— О Программе вы тут мало что услышите. Но это часть Проекта «Ватикан». Порой мне, честно говоря, кажется, что весь Ватикан сейчас — не более чем прикрытие для осуществления Поисковой Программы. Только… прошу вас, если вам случится беседовать со святыми отцами, не рассказывайте им о моей точке зрения. Многие из них продолжают очень ревностно относиться к религии.
— Знаете, честно говоря, я просто обескуражен.
— На самом деле все предельно просто, — улыбнулся Экайер. — Я бы сказал, даже логично. Идея Папы, верховного владыки, стоящего во главе церкви, имеет огромное, определяющее значение для основателей религии. Но где было найти Папу? Им казалось, что сделать обычного робота Папой было бы святотатством. Человека сделать Папой они тоже не могли, даже если бы вздумали рукоположить его — когда они прибыли сюда, такой возможности у них не было. Человек — существо, живущее, по меркам роботов, слишком недолго, чтобы стать во главе их церкви, члены которой теоретически могут жить вечно. Если за ними, конечно, как следует следить, ухаживать. И это было то существенное ограничение, из-за которого человек в роли Папы их никак не устроил бы. Идеальный Папа, по их представлениям, должен быть бессмертным и всезнающим — непогрешимым, гораздо более непогрешимым, чем Папа-человек. И они принялись конструировать Папу…
— Конструировать… Папу? Не понял.
— Да. Компьютерного Папу.
— Боже милосердный! — воскликнул Теннисон.
— Да-да, и ничего удивительного, доктор Теннисон. Они конструируют его до сих пор. День за днём, год за годом. Уже несколько столетий подряд. Практически ежедневно Папу питают новой информацией, и с каждым годом он становится все более непогрешимым…
— Невозможно поверить… Это просто…
— Вам и не нужно в это верить. Я лично не верю. Хватит того, что в это верят роботы. Это их вера, если на то пошло. Но если посидеть и спокойно поразмыслить, то все сказанное мной обретёт глубокий смысл.
— Наверное. Да, вы правы, Пол. Их вера зиждется на немедленных — то есть «непогрешимых» ответах Папы. Да, если подумать, получается, что смысл есть. А данные, информация, как я понимаю, обеспечивается Поисковой Программой?
Экайер кивнул.
— Верно. Но прошу вас, не обращайте внимания на то, что я так прагматичен в своём рассказе, и не записываете меня с ходу в безбожники, может быть, я и не совсем верующий человек, но есть вещи, в которые я верю.
— Я оставлю своё мнение при себе, если позволите. Насчёт информации… Каким образом ваша Поисковая Программа осуществляет её поиск? Вы здесь, на краю Галактики, а данные, за которыми вы охотитесь, разбросаны по всей Вселенной!
— У нас работают люди, называемые Слушателями. Не слишком хорошее определение, но мы их так привыкли называть.
— Экстрасенсы, что ли?
— Да. Но совершенно особого рода. Мы прочёсываем Галактику, чтобы отыскать таких, какие нам подходят. У нас есть вербовщики, и работают они тихо и незаметно. Роботы разработали методы, позволяющие нашим Слушателям работать просто на фантастическом уровне. Их естественные способности, благодаря этим методам, усиливаются во много раз.
— Ваши Слушатели люди?
— Да. Все до единого. По крайней мере, пока. Мы пытались работать с инопланетянами, но ничего не вышло. Может быть, когда-нибудь получится. Один из аспектов Программы как раз этому посвящён. Не исключено, что инопланетяне могли бы нас снабдить такой информацией, которая людям просто недоступна.
— И все данные, которые вы добываете, поступают в Папу?
— Большая часть. В последнее время мы стали более избирательно подходить к отбору полученной информации. Мы не вводим в Папу всю без исключения необработанную информацию. Но все полученные данные хранятся в файлах. Все данные записываются — я хотел сказать: на магнитные ленты, но это не совсем магнитные ленты. Так или иначе все данные хранятся. Мы собрали такой информационный банк, которым гордилась бы Галактика, если бы узнала о нем.
— Но вы не хотите, чтобы об этом узнали.
— Доктор Теннисон, мы бы не хотели, чтобы Галактика вмешивалась в нашу работу.
— Мэри — Слушательница. Она думает, что нашла Рай.
— Верно.
— Ну, а вы, наполовину верующий, что об этом думаете?
— Я не склонен это оспаривать. Мэри — одна из лучших Слушателей. Если не самая лучшая.
— Но… Рай?!
— Послушайте и постарайтесь понять. Мы знаем и отдаём себе отчёт, что имеем дело не только с физическим пространством. Давайте, я вам один пример приведу. У нас есть один Слушатель, который уже несколько лет подряд путешествует в прошлое. Но не только в прошлое и не просто в прошлое, а, по всей вероятности, — в своё собственное прошлое. Почему он выбрал такое направление для поиска, мы не знаем, да и сам он не знает. Настанет время, и мы это выясним. Похоже, он следует по линии своих предков все дальше и дальше вглубь веков, разыскивает сородичей по плоти и крови. Шаг за шагом, тысячелетие за тысячелетием. Вчера, к примеру, он был трилобитом.
— Трилобитом?
— Древняя форма земной жизни, вымершая почти триста миллионов лет назад.
— Но… человек и… трилобит!
— Зародышевая плазма, доктор. Источник всего живого. Стоит немного уйти назад, и…
— Пожалуй, я понял, — медленно проговорил потрясённый Теннисон.
— Согласитесь, это потрясающе, — улыбнулся Экайер.
— Одно мне непонятно, — признался Теннисон. — Вот вы мне все это рассказываете. И в то же время не хотите, чтобы об этом знали. Когда я покину Харизму…
— Если покинете.
— То есть?
— Мы надеемся, что вы останетесь. Мы можем сделать вам очень выгодное предложение. Детали можно попозже обсудить.
— Но я могу отказаться.
— Сюда прилетает один-единственный корабль. Отсюда вы можете попасть только на Гастру.
— А вы абсолютно уверены, что на Гастру я возвращаться не хочу?
— У меня сложилось такое впечатление. Если вы действительно захотите улететь, сомневаюсь, что мы станем вас удерживать. Но могли бы, если бы захотели. Одно слово капитану, и он вам объявит, что у него на корабле не осталось свободных мест. Но я думаю, разумнее было бы дать вам спокойно улететь. Даже если бы вы кому-то пересказали все, о чем мы с вами беседовали, вряд ли бы вам поверили. Сочли бы очередной космической байкой.
— А вы, похоже, здорово в себе уверены.
— Абсолютно, — сказал Экайер.
Глава 10
Когда Теннисон проснулся, было ещё темно. Потеряв счёт времени, он лежал в мягкой, уютной, обволакивающей тишине и тьме — не спал уже, но до конца не проснулся, плохо понимая, что с ним произошло. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он ещё на Гастре. В комнате было темно, но откуда то проникала тонкая полоска света, и, когда глаза немного привыкли к мраку, он смог разглядеть очертания предметов. Кровать была мягкая, удобная. Чувство благостной дремоты охватило его целиком, ему захотелось ещё поспать, понежиться в тёплых объятиях сна… Но неожиданно он понял, что что-то не так, что он не на Гастре и не на корабле. Корабль! Он рывком сел в кровати. Сон как рукой сняло. Он все вспомнил. Корабль, Джилл, Харизма…
Харизма, Боже праведный! Он сразу все вспомнил.
Руки и ноги, казалось, онемели. Он не мог пошевелиться.
«Мэри нашла Рай!»
Он понял, что свет идёт из-под двери, за которой гостиная. Полоска света колебалась, становилась то шире, то уже, исчезала совсем и появлялась вновь. «Это свет камина, — догадался он. — Дрова, наверное, уже давно догорели, это последние угли вспыхивают прощальным пламенем сквозь слой серого пепла…»
В тёмном углу комнаты шевельнулась тень, отделилась от остальных теней.
— Вы проснулись, сэр? — прозвучал дребезжащий голос.
— Да… проснулся вроде бы, — отозвался Теннисон плохо слушавшимися губами, — а ты… или вы, кто такой?
— Я Губерт, — ответила тень. — Я — ваш денщик и буду вам прислуживать.
— Я знаю, что такое «денщик», — сказал Теннисон. — Это слово мне встречалось, когда я кое-что читал по истории Древней Земли. Что-то такое, связанное с британскими военными. Слово было такое странное, что осталось в моей памяти.
— Потрясающе, сэр, — сказал Губерт. — Я вас поздравляю. Никто не знает, что это такое.
«Денщик» вышел из комнаты. В дверном проёме его можно было разглядеть получше. Странная, угловатая, человекоподобная фигура — сочетание силы и уверенности.
— Не пугайтесь, сэр, — сказал он, обернувшись. — Я робот, но я не причиню вам вреда. Единственная моя цель — вам прислуживать. Включить свет? Вы готовы?
— Да… готов. Пожалуйста, включи свет.
На столике, стоявшем у дальней стены гостиной, зажглась лампа. Гостиная как гостиная, все, как вчера: солидная, крепкая мебель, сияние металлических кнопок на обивке, мягкий блеск старого дерева, картины на стенах.
Теннисон отбросил одеяло и обнаружил, что раздет догола. Свесил ноги с кровати и встал на ковёр. Потянулся к стулу, на который ночью бросил одежду. Одежды не было. Поднял руку, откинул со лба волосы, потёр щеки и почувствовал, что оброс щетиной.
— Ваш гардероб пока не прибыл, — пояснил Губерт. — Но мне удалось раздобыть для вас смену одежды. Ванна вон там, завтрак готов.
— Сначала ванну, — сказал Теннисон решительно. — Душ у вас тут есть?
— Есть и ванна, и душ. Если желаете, я приготовлю ванну.
— Не стоит. Обойдусь душем. Это быстрее. А мне надо спешить. Есть работа. Что слышно о Мэри?
— Поскольку я предполагал, что вам это будет интересно, — продребезжал Губерт, — я навестил её примерно час назад. Сестра сказала, что дела идут на лад и протеин-Х ей помогает. В ванной, сэр, вы найдёте полотенца, зубную щётку и принадлежности для бритья. Когда вымоетесь, я дам вам одежду.
— Благодарю, — сказал Теннисон. — Да ты просто профессионал. Тебе часто приходится выполнять такую работу?
— Я — денщик мистера Экайера, сэр. Нас у него двое. Так что он меня вам одолжил.
Выйдя из ванной, Теннисон обнаружил, что кровать аккуратно прибрана и на ней стопкой сложена его одежда.
Робот Губерт, которого он теперь мог разглядеть как следует, был очень похож на человека — идеализированного такого, с иголочки. У него была лысая голова, и полированная металлическая поверхность не оставляла никаких сомнений в том, что она именно металлическая, но вся фигура робота была выполнена исключительно декоративно, — даже иллюзия была, что он одет.
— Желаете позавтракать? — поинтересовался робот.
— Нет, пока только кофе. Позавтракаю попозже. Погляжу, как там Мэри, и вернусь.
— Кофе будет подан в гостиной, — сообщил робот, — Перед камином. Сейчас разведу огонь получше.
Глава 11
Обойдя здание клиники, Теннисон обнаружил, что позади него находится сад. Всходило солнце, и горы, подступавшие к Ватикану с запада, казались ещё ближе, чем были на самом деле. Громадная стена, синева которой менялась от основания к вершинам: внизу горы были темно-синие, почти чёрные, а вершины искрились алмазным блеском в первых лучах утреннего солнца. Сад поразил Теннисона аккуратностью и ухоженностью. Сейчас, в эти первые утренние часы, здесь царили тишина и нежность. По саду разбегались в разные стороны вымощенные гравием дорожки, обрамлённые ровно подстриженными кустиками и изящно составленными композициями цветов на клумбах. Многие кустарники и цветы цвели или отцветали. Разглядывая растения, Теннисон с трудом вспоминал названия. Вдалеке, по правую сторону, он различил три фигуры в коричневых балахонах, которые медленно, как бы в глубоком раздумье, двигались по дорожке, склонив поблёскивающие в лучах солнца головы, опустив на грудь стальные подбородки. Прохлада ночи постепенно уступала теплу лучей утреннего солнца. В саду было так спокойно и красиво, что Теннисон поймал себя на мысли: «Мне тут нравится». На том месте, где пересекались сразу три дорожки, он обнаружил каменную скамью и присел на неё, чтобы полюбоваться на синюю стену гор.
Он сидел, смотрел и сам себе удивлялся — такого ощущения он не испытывал долгие годы: покой, удовлетворение своим трудом. У Мэри дела шли неплохо, возможно, она была на пути к полному выздоровлению, хотя наверняка судить было ещё, пожалуй, рано. Но лихорадка отступала, пульс становился все лучше, одышка пошла на убыль. Может быть, ему показалось, но однажды он заметил кратковременный проблеск сознания во взгляде Мэри. Она была очень стара, конечно, но в её измождённом, жалком теле он чувствовал волю и силы сражаться за жизнь.
«Наверное, — думал он, — ей есть за что бороться». Она нашла Рай — так сказал Экайер. Пусть это полная бессмыслица, Но если она так думает, это может быть для неё смыслом возвращения к жизни: желание узнать о Рае побольше. По крайней мере то, что рассказал ночью Экайер, приобретало какой-то смысл: жизнь Мэри должна быть спасена, чтобы она могла побольше узнать о Рае.
«Логики в этом нет никакой, — продолжал он беседу с самим собой. Может быть, это какой-то местный анекдот, привычная шутка — ватиканская, а может, и не ватиканская, а хорошая исключительно в кругу тех, кто занят работой в Поисковой Программе».
Хотя… нет, не похоже, чтобы Экайер шутил, рассказывая об этом. Он сказал Экайеру, и сейчас, сидя здесь в саду на скамейке, снова повторял себе то же самое: Рай, Царствие небесное — это нечто такое, что существуй оно даже на самом деле, «найдено» в прямом смысле слова быть никак не могло. «Царствие небесное — это состояние души», — так он сказал Экайеру, и тот не нашёл что возразить. Однако было очевидно, что Экайер, человек неглупый и имевший собственное мнение, не совсем разделявший веру Ватикана, почему-то все-таки полагал, что Рай может быть обнаружен.
«Бессмыслица, чушь, — твердил про себя Теннисон. — Ни капли логики. И все же, — думал он, это, по всей вероятности, не исключительное проявление бессмыслицы, а закономерный итог целых столетий царствования бессмыслицы».
Логики не было никакой, а ведь робот всегда, во все времена был знаменит именно логикой. Само понятие роботехники напрямую основано на логике, Экайер сказал, что роботы трудились над самоусовершенствованием, эволюционировали. Трудно поверить, что процесс эволюции мог привести к снижению уровня логики — краеугольного камня в создании роботов.
«Чего-то я не понимаю, — думал он. — Есть во всей этой кажущейся нелогичности нечто такое, какой-то фактор, а может, и не один, которые мне неизвестны. Ватикан, судя по всему, — крепкий орешек, так сразу не расколешь».
Десять столетий беззаветного труда вложено в него, и труд продолжается: уникальная попытка создать непогрешимого Папу, исследование, направленное на поиск всех составляющих, из которых, как из кирпичиков, должно быть воздвигнуто могучее здание универсальной религии.
«Да, — думал он, — слишком резво взялся я судить обо всем этом. Пожалуй, жизни одного человека не хватит, чтобы обнаружить хотя бы намёк на какую-то точность и справедливость. Придётся думать, смотреть, слушать, спрашивать, где можно, пытаться почувствовать, что тут происходит, познакомиться с теми, кто тут работает».
Размышляя подобным образом, он вдруг изумлённо поймал себя на том, что принял решение, хотя никакого решения вроде бы принимать не собирался. Если он решил смотреть, слушать, спрашивать, какой из этого вывод? Один единственный: он решил остаться здесь.
«Ну а почему бы и нет?» — спросил он самого себя. Путь с этой планеты был только на Гастру, а в обозримом будущем именно туда ему хотелось попасть меньше всего. Здесь же было совсем неплохо — по крайней мере, пока. Оставшись тут, он обретал возможность заняться своим прямым делом, и работа обещала быть ему по силам: следить за здоровьем людей, работавших в Ватикане. Ну, может быть, иногда нужно будет помочь кому-то из посёлка. Жильё ему предоставлялась совсем неплохое, к нему приставлен робот-слуга, скорее всего, его тут ждут встречи с интересными людьми. Когда он бежал с Гастры, он думал только о том, чтобы найти убежище, а здесь нашёл такое убежище, о котором даже мечтать не мог. Место, конечно, странное, но со временем можно привыкнуть. Не хуже Гастры, по крайней мере.
Он сидел на скамье и лениво водил носком туфли по гравию дорожки.
«Да, — думал он, — решение я принял гораздо быстрее, чем ожидал».
Пожалуй, он ещё вчера ночью согласился бы на предложение Экайера, не прояви тот такую настойчивость и не намекни, что у Ватикана есть средства, с помощью которых его могут заставить тут задержаться. И с чего это Экайеру вдруг понадобилось угрожать ему?
«Ну, ладно, — решил Теннисон, — угроза это или нет, но остаться стоит. Деваться-то все равно некуда».
Он поднялся со скамейки и пошёл дальше, вглубь сада.
«Погуляю ещё немного и вернусь, — решил он, — а Губерт пока завтрак приготовит».
Но дело, конечно не в том, чтобы потянуть время до завтрака, и он это отлично понимал. Просто пройдёт ещё немного времени, и все здесь, в саду, изменится — солнце поднимется повыше и все станет другим. Исчезнет это мягкое, нежное очарование, чудо раннего утра исчезнет и не вернётся, то есть, может, и вернётся для кого-то другого, но не для него. Здесь, именно здесь, к нему пришло верное решение. Без мучений и душевных метаний, без сожаления он решил, что должен остаться здесь.
Впереди дорожка круто поворачивала, и на углу, на самом повороте, красовались заросли невысоких кустов с алыми цветами. Свернув по дорожке, Теннисон остановился как вкопанный. Около кустов присел, работая садовыми ножницами, робот. Алые цветы изумительной красоты были усыпаны алмазными капельками утренней росы. Драгоценными бриллиантами сверкали они на красном бархате лепестков.
Робот взглянул на него снизу вверх.
— Доброе утро, сэр, — поприветствовал он Теннисона. — Вы, вероятно, врач, который прибыл вчера вечером.
— Да, именно так, — сказал Теннисон. — А ты откуда знаешь?
Робот покачал головой.
— Не я один, — сообщил он. — Все уже про вас слышали. Тут это дело обычное. Стоит чему-нибудь произойти, и все сразу знают.
— Понятно, — кивнул Теннисон. — А скажи-ка мне, это, случайно, не розы?
— Вы не ошиблись, — ответил робот. — Это цветы с Древней Земли. У нас их тут, как видите, немного, и мы их очень бережём. Они очень редкие. Вы их узнали, — наверное, видели раньше?
— Однажды, — признался Теннисон. — Очень, очень давно.
— Вы, конечно, знаете, — сказал робот, пощёлкивая ножницами, — что мы и сами с Земли. Связи с планетой-праматерью давно прерваны, но мы старательно сберегаем все, что нам осталось в наследство. А вы, сэр, когда-нибудь бывали на Земле?
— Нет, — признался Теннисон. — Ни разу. Не многие люди там бывали.
— Ясно, — кивнул робот. — Это я просто так спросил.
Он щёлкнул ножницами, срезал один цветок с длинным, ровным стеблем и протянул его Теннисону.
— Примите, сэр, от меня на память этот кусочек Древней Земли.
Глава 12
Енох, кардинал Феодосий, был такого маленького роста, что, казалось, — ещё чуть-чуть, и его совсем не станет видно под лиловой мантией, в которую он был облачён. Он бы выглядел совсем как человек, если бы его лицо под алой митрой не отливало стальным блеском. Только этот отблеск и выдавал в нем робота.
«Хотя, — сказала себе Джилл Робертс, — “выдавал” — не то слово. Ни кардинал Феодосий, ни остальные его собратья вовсе не старались подделываться под людей. Пожалуй, — решила она, — они даже гордятся тем, что роботы». Если судить по тому, чего они добились, чего достигли здесь, на Харизме — им было чем гордиться.
Робот-послушник, который провёл её в кабинет кардинала, закрыл за ней дверь и встал там, заслонив дверной проем широченной спиной, расставив ноги и заложив руки за спину. В кабинете было темно, единственная свеча мерцала на столе, за которым восседал кардинал.
«Почему свеча? — удивилась Джилл. — Зачем она понадобилась, когда есть электрическое освещение? Показуха, — решила она. — Столько здесь показушного, витринного».
Алые, расшитые золотом занавеси свисали со стен. Если тут и были окна, они скрыты тяжёлыми портьерами. Пол был покрыт ковром, в полумраке невозможно различить его цвет. Может быть, он тоже был красный, хотя в тусклом свете свечи казался чёрным.
«Нет, не может быть, чтобы ковёр был чёрный, — решила Джилл. — Кому придёт в голову стелить чёрный ковёр?»
Вдоль стен была расставлена какая-то мебель, но какая именно, было неясно — призрачные тени, похожие на притаившихся перед прыжком чудовищ.
Джилл медленно пошла вперёд, к столу кардинала, стараясь соблюдать этикет, с которым её с утра ознакомили. Ей следовало подойти, опуститься на колени, поцеловать кольцо на протянутой руке кардинала, не вставать с колен, пока он не позволит, а затем стоять, пока он не разрешит сесть. Обращаться к кардиналу следовало «Ваше Преосвященство», но после первого обмена любезностями его можно было именовать просто «Преосвященный». Что-то ей ещё передали, но теперь у неё все вылетело из головы.
«Но я справлюсь, — уговаривала она себя, — бывали у меня в жизни переделки и похуже. Ну, подумаешь, нарушу немножко этикет, что такого ужасного может случиться? Не убьют же, в конце концов. Самое большее сочтут глупой бабой, у которой ничего дурного на уме нет».
Она шла медленно, надеясь, что в таком её шествии есть некая торжественность, но и это вызывало у неё сомнения. Кардинал запросто мог решить, что она так медленно идёт, потому что у неё дрожат коленки. Но она вовсе не дрожала. Бояться робота, пусть даже кардинала, на самом краю Галактики — ещё чего не хватало! Кардинал сидел не шевелясь, ждал, пока она подойдёт, — наверное, разглядывал её.
Джилл остановилась примерно в трех футах от кресла кардинала. Опустилась на колени. Кардинал протянул ей руку, знаком велел ей встать, и она поднялась с колен.
— Мисс Робертс, — сказал кардинал низким и глубоким голосом.
— Ваше Преосвященство.
— Прошу вас садиться.
Он указал на стул по другую сторону стола.
— Благодарю, — ответила Джилл и села на указанное место.
Мгновение в кабинете царила тишина, затем кардинал проговорил:
— Вероятно, из вежливости я должен поинтересоваться, как вы долетели и было ли приятным ваше путешествие. Но поскольку я хорошо знаю, на каком корабле вы добирались, я понимаю, что путешествие приятным быть не могло. Смею выразить надежду, что оно не было таким уж плохим?
— Не слишком плохим, Ваше Преосвященство. Капитан — очень любезный человек. Он делал все, что мог.
Кардинал склонился к столу, взял несколько сколотых вместе листков бумаги.
— Мисс Робертс, — сказал кардинал, — вы очень настойчивы. Мы получили от вас несколько писем.
— Да, Ваше Преосвященство. На которые мне не ответили.
— Мы сделали это, — объяснил кардинал, — намеренно. Мы не имеем обыкновения отвечать на письма. В особенности на такие, как ваши.
— Мне следует сделать вывод, что моё присутствие здесь нежелательно?
«Ну, вот, — вспомнила она, — вот и ошибка — забыла назвать его “Преосвященным”».
Было непонятно, заметил ли это кардинал, но замечания не сделал.
— Не знаю, — сказал он, — как бы вам объяснить нашу тактику, чтобы не показаться невежливым.
— Не стесняйтесь, Ваше Преосвященство, будьте невежливым. Я должна знать правду.
— Мы не испытываем желания, — ответил кардинал, — чтобы о нашем существовании и том, чем мы занимаемся, стало широко известно.
— Но вы могли бы, Преосвященный, сообщить мне об этом раньше, до того, как я отправилась в путешествие. Я бы прислушалась к голосу разума, поняла ваше желание, вашу позицию. Но вы, вероятно, рассчитывали, что, игнорируя мои письма, не отвечая на них, вы сумеете разочаровать меня в моих намерениях?
— Мы на это надеялись, мисс Робертс.
— Как видите, ваш психологический трюк не удался, Ваше Преосвященство. Честное признание своей позиции помогло бы вам лучше.
Кардинал вздохнул.
— Это упрёк?
— Не думаю, — ответила Джилл. — Обычно я стараюсь ни в чем не упрекать высокопоставленных лиц. Никогда не была большой любительницей вступать в споры. Но мне все-таки кажется, что я заслуживала лучшего обращения. В своих письмах я была откровенна. Я писала вам о том, что мне хотелось бы сделать, что я надеялась сделать. Вы бы могли, Ваше Преосвященство, прямо и честно ответить, что моё присутствие тут нежелательно.
— Да, мы могли так поступить, — согласился кардинал. — Это действительно было бы более честно по отношению к вам и более порядочно с нашей стороны. Но… мы полагали, что такой ответ вызовет нежелательный интерес, ещё больший интерес к тому, чем мы здесь занимаемся. Отказ принять вас мог означать, что наша работа носит некий секретный характер, — а так оно и есть. Вместо того чтобы отбить у вас охоту лететь сюда, мы таким образом создали бы впечатление, что все, происходящее здесь, ещё более важно и таинственно, чем вы предполагали. Да, мы работаем с минимальной оглаской и крайне заинтересованы в том, чтобы все оставалось так, как есть. Мы трудимся уже десять столетий и за это время добились некоторых результатов, но все же продвинулись не так далеко, как надеялись. Для достижения цели могут понадобиться ещё многие тысячелетия, и, чтобы выполнить намеченное, мы должны трудиться без помех. Мы не хотим, чтобы про нас узнала вся Галактика.
— Ваше Преосвященство, но каждый год к вам прибывает великое множество паломников!
— Это верно. Но это капля в море по сравнению с той оглаской, которая произошла бы, если бы о нас написал журналист с вашей репутацией и квалификацией. Паломники прибывают с разных планет, многие из них — приверженцы тайных культов — и что-то где-то о нас слыхали. Но именно потому, что культы у них тайные, а паломники, исповедующие их, разбросаны по многочисленным планетам и мало кто из них прилетает к нам большими группами с какой-либо одной планеты, можно с уверенностью заявить, что паломничество не носит такого массового характера, как может показаться на первый взгляд. Знания о нас рассеяны, как сами паломники. Мы никого не посвящаем в нашу веру, мы не проповедуем, не осуществляем никакой миссионерской деятельности в Галактике. У нас, собственно, и нет никакого благовестия пока, чтобы его проповедовать. Когда-нибудь настанет время, и мы обретём благовестие, но пока, как я вам сказал, его у нас нет. Однако мы не можем, не имеем права захлопнуть двери перед теми, кто ищет встречи с нами. Мы должны сделать для них все, что можем. Кроме того, честность обязывает меня признаться, что мы рады их пожертвованиям, поскольку нас никто не финансирует…
— Позвольте мне написать о вашей работе, Преосвященный, и вы получите финансирование. У вас появится любая необходимая вам поддержка.
Кардинал сделал отрицательный жест.
— Такая поддержка, — сказал он печально, — обойдётся нам слишком дорого. Нам ещё очень многое предстоит сделать, и мы должны следовать по избранному пути сами, и так, как мы желаем. Вслед за помощью из Галактики на нас неизбежно обрушилось бы давление, а это помешало бы нашей работе. Как бы мы ни преуспели, мы обязаны делать вид, что успехи наши невелики. Любая шумиха, любая реклама сработают против нас. Мы должны быть преданы своей мечте созданию универсальной религии, а на все остальное просто не имеем права тратить время. Огласка уничтожит нашу цель. Вы понимаете?
— Стараюсь понять, Ваше Преосвященство, — ответила Джилл. — Но, право же, неужели для того, чтобы добиться цели, стоит окружать себя такой тайной?
— Мисс Робертс, именно этого мы и добиваемся. Если бы мы не скрывались, нам бы очень мешали. Нашлись бы, наверное, не только такие, кто действовал бы из добрых побуждений, но и те, кто желал бы повредить нам. Даже сейчас…
Об оборвал себя на полуслове и не мигая посмотрел на Джилл.
— Даже сейчас, Преосвященный, — повторила Джилл.
— Попробуйте представить себе, — сказал он, — что даже сейчас мы обладаем кое-чем, что могло бы быть использовано на пользу Галактике, но пока никому ни при каких обстоятельствах не может быть передано, до тех пор, пока мы не убедимся, что знаем об этом абсолютно все. Существуют силы, я в этом абсолютно уверен, которые мечтали бы похитить у нас то, чем мы обладаем, украсть наши знания для своих корыстных целей, в то время как их совершенно не будет интересовать целостная картина познания, к которой мы так стремимся. Мы боимся не за себя — мы боимся за всю Галактику, может быть — за всю Вселенную. Наша структура должна оставаться неприкосновенной. Когда работа будет завершена, мы обретём неделимые, целостные знания, основанные на логике, которую никому не удастся опровергнуть, которая будет очевидна для любого, кто прикоснётся к ней. Это Знание, эту Истину нельзя будет растащить по кусочкам и вынести на продажу с лотка. А опасность подобного разворовывания мы осознавали с самого начала. Все эти годы ощущение опасности не покидало нас. Даже сейчас мы боимся этого, даже сейчас, когда трудимся в строжайшей тайне, мы не без основания подозреваем, что кто-то крадёт знания, отщипывает по кусочку, как мышка отщипывает крошки от большого куска сыра. Мы не знаем, кто это делает, как ему или им это удаётся, не знаем даже, какова цель этого мелкого воровства, но мы уверены, что кто-то этим занимается. Конечно, с этим можно было бы и смириться, но если мы раскроемся для всей Галактики, если вы о нас напишете…
— Вы хотите, чтобы я уехала, — грустно сказала Джилл. — Вы хотите, чтобы я повернулась и ушла…
— Мы старались быть откровенными с вами, — сказал кардинал. — Я попытался все вам объяснить. Убеждая вас, я, вероятно, наговорил много лишнего. Мы вообще могли отказаться от встречи с вами, но мы понимаем, что у вас нет намерений навредить нам, что вы, по всей вероятности, даже не задумывались, какие последствия могут повлечь за собой ваши действия. Мы искренне сожалеем о неприятностях и издержках, которые вы понесли. Нам хотелось, чтобы вы не прилетали сюда, но раз уж так вышло, мы чувствуем себя обязанными оказать вам некоторые любезности. Хотя вам, наверное, кажется, что мы принимаем вас не слишком тепло. Мы надеемся, что вы подумаете о том, что я вам рассказал, мисс Робертс. По всей вероятности, вы остановились в Доме Людей?
— Да, — ответила Джилл.
— Пожалуйста, — сказал кардинал, — не откажитесь быть нашей гостьей. Вам будет предоставлен номер, и вы можете оставаться в Ватикане, сколько захотите. Естественно, мы возместим все расходы, связанные с вашим перелётом сюда. И выплатим что-то вроде командировочных за каждый день вашего пребывания здесь. Окажите нам такую любезность: будьте нашей гостьей, и у вас будет время подумать над тем, что я вам рассказал.
— Ваше приглашение — большая честь для меня, Преосвященный, — сказала Джилл. — Но я не собираюсь так сразу отказываться от задуманного. Уверена, что мы ещё раз встретимся и поговорим.
— Да, мы сможем ещё поговорить. Но думаю, что это ничего не даст. У нас слишком разные взгляды, мисс Робертс.
— Но, может быть, вы могли бы мне рассказать о каких-то аспектах вашей работы, которые можно поведать миру без опаски. Не всю историю, конечно, но…
— Мисс Робертс, у меня к вам другое предложение.
— Другое, Ваше Преосвященство?
— Да. Не хотели бы вы поработать для нас? Мы можем предложить вам неплохое место.
— Место? Я не ищу работу.
— Не торопитесь отказываться, мисс Робертс. Позвольте я кое-что вам объясню. Уже многие годы мы говорим о том, что было бы крайне желательно написать общую, авторизованную историю Ватикана-17, исключительно для внутреннего пользования. В течение столетий мы копили данные, которые должны войти в историю — фиксировали все события с того самого дня, когда высадились на этой планете, писали отчёты о нашей работе, обо всех успехах и неудачах. Все это лежит здесь и ждёт изучения и обобщения, но так уж вышло, что мы сами никогда этим не занимались. С одной стороны, руки не доходили, а с другой — у нас не было человека или робота, кому была бы по плечу такая работа. Но теперь…
— Теперь, Преосвященный, вы думаете, что я могла бы написать для вас вашу тысячелетнюю историю. Детально, подробно, насколько я понимаю. Сколько же это будет страниц рукописи? Как вы себе представляете, сколько времени на это уйдёт? Одна жизнь, две? Сколько вы мне за это заплатите?
— Мы заплатим хорошо, не сомневайтесь, — ответил кардинал. — Больше, гораздо больше, чем вы зарабатываете, порхая по всей Галактике и разыскивая темы для книг и статей. У вас будут оптимальные условия для работы. Любая помощь. Удобное жилище. Торопить вас никто не будет.
— Заманчиво, — сказала Джилл.
— А пока, как минимум, примите наше гостеприимство. Вам покажут свободные комнаты. Выберете те, которые вам больше понравятся. В Дом Людей вам возвращаться нужды нет. Мы можем забрать ваш багаж и перенести сюда.
— Мне нужно подумать, Ваше Преосвященство.
— Прекрасно, вот здесь и подумайте. Наши комнаты гораздо удобнее…
«Боже милостивый, — думала Джилл. — Все данные здесь, все, о чем я мечтала! Все лежит, разложенное по ячейкам памяти, и ждёт своего часа!»
— Вы не ответили, — сказал кардинал.
— Ваше предложение очень мило, — ответила Джилл. — Вашим гостеприимством, я, пожалуй, воспользуюсь. Что же до остального, я должна подумать.
— Думайте, сколько вам угодно. Мы не будем торопить вас с ответом. Об этом можно поговорить позднее. Но позволю себе ещё раз настоятельно напомнить, что ваша помощь очень, очень нам нужна. История должна быть написана. Но для того чтобы написать её, нужен особый талант — человеческий талант, которым здесь, пожалуй, никто похвастаться не может. Здесь, на Харизме, с талантами не густо. Планета слишком далека и примитивна, чтобы привлекать людей. Выйдите на улицу ночью, поглядите на небо, и вы увидите, как мало на нем звёзд, Галактика — не более чем далёкая туманность. Но в этом есть определённые преимущества. Простор для деятельности, новизна. Первозданность, которой не сыщешь на других планетах. И горы. Для наших людей, мисс Робертс, горы — постоянный источник высочайшего наслаждения.
— Не сомневаюсь, Ваше Преосвященство, — ответила Джилл.
Глава 13
— Это, — объяснил Экайер Теннисону, — наш депозитарий. Здесь в виде файлов хранятся индексированные, готовые к просмотру записи и отчёты о работе, проделанной в рамках Поисковой Программы.
Помещение было очень большое. Окна отсутствовали. Бледные потолочные светильники рядами уходили вдаль. Ряды картотечных шкафов тянулись от пола до потолка ровными линиями, насколько хватало глаз.
Теннисон шёл за Экайером вдоль одной из таких линий. Его проводник уверенно двигался вперёд, легко касаясь рукой поверхности шкафов. Теннисон, озираясь по сторонам, плёлся за ним, чувствуя себя крохотной песчинкой среди этих громадин. Ему казалось, что шкафы вот-вот сдвинутся и раздавят его.
Экайер остановился и вытащил один из ящичков. Поискал или сделал вид, что ищет, среди множества маленьких хрустальных кубиков, лежавших в ящике.
— Ага, вот он, — сказал он, взяв один кубик. — Я решил взять наугад.
Он передал кубик Теннисону. Ничего особенного — прозрачный кубический кристалл, сторона которого составляла примерно четыре дюйма. Экайер задвинул ящик на место.
— А теперь, — сказал он, — если не возражаете, я хотел бы показать его вам.
— Показать?
— Да, вы могли бы посмотреть, что тут записано. А записано здесь наблюдение одного из Слушателей — то, что он видел, чувствовал, переживал. То есть вы как будто станете этим Слушателем.
Экайер смотрел на Теннисона в упор.
— Ничего страшного, уверяю вас. Больно не будет. Никакой опасности.
— Вы хотите сказать, что меня можно каким-то образом подсоединить к этому кубику?
Экайер кивнул.
— Это очень просто.
— Но зачем? — спросил Теннисон, недоумевая. — Зачем вам это?
— Затем, что я могу ещё хоть трое суток распространяться о нашей работе, но толком так ничего и не сумею вам объяснить. Но если вы проведёте несколько минут за просмотром кристалла…
— Это мне понятно, — кивнул Теннисон. — Но почему вы предлагаете это мне, человеку совершенно постороннему?
— Пока — постороннему, вы правы. Но мне очень хотелось бы, чтобы вы остались здесь и стали нашим сотрудником. Вы нужны нам, Джейсон. Можете вы это понять?
— Вообще-то я уже решил остаться, — признался Теннисон. — Сидел сегодня на скамейке в вашем прекрасном саду и сам не заметил, как принял решение.
— Ну вот и чудесно, — улыбнулся Экайер. — Вот и замечательно. Но что же вы молчали? Почему сразу не сказали мне?
— Потому что вы меня продолжали соблазнять, — улыбнулся Теннисон, — а мне было интересно наблюдать, как вы это делаете.
— Красиво, нечего сказать, — хмыкнул Экайер. — Но я не в обиде. Не могу вам передать, как я счастлив. Ну так как насчёт кристалла?
— Я немного волнуюсь, но… если вам кажется, что это необходимо, я согласен.
— Думаю, необходимо. Для меня очень важно, да, думаю, и для вас, чтобы вы поняли, чем мы занимаемся.
— Чтобы мне стало понятнее про Рай?
— Да, и не только это. Похоже, вы до сих пор настроены в этом отношении скептически.
— Да. А вы — нет?
— Не знаю, — вздохнул Экайер. — Не уверен. Все внутри меня кричит: «Нет!», и все же…
— Ладно, — сказал Теннисон. — Валяйте, давайте посмотрим ваш кристалл.
— О\'кэй. Прошу сюда.
Он вывел Теннисона из прохода между шкафами и привёл в небольшую комнату, стены которой до потолка были уставлены всевозможным оборудованием.
— Садитесь вот в это кресло, — сказал Экайер. — Не волнуйтесь. Расслабьтесь, ни о чем плохом не думайте.
К креслу был подсоединён странной формы шлем. Теннисон поглядел на него с некоторым недоверием.
— Садитесь, садитесь, Джейсон, — поторопил Экайер. — Я надену на вас шлем, вложу кристалл вот в эту выемку и…
— Ладно, — вздохнул Теннисон. — Придётся поверить вам на слово.
Теннисон осторожно уселся в кресло, Экайер аккуратно опустил шлем ему на голову, немного повозился, получше прилаживая его.
— Все в порядке? — услышал Теннисон его голос.
— Да, только ничего не вижу.
— Пока вы ничего видеть и не должны. Дышится нормально? Не трудно дышать?
— Нет, все нормально.
— Отлично. Начинаем.
Ещё мгновение было темно, потом возник свет призрачный, зеленоватый. Казалось, все пропитано тёплой влагой. Теннисон удивлённо вздохнул, но потом все стало просто и хорошо…
Вода была тёплая, а ил — мягкий. Его животик был до отказа набит пищей. Никакая опасность ему не угрожала. Радостный и довольный жизнью, он зарывался поглубже в нежный, бархатистый ил. Настало мгновение, когда больше зарыться не удавалось, но он старательно шевелил ножками. Когда стало ясно, что дальнейшие старания напрасны, он оставил попытки и почувствовал себя в безопасности; он успокоился. Ему было хорошо. Слой ила над ним — все, что было нужно. Неважно, глубоко ли он зарылся, важно, что он был скрыт от глаз. Теперь ни один хищник не обнаружит его и не съест.
«Хорошо-то как, — думал он. — Двигаться не надо, нельзя двигаться… а то нападут и съедят».
У него было все, что нужно для жизни. Он ел, пока не пресытился, пока пища не утратила своей привлекательности. Ему было тепло, он был в безопасности. Он мог не шевелиться.
«Но все-таки, — думал он, — незадолго до того, как я перестал шевелиться, двигать лапками, была какая-то тревога. Что за тревога?» — спросил себя он.
До сих пор он не задавал себе никаких вопросов! До сих пор для него даже не существовало такого понятия — «вопрос»! Он был, существовал — и все. Его никогда не интересовало, что он такое.
Он беспокойно пошевелился, недовольный тем, что откуда ни возьмись появился этот вопрос и потревожил его покой. Но не это было самое худшее: что-то ещё тревожило его. Ему вдруг показалось, что он — уже и не он вовсе, будто не ему пришёл в голову вопрос, будто он возник не внутри него самого, а исходил откуда-то извне. А откуда? Вокруг ничего не было — только тепло неглубокого моря, нежность придонного ила, сознание того, что никакая страшная тень не висит над ним, что его никто не видит, что его не тронет страшный хищник, питающийся трилобитами…
«Боже мой! — внезапно с ужасом подумал он. Я — трилобит!!!»
После этих слов сгустился непроницаемый мрак, но тут же рассеялся. Теннисон сидел в кресле, а перед ним со шлемом в руках стоял Экайер. Джейсон с силой выдохнул и посмотрел на Экайера.
— Пол, вы сказали, что взяли кристалл наугад. Но это не так.
Экайер улыбнулся.
— Ну, допустим, не наугад. Помните, я рассказывал вам об одном Слушателе?
— Да, о человеке, который был трилобитом. Но это оказалось настолько реально!
— Друг мой, — торжественно сказал Экайер. — Вы можете быть совершенно уверены, что это было не кино. Не развлекательный трюк. Все это время вы были трилобитом.
Глава 14
Вернувшись к себе, Теннисон увидел Джилл, сидевшую в кресле у камина. Теннисон кинулся к ней.
— Джилл, ты здесь? Как хорошо! А я уже волновался за тебя, хотел разыскивать.
— Губерт готовит обед, — сообщила она. — Я сказала ему, что, наверное, останусь обедать. У тебя все в порядке?
Он наклонился, поцеловал её и уселся рядом.
— У меня все прекрасно. А у тебя как дела?
Она поморщилась.
— Не очень. Они не хотят, чтобы я писала о них. Вместо этого мне предлагают работу.
— Ты согласилась?
— Нет. Не уверена, что соглашусь. Я слышала, ты решил остаться. Это правда?
— На время, по крайней мере. Чтобы пересидеть, переждать, совсем неплохое пристанище.
Она указала на одинокую розу, стоявшую в вазе на кофейном столике.
— Где ты раздобыл эту прелесть?
— Садовник подарил. Сегодня утром я тут сад нашёл. Мне бы хотелось тебе его показать.
— Они предложили мне комнаты, — сообщила Джилл. — Сегодня утром я переехала. Через четыре двери от тебя. Робот, который помогал мне перебираться, сказал мне, что ты здесь. У тебя найдётся что-нибудь выпить?
— Наверное, найдётся. Только давай сначала я тебе сад покажу.
— Давай.
— Тебе понравится, вот увидишь!
Когда они вышли в сад, она спросила:
— Ну и чем ты так восторгался? Сад как сад. Что случилось?
— Сад тут ни при чем, — ответил Джейсон. — Просто мне кажется, что у Губерта ушки на макушке. Только скажи или сделай что-нибудь, и это моментально известно всем и каждому. Не могу поручиться, что в саду нас не подслушивают, но все-таки тут безопаснее. А поговорить есть о чем.
— Это у тебя от Гастры осталось, — сказала Джилл — Плащ и шпага.
Он пожал плечами.
— Может, ты и права.
— Итак, ты воспользовался шансом остаться здесь. Ну что ж, ничего дурного я в этом не вижу.
— Дурного, может быть, ничего и нет, — согласился он. — Но странно. Все очень странно. Тут есть одна женщина… та самая, которую меня позвали лечить. Она утверждает, что нашла Рай.
— Рай?
— Вот именно. Рай. Понимаешь, у них тут целая программа. Люди мысленно перемещаются в другие места и добывают данные, которые затем вводятся в Папу. Хотя… мне кажется, что это делается не только для того, чтобы загружать информацию в Папу. Судя по тому, что мне вчера ночью рассказал Экайер, между Ватиканом и теми, кто занят Поисковой Программой, существуют кое-какие расхождения во взглядах.
— Рай… — нахмурилась Джилл. — То есть самый настоящий Рай, библейский? С золотыми лестницами, трубящими трубами и парящими ангелами?
— Что-то в этом роде.
— Но, Джейсон, это невозможно!
— Наверное, невозможно, но Мэри думает, что нашла его. Экайер в это почти верит.
— Значит, твой Экайер глуп.
— Нет, он не глуп, — возразил Теннисон. — Джилл, скажи, они тебе угрожали?
— Угрожали?
— Да, угрожали или нет? Экайер мне довольно прозрачно намекнул, что мне могут не позволить покинуть планету.
— Нет. Мне никто ничего такого не говорил. Я говорила с кардиналом, представляешь? Лиловая мантия, алая митра. Одна свечка на весь кабинет очень торжественно! Погоди, постой-ка… Так ты поэтому остаёшься? Потому что они пригрозили, что не дадут тебе улететь?