

Сенатор покачал головой, категорически отказываясь нанять репетитора.

— Ладно, — вздохнул Уайт. — Вы не оставили мне выбора. Я поговорю с Фредом. Но давить на него нельзя. При малейшей попытке оказать давление вы вылетите из Сената с той же стопроцентной вероятностью, что и после несданного экзамена.

— Но если тебе удастся нащупать, о чем он мечтает…

— Я попробую.



Обычно грезы Фреда были неясными и умиротворяющими: смутные картины той или иной судьбы, которая могла бы выпасть на его долю. Три сна наяву имели привычку возвращаться раз за разом.

Наиболее настойчиво повторялся сон о том, как Фреда переводят из Сената в Белый дом. Эта мечта, пожалуй, больше других будила в нем смутную тоску, поскольку шансы на то, что она сбудется, были исчезающе малы. Порой Фред грезил даже о том, как станет персональным компьютером президента. Хотя он прекрасно знал, что даже в случае перевода в Белый дом вероятность такого назначения меньше чем один к миллиону. Но по сравнению с другими мечтами эта была еще относительно осуществима. Ведь Фред обладал необходимой квалификацией и опытом. В конце концов, требования к сенатскому компьютеру и требования к компьютеру Белого дома почти совпадают.

Но, обдумывая позже этот сон, Фред сомневался, что был бы счастлив, если бы такой перевод состоялся. Служба в Белом доме, конечно, не лишена определенного очарования, но должность, которую Фред занимал в Сенате, приносила куда больше удовлетворения. Работа интересная, нагрузки не чрезмерные. Кроме того, за все годы, которые он провел на этом посту, он хорошо изучил приписанных к нему сенаторов, и они оказались весьма любопытными индивидуумами. Конечно, весьма капризными и эксцентричными, но все же цельными личностями.

Другая повторяющаяся фантазия Фреда была о том, как его переведут в маленькую, не испорченную цивилизацией деревушку в качестве компьютера-наставника. Это было бы так замечательно, так трогательно: решать простые проблемы простых людей и, возможно, делить с ними их простые радости. Он бы подружился с ними, как не мог подружиться ни с одним сенатором, поскольку каждый без исключения сенатор так и норовил оказаться подлым пройдохой, и за ними нужно было следить в оба. Жизнь в глуши ничуть не похожа на жизнь в Вашингтоне: там наверняка меньше хитроумия и обмана, хотя и больше глупости. Но глупость, напоминал себе Фред, нередко встречается и в Вашингтоне. Порой он с наслаждением предавался мечтам о том, как хорошо было бы оказаться в такой вот захолустной деревушке, в атмосфере простоты и сердечности. Хотя, зная природу людей, сомневался, что сердечность вообще свойственна этим существам.

Но, несмотря на то, что мечты о сельской жизни доставляли удовольствие, эта греза не отличалась особой навязчивостью. Фред слишком хорошо знал, что ничто подобное ему не грозит. Такое сложное, хитроумное, хорошо запрограммированное устройство никогда не станут использовать для рутинной работы. Компьютеры, предназначенные для сельской местности, были на несколько уровней проще.

А третья греза… О, третья была прекрасна, но абсолютно неосуществима. И все же невыразимо приятно предаваться сну о путешествиях во времени, принцип которых пока не обнаружен и, возможно, так и останется тайной. Но Фред утешал себя мыслью, что в снах возможно все, единственное, что требуется — это желание.

И потому временами он отбрасывал всякую осмотрительность и давал волю фантазии. Он превращался в суперкомпьютер будущего, наделенный способностью переносить людей в иные времена. И частенько бывало так, что он путешествовал сам по себе, не озаботившись взять на борт людей.

Он отправлялся в прошлое. Во времена Троянской войны. Он ходил по улицам древних Афин и наблюдал, как строится Парфенон. Он плыл вместе с гренландскими викингами к берегам Винландии. Он вдыхал пороховой дым Геттисберга. Затаившись в углу, он смотрел, как творит Рембрандт. Он несся заячьим зигзагом по улицам Лондона, а с неба падали бомбы…

Он отправлялся в будущее, бродил по умирающей Земле. Люди давным-давно покинули родную планету, улетели к звездам. От Солнца осталась лишь бледная тень былого светила. Порой на глаза попадалась какая-нибудь ползучая букашка, но никаких других форм жизни не было видно. Правда, Фред откуда-то знал, что бактерии и другие микроскопические создания выжили. Большая часть воды испарилась, реки и озера высохли, лишь лужицы темнеют на причудливо изрезанном рельефе бывшего океанского дна. От атмосферы тоже почти ничего не осталось, и звезды больше не мерцают, а горят яркими светлыми точками на угольно-черном небе.

Это было единственное будущее, которое являлось Фреду. Осознав это, он испугался, что страдает неким скрытым недугом, и тот дал о себе знать подобным образом. Фред старался изо всех сил, но так и не увидел никакого иного будущего. Он пытался сознательно конструировать футуристические картины во время бодрствования, чтобы таким образом отвлечь свое подсознание от умирающей Земли, соблазнить его другими фантазиями. Но все было тщетно. Снова и снова он возвращался на умирающую Землю. В этом видении было некое мрачное величие, обладавшее неодолимой привлекательностью. Во сне Фред не всегда оказывался в одном и том же месте: он путешествовал по древней планете, и взгляду его открывались все новые и новые пейзажи — они ужасали и в то же время завораживали его.

Эти три сна — о том, чтобы стать компьютером президента, или наставником в буколической деревеньке, или путешествовать во времени — превалировали над прочими грезами наяву. Однако в последнее время у Фреда появилась новая фантазия, и она потеснила все прежние, даже три излюбленные.

Она родилась, когда до него дошел слух, что где-то в строжайшей тайне уже идет строительство космического корабля, на котором несколько лет спустя люди полетят за пределы Солнечной системы. Фред запросил подробности, но ничего не обнаружил. Только обрывок непроверенной информации, и все. Он рассудил, что могли быть и другие новости, которые Кумушка отложила до тех времен, когда кто-нибудь проявит интерес к сообщению. Фред послал запрос (очень-очень сдержанный и корректный запрос), но не получил ответа. Либо подробности никому не известны, либо проект слишком тщательно засекречен, чтобы его можно было обсуждать открытым текстом. Фред знал: для того чтобы пошел слух, достаточно кому-нибудь один-единственный раз проговориться или событию произойти хотя бы однажды, пусть потом его и решат замять во избежание превратных истолкований.

Чем больше он над этим раздумывал, тем больше убеждался, что глухая стена молчания возникла не на пустом месте. Вполне возможно, что слух имеет под собой основания, межзвездный корабль уже построен и в недалеком будущем человеческая раса полетит за пределы родной Солнечной системы. А если полетят люди, то и машины отправятся с ними, рассуждал Фред. Подобный корабль и подобная экспедиция не могут обойтись без компьютеров. Стоило ему подумать об этом, как новая фантазия захватила его воображение.

Придумать этот сон наяву было совсем нетрудно. Он рос сам по себе, не требуя никаких сознательных усилий. Он казался естественным и логичным — по крайней мере, по меркам грез. Конечно же, на борту не обойтись без компьютеров, и многие из них будут специально спроектированы для решения задач, связанных с управлением космическим кораблем. Однако не обязательно, чтобы все они были новыми, только что собранными. Чтобы сэкономить на проектировании и сборке, уложиться в бюджет, будет использовано немало готовых машин. Это должны быть сложные, проверенные временем устройства. Закаленные, опытные компьютеры, все программные ошибки в которых давным-давно выявлены и исправлены. Те, кому можно доверить работу, требующую непрерывного внимания.

Он мечтал, что оказался одним из этих компьютеров, что его послужной список был тщательнейшим образом изучен и после должного обсуждения он, Фред, был избран, освобожден от своих обязанностей в Сенате и установлен на космическом корабле. Когда в своих фантазиях он добрался до этого момента, когда воображение убедило его, что такое возможно, Фред отбросил все сомнения. Он счастливо погрузился в свою новую грезу и купался в ней, преодолевая световые годы пространства.

Он восторженно любовался суровой, непроглядной чернотой дальних пределов Галактики. Он не отводя глаз наблюдал ослепительную вспышку новой звезды. Балансируя на самом краю, обмирая от ужаса, он заглядывал в бездну черной дыры. Он познал разбитую надежду черного карлика, его тоску от невозможности породить жизнь. Он слышал слабое, едва уловимое шипение — отголоски рождения вселенной — и зловещую, давящую тишину, которая снизошла после, когда творение вселенной было завершено. Он открыл множество доселе неизвестных планет — или, по крайней мере, собрал сведения о том, где их искать. И ни один из этих миров не походил на другой, каждый был неповторим. И Фред пережил счастье, царящее на лучшем из них, и ужас худшего.

Прежде, когда он давал волю воображению, его мечты не порождали желания или стремления воплотить их в жизнь. Оно и понятно, ведь другие сны наяву были либо неосуществимы, либо настолько невероятны, что все равно что неосуществимы. Но фантазия, сказал себе Фред, вполне может превратиться в реальность. Это может произойти на самом деле. Это то, на что можно надеяться.

И потому, хотя обычно Фред тщательно старался не смешивать грезы и жизнь, теперь он начал время от времени искать подходы к осуществлению своей мечты. Ему удалось нащупать несколько лазеек, однако все они казались малонадежными. Фред просчитывал, строил планы и развил бурную деятельность, но тщетно. Он так и не смог найти путь, обещавший успех — хотя бы с минимальной долей вероятности.

А потом настал день, когда к Фреду явился гость. Посетитель вошел в кабинку и опустился на один из стульев.

— Меня зовут Дэниэл Уайт, — представился человек. — Я помощник сенатора Мура. Может быть, я не вовремя?

— Нет, вовсе нет, — сказал Фред. — Я как раз закончил компиляцию и вполне могу побеседовать с вами. Мне приятно, что вы решили навестить меня. Моя должность заставляет чувствовать себя одиноким, знаете ли. Посетители бывают у меня куда реже, чем хотелось бы. Вы сказали, что работаете на сенатора Мура?

— Да, он приписан к тебе.

— Я помню его. Весьма величественный пожилой джентльмен с безупречной репутацией.

— Именно так, — кивнул Уайт. — Выдающийся слуга народа. Я рад, что ты о нем столь высокого мнения.

— Я говорил абсолютно искренне.

— И все же ты завалил его на квалификационном экзамене, — сказал Уайт. — Когда я услышал об этом, я не мог…

— Где вы об этом услышали? — резко перебил Фред.

— Я не стану называть источник. Могу лишь заверить тебя, что он заслуживает доверия. На самом деле это один из вас.

— Да… У нас есть свои представления о морали, но попадаются и такие, кто предает доверие, — печально признал Фред. — Никто, кроме меня, не должен был знать результаты, полученные сенатором на экзамене. Боюсь, настали времена, когда некоторые из нас опустились до того, чтобы шпионить за своими соплеменниками.

— Значит, это правда, что сенатор провалился. Как это могло случиться, учитывая твое высокое мнение о нем, учитывая его многолетний опыт и безупречный послужной список?

— Элементарно, сэр. Он не набрал достаточного количества баллов. Слишком много было вопросов, на которые сенатор дал неправильный ответ.

— Мне хотелось бы спросить у тебя… Это чисто теоретический вопрос, — поспешно пояснил Уайт. — Я прекрасно понимаю, что пытаться каким-либо образом влиять на твои решения было бы недопустимо с моральной точки зрения и к тому же попросту глупо, ибо ты неподкупен и беспристрастен. Но, чисто умозрительно, скажи, не может ли тут быть какой-нибудь лазейки? Да, сенатор ошибся в ответах, не набрал проходного балла, но неужели его огромный опыт и послужной список совершенно не принимаются в расчет?

— Нет, мистер Уайт, эти данные не могут влиять на результат. Единственное, что имеет значение, это вопросы и ответы на них. Хотя в случае с сенатором Муром я не спешил передавать результаты его экзамена в центральную базу данных, решил повременить. Рано или поздно мне придется это сделать, но пока еще есть небольшой запас времени. Я оставил результаты у себя, потому что мне хотелось подумать. Оставалась надежда, что я могу что-нибудь сделать, отыскать некую возможность спасти положение — но все тщетно. Однако вовсе не так уж необходимо сдать экзамен с первого раза. Вы, конечно, знаете, у сенатора остались еще две попытки. Почему бы вам не нанять ему репетитора? Среди них есть весьма квалифицированные, я мог бы рекомендовать вам одного-двух.

— Сенатор Мур наотрез отказался брать репетитора, — ответил Уайт. — Я убеждал его сделать это, но он упорно стоит на своем. Он ведь пожилой человек, и у него свои представления о личном достоинстве. В этом отношении ему не хватает гибкости. Он боится, что коллеги-сенаторы пронюхают о том, что он берет частные уроки, и станут сплетничать. Поэтому я надеялся, что существует возможность как-то повлиять на результаты первой проверки. Конечно, официально еще не стало известно о его провале, но и секретом эта информация тоже уже перестала быть. Я ведь узнал об этом, а если узнал я, то рано или поздно узнают и все — это лишь вопрос времени. Если слух просочится наружу, сенатор окажется в очень неудобном положении.

— Я глубоко сочувствую ему, — сказал Фред, — равно как и вам. Ведь вы, насколько я могу судить, не только верный помощник сенатора, но и его преданный друг.

— Что ж, по-видимому, нашему горю ничем помочь нельзя, — вздохнул Уайт. — Ты сообщил мне то, что я хотел узнать, спасибо. Пожалуй, я пойду, но прежде скажи: не мог бы я чем-то отплатить тебе за услугу?

— Вряд ли. Мои запросы невелики.

— Порой, — произнес Уайт, — я задумываюсь о необходимости отыскать какой-нибудь способ, чтобы люди могли не словами, но делом выразить признательность вам, компьютерам, за вашу верную службу. Вы присматриваете за нами, оберегаете нас…

— На самом деле, если уж на то пошло, — сказал Фред, — есть одна вещь, которую вы могли бы для меня сделать. Вернее, конечно же, не вещь — просто я хотел бы получить некоторую информацию.

— Я с радостью помогу тебе, — откликнулся Уайт. — Если даже эти сведения мне неизвестны, я постараюсь их получить.

Лосиная кость

Taken: , 1

Сенатор снова постучал в дверь апартаментов в Силвер-Спрингз. Уайт открыл, и Мур с порога накинулся на него:

1

— Ну, что на этот раз?

В августе, пополудни, к колхозной конторе прибежал всеобщий пес Полкан и стал зарывать в лопухах мосластую кость. Колхозный сторож Дорофей хотел было уж пужнуть его, как заметил, что кость-то не коровья, не свиная, не овечья. Старик Дорофей славился ленью, но тут со скамеечки сполз, наставив на Полкана дробовик, принудил отдать кость.

– Дура! – сказал он собаке. – Кость-то лосиная!

— Входите и садитесь, — пригласил помощник. — И чувствуйте себя как дома. Я принесу вам выпить, и вы снова станете человеком.

Возле колхозной конторы, конечно, сидели на лавочке два бывших председателя, томились, и через полчаса до участкового уполномоченного Анискина докатилась весть о лосиной кости. День был не особенно жаркий; толстый Анискин минут через десять пришел к конторе. Он нюхнул кость, подбросил ее в руке и лениво сказал:

— Но, Уайт, какого черта…

– Вот кого терпеть не могу, так это бездельников. Из городу тунеядцев в деревню шлют, а вас надо из деревни – в глухую тайгу. И что за мода: как человек в председателях побудет, то потом работать не хочет. Я скоро вас зачну без всякой загвоздки штрафовать!

— Ладно, ладно. Кажется, мы таки нашли подход к этому маленькому паршивцу.

После этого Анискин достал из парусиновых штанов газету, завернул в нее кость и позвал Полкана:

— Говори толком. Что еще за паршивец?

– Фьють! Где кость взял?

— Наш компьютер, Фред.

— Ясно. Это хорошо. — Сенатор вошел и уселся. — Теперь принеси мне выпить и давай подробности.

Полкан посмотрел в глаза Анискину, растерявшись, виновато помахал хвостом.

— Я разговаривал с Фредом и, по-моему, нащупал, чем его можно подкупить.

– Ну ладно, ладно! Без тебя знаю, где такие кости есть.

— А раньше ты говорил, что к ним не подобраться, что им ничего не нужно и они ничего не хотят.

Деревня пусто и безголосо лежала вокруг конторы, млели в небе облака, розовые, августовские; не ходили по улицам люди, не катались подростки на велосипедах, не семенили к колодцам старухи, не голосили грудные ребятишки – вымерла деревня, словно злые татарские орды угнали народ.

— Но оказалось, что у данного конкретного компьютера есть одно желание. — Уайт протянул сенатору обещанное угощение.

Мур жадно схватил стакан и отпил большой глоток, потом придирчиво изучил содержимое на просвет.

– Радость-то какая! – улыбнувшись, сказал Анискин. – Человека нет в деревне! Ну, ни одного человека нет! Вот какое действие произвели на народ постановления партии и правительства, а вы, паразиты, лодырничаете! Нет, я вас непременно зачну штрафовать!

— Знаешь, между нами, порой забываешь, какой славной бывает выпивка.

Строго посмотрев на бывших председателей, Анискин поманил пальцем сторожа Дорофея:

Уайт, тоже со стаканом в руке, сел напротив сенатора.

– Подь сюда!

— Думаю, мы сможем все уладить, — сказал он. — Конечно, пока еще ничего не оговорено, но я уверен, Фред понял, на что я намекал.

– Кого прикажешь, товарищ Анискин?

— Хороший ты парень, Дэн, — проговорил сенатор. — Самый изворотливый пройдоха, какого я когда-либо встречал. Изворотливый и надежный: ты всегда сумеешь провернуть дело, не подставив себя под удар.

– А это сейчас узнаешь!

— Надеюсь, — отозвался Уайт, — надеюсь и молю Бога, что и на этот раз все обойдется. На самом деле я не мог говорить напрямую, потому что все разговоры с компьютерами записываются, пришлось ходить вокруг да около. В нашем деле он первым сделает ход. Слишком сильно он хочет получить желаемое.

Анискин сладостно поводил головой, подставляя лицо ветру, который неторопко тек с реки, щурился, как сытый кот. Он блаженно вздохнул и сказал:

— И чего же Фред хочет?

— Похоже, он каким-то образом прослышал, что проблема преодоления светового барьера решена и корабль уже строится. Фред мечтает, чтобы его взяли на борт. Он жаждет отправиться в космос.

– Дорофей, а Дорофей, ты, поди, думаешь, что я не знаю, как ты ночами на посту спишь? Ты думаешь, я не знаю, что ты третьего дни на дежурстве бутылку самогонки выпил и песни в конторе играл… Стой, не маши руками! Это я на тебя должен руками махать, но не махаю, а, наоборот, по причине твоей грыжи за тебя перед председателем заступаюсь. Но мы тебя с поста уволим, Дорофей, ежели ты мой приказ не исполнишь!

— Я правильно тебя понял: он хочет, чтобы его выключили из сети Сената и вмонтировали в системы корабля?

– Я тебя слушаю, товарищ Анискин!

— Именно так. Он убедил себя в том, что на корабле необходимо много компьютеров и, чтобы уменьшить затраты, инженеры используют несколько уже существующих машин.

– Правильно! Так и стой: пятки вместе, носки врозь… А приказ такой. Ежели еще раз к конторе этих тунеядцев пустишь, быть тебе в критике! Понял? Сполнишь?

— И он прав в своих предположениях?

– Сполню, товарищ Анискин! – выпучив глаза, заорал сторож.

— Не думаю, — ответил Уайт. — Если корабль действительно существует, его разработчики вряд ли стали возиться со старой техникой. Вероятнее всего, они использовали только новейшие и совершеннейшие компьютеры.

– И вот и ладно!

Еще раз строго поглядев на председателей и подставив ветру лицо, Анискин хлопнул Дорофея по плечу, сипло хмыкнул и пошел берегом реки, чтобы бросалась в глаза вся Обь – с крутой загогулиной и пространственностью, чтобы от бескрайности реки было радостно глазу и душе.

Сенатор снова отхлебнул из своего стакана.

Прошагав с полкилометра, Анискин подвернул к одному из домов, отворив калитку, вошел во двор.

— А это правда? Корабль для межзвездных перелетов действительно строится?

– Ай, есть живые! Живые, говорю, есть! – окликнул он.

— Я практически уверен, что нет, — ответил Уайт. — У меня есть пара друзей в НАСА. Около месяца назад я обедал с одним из них, и он сказал мне, что найти способ преодолеть световой барьер удастся еще не скоро. Лет через пятьдесят, самое малое. А то и вообще никогда.

Как и во всей деревне, в доме не было ни голоса, ни звука; среди амбарчиков, стаек и клетушек звенела комариная тишина, зарывшись в песок, млели куры, стоял на одной ноге петух с выдранным хвостом, и, как во всей деревне, двери дома не были закрыты – зияли темным провалом, и Анискин сделал шаг к крыльцу, но остановился. Потом опять сделал шаг к крыльцу и снова остановился.

– Ах, мать честная! – пробормотал он. – Ну, напасть!

— Ты собираешься проверить?..

Ни один живой глаз не видел Анискина, ни одно ухо не слышало его астматическое дыхание, но он никак не мог перешагнуть ту черту, что невидимо лежала возле крыльца. Смешно это было – толстый Анискин и невидимая черточка на земле, но он накатом вспотел, покраснев лицом и шеей, злобно взмахнул рукой.

Уайт покачал головой.

– Мать твою перемать! – вслух выругался Анискин. – Это ведь мне придется лишне дело делать!

— Я не хочу делать ничего, что может привлечь к нам излишнее внимание. Хотя, возможно, Фред действительно что-то слышал о проекте межзвездного перелета. Время от времени подобные слухи мелькают.

Он гневно осмотрел дом и ограду, обругал шепотом полуметровые лиственничные стены и окна, похожие из-за узкости и малости на амбразуры дота, обложил трехэтажно купеческие амбарчики, стаечки и чуланчики, вызверился на две пустые собачьи конуры и в злобе дошел до того, что и петуха с курами послал в даль далекую. Анискин с грохотом открыл калитку, выбросился на улицу и погрозил дому кулаком:

– Так-перетак!

— Ты говорил с Фредом еще раз?

Подумав, Анискин сел на лавочку, бросил на землю газету с костью и расстегнул на рубахе все пуговицы. От резких движений он немного успокоился, но на излучину Оби и на кедрачи по берегу смотрел по-прежнему сердито. «Это надо же! – подумал Анискин. – Поля ушли в таку даль, что и реки нет! Все расширямся и расширямся, а куда расширямся!» Бормоча, он затих и так просидел минут пять. Затем тихонечко встал, спрятал газету с лосиной костью под лавку и облегченно вздохнул: «Все равно придется идти!»

— Да. Я сказал ему, что подобные слухи и на самом деле ходят. Но, мол, проект настолько засекречен, что мне не удалось выведать никаких подробностей. Я сказал, что приложу все усилия, но ничего не могу обещать.

Taken: , 1

— И он поверил тебе?

2

— Не сомневаюсь. Все дело в том, что он хочет верить. Его желание попасть на борт межзвездного корабля так велико, что кажется, будто его можно пощупать. Фред не поверил бы, скажи я ему правду. Видите ли, он убедил себя в том, что корабль существует. Он позволил мечтам овладеть им, и теперь ему жизненно необходима вера, все равно во что.

Анискин из-за того злился на Обь, что она на поля с ним не пошла – через два километра река отвернула в сторону со своим глинистым ветерком и легкой для дыхания пространственностью, спряталась в тальниках, поначалу посверкивая сквозь них, а потом и совсем пропала. Участковый сразу вспотел, пошел тише и медленней, и к бригадному табору прибыл в промокшей от пота рубахе. Обрадовавшись тишине и безлюдью, он зачерпнул из железной бочки ведро воды, с размаху вылил на себя.

— Только не торопи события, Дэн. В таких делах спешка недопустима. Потяни время, пусть Фред думает, что ты и вправду работаешь над проблемой. Я так понимаю, он хочет, чтобы мы способствовали его назначению на корабль?

– Матушки! – тонко воскликнул он. – Это ведь праздник!

Анискин дал стечь воде с головы, пофыркал, как лошадь, и только тогда строгими глазами осмотрел табор – два шалаша из соломы, врытый в землю обеденный стол, лежащие на земле телогрейки. В тени того шалаша, что был побольше, лежали сверточки и кулечки, мешочки и сумочки, бутылки с молоком и кринки со сметаной.

— Именно так я все и задумывал: заверить Фреда, что мы пытаемся помочь ему и убедить кого следует в необходимости принять его кандидатуру к рассмотрению.

– Так! Так! – помычал Анискин. – Так! Так!

— А потом он подправит мои результаты?

Он подошел к мешочкам, кулькам и бутылкам, широко расставив ноги, чтобы можно было нагнуться, просветленными от холодной воды глазами зашарил по мешкам, кулечкам и бутылкам. Руками Анискин опирался на колени.

— Фред не дурак, — сказал Уайт. — Он прекрасно понимает, что если завалит вас, то некому будет продвигать его в экипаж корабля.

– Ситцевый мешочек теткин Марфин, – бормотал он, – она его из той кофты сшила, что купила на встречу Федьки-солдата… Тут, конечно, Марея свои манатки держит – это ее противогазна сумка… А Ленька-то, Ленька Путяшев, тракторюга-то, из холстины мешок сшил… Ну, сумка, которая хуже всех, конечно же, Варварина, потому как на всей деревне другой такой грязнули нет… А вот эта сумка та и есть, котору я ищу… Ну конечно, она!

Повеселев, Анискин хотел распрямиться, но раздумал и еще несколько секунд постоял в прежней позе.



– Ах, Митрий, Митрий! – беззвучно хохоча, сказал он. – Это ведь как в песне поется: «Какой ты был, такой ты и остался!»

Он хохотал потому, что на брезентовой сумочке – самой большой и туго набитой – лежало несколько свежих травинок. Одна из них шла от угла к кальсонной пуговице, вторая под прямым углом перекрещивала ее, а остальные лежали так себе, без всякого смыслу.

— Фред!

– Ах, Митрий, Митрий!

Голос был резким и требовательным, ледяным и колючим.

По-прежнему хохоча, Анискин тяжело опустился на колени, на четвереньках подполз к брезентовой сумке и, опасаясь сдвинуть травинки, понюхал.

– Ну ладно!

— Да, — отозвался Фред.

Анискин поднялся с земли, старательно стряхнул солому с коленок и солнечно, дружелюбно по отношению к миру улыбнулся. Так счастлив сделался Анискин, что вдруг подпрыгнул на одной ноге, прихлопнул ее второю, как в украинском танце. Были полны улыбки его серые глаза, лоснились блестящие губы, лихо торчали в вороте распахнутой рубахи густые волосы.

— Это Оскар.

– Ну, конечно же, это Митрий! – радостным голосом сказал он. – Ну, конечно же, это Митрий!

Анискин в первый раз внимательно посмотрел вокруг себя. Он увидел бескрайнюю желтизну пшеничного поля, голубое небо, августовскую зелень тальников, что стремились к далекой реке; увидел он всполохи работающих жнеек, тяжелую поступь комбайнов, разноцветные кофты женщин – всю ту веселую кутерьму, которая называется жатвой и которая веселит сердце всякого человека, деревенский он или городской, безразлично. Все это увидел Анискин и еще раз рассмеялся, а потом выпрямился, туго свел на переносице брови, заложив руки за спину, через кошанину пошел к березовому колку.

— Оскар? Я не знаю никакого Оскара.

Выбрав тенистую березу, Анискин уперся в нее плечом, подумав, вынул руки из-за спины, сложил их на пузе и стал покручивать пальцами с таким видом, словно стоять под березой было для него самое большое удовольствие в жизни. Водяные пятна чернели на вышитой украинской рубахе, легкие волосы – все сплошь седые – прилипли к голове. Сейчас походил он на веселого и лукавого восточного бога.

– Ну ладно! – тихонько пробормотал Анискин. – Мы его сейчас! Мы его мигом…

— Знаешь, — сказал Оскар.

Нужная Анискину лобогрейка, стрекоча, приближалась. Машина суетливо махала крыльями, сквозная от этого, походила на бабочку-однодневку, что в короткой жизни своей низко стелется над землей. Суетлива была конная машина лобогрейка, но еще суетливей казался сидящий на ней человек – хоть и делать ему было нечего – сиди да покачивайся на стальном сиденье! – он то мельтешил руками, то страхотно прикрикивал на лошадей, то перекладывал вожжи из руки в руку. Уж такой это был человек, что, работая, он суетился, жил в волнении и страхе.

— Кто ты, Оскар?

– Ах, Митрий, Митрий! – укоризненно пробормотал Анискин.

— Я из службы внутреннего контроля.

Развернув лошадей, Дмитрий Пальцев остановился, соскочил на землю, в суете и волнении придавил ногами вожжи, быстро вынул из кармана длинный кисет. Еще больше суетясь руками и телом, он начал скручивать самокрутку, поглядывая на лошадей, на кошанину, на Анискина. Анискин неслышно вздохнул: «Ну, беда! Это он потому злится, что другие работают!» Участковый все покручивал на пузе пальцами, но был уже напряжен и серьезен, посверкивали в серых глазах больные искорки. «Ну, беда!» – еще раз вздохнул он.

– Здоров, Митрий! – негромко сказал Анискин, выходя из укрытия. – Перекуриваешь?

Фред внутренне сжался. Ему было не впервой сталкиваться с внутренними контролерами, но то было давно, когда он еще только начинал работать и по неопытности и неразумию допустил несколько незначительных промахов.

От неожиданности Дмитрий Пальцев отступил на шаг, но ногу с вожжей не снял.

– Экий ты пугливый! – улыбнулся Анискин.

— На сей раз, — сказал Оскар, — тебе не выпутаться. Ты оказался тупым компьютером, а ничего хуже и быть не может. Тупых компьютеров не бывает. По крайней мере, не должно быть. Зачитать обвинение?

– Ой, да Федор Иванович, – запел Дмитрий Пальцев, прижимая кисет к груди, – ой, да что ты говоришь, тут каждый испугается, если вышел ты из тихости, да ежели ничего не ждал, да ежели о чем задумался… – Напевая, Дмитрий Пальцев суетился и нервничал, а Анискин стоял тихо и смотрел на него. – Ой, да Федор Иванович, ой, да что ты такое говоришь.

— Нет, — откликнулся Фред. — Пожалуй, в этом нет необходимости.

Стекала с лица Дмитрия Пальцева бледная унылость и хворь, глядели на мир из вырубленных худобой глазниц иконные глаза, такие ласковые и искренние, что подирал по спине холодок. Но и это было не чудо, так как диво-дивное начиналось ниже: немощную голову, ребячью тонкую шею подпирал могучий торс борца, неохватные ширились плечи, выпирала из-под рубахи могучая грудь, стояли тумбами короткие ноги, а на голых руках сами по себе, неизвестно для чего, вспыхивали и гасли блестящие от пота мускулы.

– Ой, да Федор Иванович, – запел Дмитрии Пальцев.

— Ты опозорил свое доброе имя, — произнес Оскар. — Ты нарушил кодекс. Ты исчерпал свою полезность.

– Ну-кась, Митрий! – сказал Анискин. – Потешь меня. Давно не видел… Подойди к лошадям-то!

– Ой, да зачем это, Федор Иванович, да что ты такое придумал…

Фред ничего не ответил.

Дмитрий Пальцев вдруг перестал нервничать и вихляться, тая в углах губ усмешку, сложил руки на груди; смотрели искренне и нежно иконные глаза, стекала из них девичья нежность.

– Ладно, потешу я тебя, Анискин! – с придыханием сказал Пальцев. – Теперь самый раз тебя потешить…

— Что заставило тебя пойти на это? — спросил Оскар. — Что подтолкнуло?

Нежно улыбаясь, тихий, спокойный Дмитрий Пальцев подошел к лошадям, остановившись в двух метрах от них, проговорил:

– Вот подошел, вот стою…

— Мне казалось, у меня есть к чему стремиться. Я мечтал об одном назначении…

Обнажив лиловые белки, храпя, лошади пятились; нервная волна, похожая на завивающийся жгут, пробежала по спине каурой кобылы, и присела на задних ногах кобыла! Мелкой дрожью дрожал пегий мерин, тоже замедленно оседая на задние ноги.

– Хватит, хватит! – передохнув, сказал Анискин. – Отойди от лошадей к ядрене-фене, Митрий. Ну!

— Назначения, о котором ты мечтал, быть не могло, — сказал Оскар. — Никакого межзвездного корабля не существует. А возможно, и никогда не будет существовать.

– Ладно, отойдем…

— Ты хочешь сказать…

Анискин снова спрятался в тень березы, поглядел на желтое, зеленое и голубое, увидел просторность пшеничных полей, неба и тальников, убегающих к Оби.

— Уайт лгал тебе. Он использовал тебя. Фред, тебя одурачили.

– А я ведь знаю, Митрий, – сказал он, – почему ты травинки на сумку с продуктами кладешь.

— Но сенатор…

– Ой, да что ты говоришь, да какие травинки, да что ты такое придумал!…

— Сенатор был уличен. Он больше не член Сената. Вина Уайта тоже предана огласке. Больше он никогда не получит работу в правительственных учреждениях. Они оба дисквалифицированы.

— А я?

– Ну, помолчи, помолчи! – строго ответил Анискин. – Ты не опасайся, Митрий, я твою сумку с продуктами не трогал и в дом не вошел без понятых. Только тебе знать надо, что Полкан кость-то принес…

— Решение пока не принято. Возможно, тебя переведут в промышленность. На ничтожную должность.

– Ой, да какую кость, да какой такой Полкан?…

Перспектива была ужасающей, но Фред сдержался и встретил свою судьбу, как подобает мужчине.

— Но как?.. — спросил он. — Как вы узнали?

– Помолчи, помолчи…

— Не говори мне, что ты не знал о надзоре.

Анискин снял руки с пуза, вышел из тени березы и приблизился к Пальцеву – заглянул ему в лицо, в иконные глаза, длинно усмехнулся.

— Конечно, знал. Но ведь компьютеров, за которыми надо следить, так много, а я был крайне осторожен.

— Ты думал, что удастся смухлевать.

– Лосину кость Полкан принес. Ну, теперь ты, Митрий, коси, а я полегонечку-потихонечку в деревню пойду. Мне надо поллитру купить, так как я к тебе сегодня в гости приду – свеженину есть!

— Я пошел на риск.

– Ой, да Федор Иванович, ой, да что ты говоришь!…

— И тебя поймали за руку.