Хендрик сделал глубокий вдох и наклонился вперед. Он услышал, как открывается дверь. Шаги… Наверное, пришел техперсонал. На самом деле весь «техперсонал» состоял из одной женщины азиатского происхождения, которая каждый день приходила мыть полы. Он встал, прошел в кафетерий и застал там уборщицу, которая стояла к нему спиной, наклонившись, и выжимала швабру, и вода стекала в полное ведро.

– Добрый вечер, – спокойно поздоровался он и потянулся за своей кофейной чашкой на верхнюю полку шкафа.

Уборщица ответила на ломаном исландском, не решаясь смотреть ему в глаза. Робкая, маленькая – они в основном такие и бывают. Как будто чувствуют, кто здесь хозяин. Он улыбнулся про себя и стал ждать, пока кофемашина завершит свою работу. Он рассеянно посмотрел на уборщицу, продолжавшую мыть пол. Затем сел и стал спокойно пить кофе.

Он определенно нашел свою нишу в жизни. А вернее сказать, он уже родился в правильной нише. То, что он вырос в малолюдном провинциальном сообществе, в его случае оказалось полезным. Там он всех знал, был на хорошем счету. В том городке население составляло всего семь тысяч человек, а в его юности и того меньше. Даже если он просто шел в магазин – он здоровался с доброй половиной прохожих. Порой он задумывался, что было бы, если бы он решил поехать куда-нибудь, отправился попытать счастья в другом месте. Чаще всего он приходил к одному и тому же выводу: что нигде бы так хорошо не устроился, как там. В школе все хотели с ним дружить, ему хорошо давались и учеба, и спорт. Он был способным футболистом, но дальше не продвинулся. Впрочем, его и не интересовала карьера на этом поприще. Он ценил товарищей по футбольной команде, но не был готов взять на себя обязательства, связанные с прохождением в первый ряд. Он и представить себе не мог, как он бросит приятелей в родных краях. Акранес был его городом. Здесь его любили и высоко ценили. Таково было преимущество жизни в маленьком городке: тем, у кого репутация была хорошая, от этого была ощутимая польза. А другим приходилось туго.

Он выцедил из кофейной чашки последние капли и встал. Вся его жизнь до этих самых пор была почти совершенством. Школьные годы увлекательны и безоблачны. С Аусой он познакомился, лишь когда ему было около тридцати: в те годы это считалось поздно. Она была на несколько лет моложе него. В юности она была красивой и нежной. Она позволяла ему быть хозяином в доме. Сейчас такие женщины редкость.

И все было бы полностью идеально, если б не эта девчонка. Она всюду следовала за ним черной тенью. Каждый раз, стоило ему только подумать о ней, как у него иссякал весь запал – только никому он не давал это заметить. Внешне он был сильным. Властным. Но когда смеркалось, мрак обосновывался в его душе – и тогда как будто все становилось неважным.

* * *

Эльма ехала вдоль пристани – там же, где несколько дней назад гуляла. Мелкие суденышки, которые тогда мерно покачивались, теперь неистово плясали на бурных волнах. Она повернула направо, проехала мимо белого здания рыборазделочного комбината, а затем свернула с проезжей дороги на проселочную колею. Часть пути освещали уличные фонари, но последний участок пути она проехала в темноте, озаряемой лишь светом фар. Брейдин – «Ширь» – была крайней западной частью Акранеса и вытягивалась в самое море, а на ее оконечности, на берегу среди утесов стоял старый маяк.

Эльма проехала как можно дальше, насколько это было возможно, припарковала машину там, где уже стояло несколько полицейских автомобилей вкупе со «скорой помощью», большим внедорожником и черным БМВ со включенным двигателем. Через площадку у нового маяка была натянута поперек желтая пластиковая лента со значком полиции. А вдали она увидела, что на крайних утесах, недалеко от старого маяка, уже вовсю трудится технический отдел.

Она расстегнула пальто и подняла взгляд на новый маяк, возвышавшийся во всем своем блеске возле парковки. По сравнению с ним старый маяк выглядел обветшавшим и потрепанным. И вообще каким-то мрачным. Эльма ощутила, как по спине проходит знакомая дрожь. Она сотни раз поднималась туда: и с родителями в детстве, а потом с подругами, которые пытались нарочно пробудить друг в друге страх. Было что-то зловещее в этом старом маяке, который прежде играл важную роль, а сейчас стоял безо всякой пользы.

Сайвар вышел ей навстречу, заметив, что она приехала. Его черный пуховик был застегнут до самой шеи, теплая шапка скрывала темные волосы.

– Технический отдел проводит исследование местности, – сказал он, шмыгнув носом. Ему приходилось говорить необычайно громко, потому что голоса заглушал ветер.

– А давно они приехали? – спросила Эльма. Она постаралась поскорее примчаться на мыс с встревоженной матерью на соседнем сиденье машины. Та то и дело вцеплялась в руку Эльмы и хватала ртом воздух.

– Нет, они пока только расставляются, – ответил Сайвар. – Их тоже пришлось вызвать из города.

– Что-нибудь известно?

– Это женщина. По-видимому, лет тридцати-сорока. Те, кто прибыл на вызов, сразу заметили на трупе следы насилия, и из-за этого вызвали весь состав. А больше я не знаю. – Он кивнул в сторону БМВ. – Тело нашли вот они. Я попросил их задержаться, чтобы мы могли с ними поговорить, но заниматься этим одному мне не хотелось. Хёрд на выходных был на даче в долине Скоррадаль и тоже приехал буквально только что.

Сайвар подошел к машине, наклонился к стеклу и легонько постучал. Дверца открылась, и оттуда вышел долговязый паренек. У него были темные волосы, небрежно зачесанные набок. Одет он был в джинсы, зауженные и рваные, и в широкую светло-серую толстовку. Капюшон он натянул на голову. Поверх толстовки на нем была черная кожанка, в которой он глубоко прятал руки. Девушка тихо сидела в машине.

– Твоя подруга не хочет выйти и тоже побеседовать с нами? – поинтересовался Сайвар.

– Ей холодно, – ответил парень. – Она, не переставая, дрожит с тех пор, как…

Сайвар наклонился и снова легонько постучал в стекло. Девушка сидела, смотря прямо перед собой, но услышав стук, она как будто вышла из транса. Она подняла глаза и, немного помешкав, открыла дверь и вышла. Она была в тоненькой курточке и большом шарфе, в который прятала лицо. Длинные светлые волосы ниспадали на спину, и она крепко обхватывала себя руками в безнадежных попытках сохранить тепло.

– Надо бы вам поторапливаться, пока ее не смоет морем, – сказал парень, хотя его и не просили, и указал в сторону старого маяка. Сайвар проигнорировал этот совет, открыл заднюю дверь полицейской машины и жестом велел молодой паре сесть туда.

– Что вы там делали? – спросила Эльма, усевшись на пассажирское сиденье спереди. Она повернулась к ним и стала их рассматривать.

Парень смотрел в пол перед собой, но заговорив, поднял забегавшие глаза:

– Мы? Да просто смотрели. Ну, маяк смотрели.

– Вы были одни? – спросил Сайвар.

Парень кивнул и посмотрел на девушку. Она молчала и шмыгала носом.

– То есть вы не заметили никаких признаков присутствия других людей: ни машин, ничего?

– Нет, ничего. – Рейнир решительно мотнул головой.

– А мне все-таки показалось, будто я что-то услышала, – быстро вставила Артна. – Поэтому я поднялась на самый верх. И тогда я… я ее увидела.

Сайвар и Эльма переглянулись:

– А какой звук ты услышала? – спросил Сайвар.

– Такой как бы стук. Как будто на маяке кто-то был. Только там никого не было, – ответила она, и как будто уже одна эта мысль вселяла в нее дрожь.

Владимир Набоков

– Да, мы ее увидели, только когда поднялись на самый верх. То есть я ничего не увидел, а вот Артне показалось, она видит что-то, – сказал Рейнир.

ЛАНС

– Что ты заметила? – Эльма обратилась к Артне. – Тут же темно и видимость плохая. Труп хорошо был заметен с маяка?

– Я увидела только волосы. Мне показалось, что они двигаются, но, наверное, это они просто на волнах качались. – Ее голос был таким тихим, что Эльме пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать его за шумом ветра, бившего в стекла машины. – Мне показалось, что это животное. Шкура животного.

1

– И что вы сделали? – спросил Сайвар.

Имя планеты (если она его уже получила) значения не имеет. При самом великом противостоянии ее может отделять от Земли столько же миль, сколько прошло лет от прошлой пятницы до воздвижения Гималаев, — в миллион раз больше среднего возраста читателя. В телескопическом поле чьей-то фантазии, сквозь призму чьих-либо слез какие угодно ее отличия поразили б не больше особенностей, присущих реальным планетам. Розовый шар, мрамористый от сумрачных пятен, одно из бесчисленных тел, прилежно кружащих в бесконечном и беспричинном величии жидкого космоса.

– Я решила посмотреть, могу ли я, ну, помочь там или что, – ответила Артна. Она, судя по всему, не собиралась больше ничего говорить, и тогда продолжил Рейнир. – Нам не надо было далеко ходить, чтобы понять, что никакое это не животное.

Положим, что maria (отнюдь не моря) на моей планете, как равно и lacus (отнюдь не озера), тоже обрели имена; и может быть, иные из них не так унылы, как у садовых роз, другие же бессмысленнее фамилий их нарицателей (ибо, обратимся к реальности, астроном по фамилии Землесветов — диво не меньшее, чем энтомолог Гусеницын); но большей частью их имена до того архаичны, что выспренним и темным очарованием могли бы поспорить с прозваниями земель из рыцарских романов.

– Вы что-нибудь трогали на тех утесах? – спросил Сайвар.

– Нет, мы поспешили поскорее убраться оттуда и позвонили в полицию. Такие вещи ведь трогать не хочется, – ответил парень и наморщил нос.

Точно так, как наш Сосновый Дол, там, внизу, мало чем способен похвастать, кроме обувного заводика по одну сторону шоссе и ржавого ада автомобильного кладбища по другую, точно так и все эти Аркадии, Икарии и Зефирии с планетарных карт вполне могут оказаться мертвыми пустырями, лишенными и молочая, украшения наших свалок. Селенографы это вам подтвердят, ну да у них и линзы получше наших. В данном случае, чем сильнее увеличение, тем более крапчатой выглядит поверхность планеты, как если б ныряльщик смотрел на нее сквозь полупрозрачную воду. А если кое-какие соединенные оспины вдруг отзовутся узором линий и лунок с доски для китайских шашек, будем считать их геометрической галлюцинацией.

Девушка молчала и сосредоточенно колупала пальцем обивку сиденья. Сайвар посмотрел на Эльму, затем записал телефонные номера парочки и велел им идти домой отогреваться.

Эльма проводила их уезжающую машину взглядом:

Я не только отказываю слишком определенной планете в какой-либо роли в моем рассказе — роли, какую играет в нем любая из точек (я его вижу как род звездной карты), — я также отказываюсь иметь какое угодно дело с техническими пророчествами из тех, что изрекают ученые — по уверениям репортеров. Этот ракетный рэкет не для меня. Не для меня обещанные Земле маленькие искусственные спутники, взлетные полосы звездных колоссов («пространщиков») — одна, две, три, четыре, а там и тысячи летающих крепостей с припасами и камбузами, воздвигнутых народами Земли в остервенении соревновательной гонки, поддельной гравитации и свирепо хлопающих флагов.

– Не стоило бы подержать их подольше, на случай если они как-то замешаны в этом деле? Или это маловероятно?

Вот еще в чем я решительно не вижу проку, так это в возне со специальной оснасткой — герметическими скафандрами, кислородными аппаратами — всем этим скарбом. Подобно старому мистеру Боке, с которым мы вот-вот познакомимся, я с недюжинной изощренностью увиливаю от этих практических материй (так или иначе обреченных иметь нелепо непрактический вид в глазах будущих космических путешественников, таких как единственный сын старика Боке), поскольку чувства, пробуждаемые во мне разного рода приспособлениями, простираются от унылого недоверия до нездоровой дрожи. Лишь героическим усилием воли я заставляю себя выкрутить умершую необъяснимой смертью лампочку и ввернуть другую, которая с мерзкой внезапностью драконьего яйца, выношенного в ладони, вспыхивает мне прямо в лицо.

– Та женщина наполовину погрузилась в воду, – ответил Сайвар. – А на них обоих одежда совершенно сухая. Не думаю, что пока есть какие-то причины задерживать их дольше.

Эльма кивнула.

И наконец, я вполне презираю и отвергаю так называемую «научную фантастику». Я заглянул в нее и нашел, что она так же скучна, как детективные журналы, — то же унылое письмо, беспросветные диалоги и обилие безликого юмора. Клише, разумеется, подгримированы, но в сущности, они одинаковы во всяком дешевом чтиве, где бы ни разворачивался сюжет — в космосе или в гостиной. Они подобны тем «печеньям-ассорти», отличающимся только формой и цветом, какими лукавые фабрикаторы завлекают глотающего слюну потребителя в безумный павловский мир, где вариации простых зрительных возбудителей без особых затрат изменяют и постепенно заменяют собою вкус, отправляя его следом за талантом и истиной.

– Тело на самой дальней оконечности мыса, и, чтобы туда подобраться, придется карабкаться, – сказал Сайвар. Эльма последовала за ним. Она едва не потеряла равновесие на скользких камнях и непроизвольно ухватилась за Сайвара.

Когда она подошла ближе, то заметила, что Хёрд стоит чуть поодаль, засунув руки глубоко в карманы, и следит за работой технического отдела. Они все были одеты в голубые защитные комбинезоны. А один держал светодиодный фонарь и освещал место. При обычных обстоятельствах фонарь можно было бы укрепить на треноге, но Эльма сомневалась, что на неровной поверхности это возможно. А еще тогда фонарь за считаные секунды снесло бы ветром.

И потому ухмыляются славные малые, глумливо щерятся негодяи и чешут на сленге обладатели честных сердец. Галактические калифы, астрономические сатрапы — все они лишь подобия бойких рыжих трудяг с самой что ни на есть земной работенкой, чьи улыбчивые морщины иллюстрируют человеческое содержание рассказиков из валяющихся по парикмахерским захватанных журнальчиков. Завоеватели Спики или Денеба, знаменитые сыщики с Девы носят фамилии, начинающиеся на Мак, бесстрастные ученые — непременные Штейны, впрочем, иные из них разделяют с девицами из соседней супергалактики такие абстрактные ярлыки, как Биола или Вэла. Обитатели чуждых планет, «разумные» существа гуманоидной либо мифической выделки, обладают одной примечательной общей чертой: интимное их устройство не описывается никогда. Из высокой приверженности правилам хорошего двуногого тона кентавры не просто носят набедренные повязки, — они их носят на передних ногах.

Труп лежал в самом низу у утесов, застряв между двух камней. Техотдел не предпринял никаких попыток укрыть его пластиком или полотнищем, ведь он был почти не виден, кроме как с самого края утеса. Эльма не увидела лица, но волосы женщины были распущены и тихо покачивались на волнах. Она была в черном пальто, а ноги были в воде. Эльма так сосредоточилась на разглядывании трупа, что вздрогнула, когда на плечо ей легла рука.

– Прости, не хотел тебя пугать, – сказал Хёрд. – Не нравится мне, как это выглядит. Судя по всему, нам предстоит ужасно много работы, – добавил он.

Пожалуй, этим процесс исключения можно и завершить, — разве что кто-то захочет обсудить проблему времени? И в этом случае я, ради того, чтобы сосредоточиться на фигуре молодого Эмери Л. Боке, моего более или менее отдаленного потомка, которому предстоит участие в первой межпланетной экспедиции (что, в сущности говоря, и является единственным скромным допущением моей истории), с радостью передаю право замены претенциозной двойкой или тройкой честной единицы нашего «тысяча девятьсот…» в умелые лапы «Старзана» или иного героя комиксов и атомиксов. Пусть будет 2145 после РХ[1] г.н. э. или 200-й после РА[2] — мне дела нет. Я ни на чьи законные права посягать не намерен. Исполнение у нас чисто любительское — сборный реквизит, минимум декораций и останки издохшего дикобраза в углу старой риги. Мы все здесь друзья — Брауны, Бэнсоны, Вайты и Вильсоны, — и вышедший покурить слышит сверчков и собаку с далекой фермы (полает-полает и ждет, и слушает то, чего мы услышать не можем). Летнее небо в беспорядочных звездах. Эмери Ланселот Боке, двадцати одного года, знает о них неизмеримо больше, чем я, пятидесятилетний, испуганный.

– Есть подозрение, что произошло что-то криминальное? – спросила Эльма, пытаясь не обращать внимания на холод. От тонкого пальто проку было мало, а волосы трепетали на ветру, как она ни пыталась прижимать их. Она с завистью смотрела на меховую шапку Хёрда, плотно прижимавшую его волосы.

2

– Похоже, что да, – ответил Хёрд. – Если, конечно, она сама так сильно не побилась, сорвавшись с обрыва.

Ланс высок, худощав, у него мощные сухожилия, зеленоватые вены на загорелых предплечьях и шрам на лбу. Когда он ничем не занят, когда неловко сидит, как сидит сейчас, наклонясь, на краешке низкого кресла, ссутулясь и упираясь локтями в большие колени, он привычно сжимает и разжимает красивые руки, — жест, который я для него позаимствовал у одного его пращура. Выражение серьезности, неуютной сосредоточенности (мышление вообще неуютно, у молодых в особенности) — вот обычное его выражение; впрочем, в настоящую минуту это скорее маска, скрывающая яростную потребность стряхнуть затянувшееся напряжение. Как правило, улыбается он нечасто, да к тому же «улыбка» — слишком гладкое слово для живого и резкого искажения черт, от которого сейчас вдруг освещаются его рот и глаза, чуть приподымаются плечи, сжавшись, застывают подвижные руки и нога легко ударяет в пол. В комнате с ним родители и случайный гость, докучливый дурень, не сознающий, что происходит в печальном доме, — ибо трудную минуту переживает дом в канун баснословного отбытия.

Труп перевернули, и их глазам предстало раздувшееся лицо. Глаза были закрыты, кожа светлая – если не считать голубоватых пятен на лице и шее. Эльма перевидала достаточно мертвых тел, чтобы знать, что пятна на лице женщины – это трупные пятна, а значит, она уже некоторое время пролежала мертвой. Один сотрудник техотдела откинул с лица женщины темную прядь, и на ее шее стали видны хорошо заметные следы.

Проходит час. Наконец, гость подбирает с ковра цилиндр и уходит. Ланс остается с родителями наедине, но от этого напряжение лишь возрастает. Мистера Боке я вижу довольно отчетливо. Но как глубоко ни погружаюсь я в мой трудный транс, мне не удается представить миссис Боке хотя бы с какой-то ясностью. Я понимаю, что она сохраняет веселость — пустяковые речи, быстрый трепет ресниц — не столько для сына, сколько для мужа, для его стареющего сердца, и старый Боке слишком хорошо это знает, ему приходится к собственной страшной тревоге сносить еще и ее натужную беззаботность, и последняя раздражает его сильнее, чем раздражала бы полная и безоговорочная прострация. Все-таки неприятно, что я не могу различить ее черт. Мне только и удалось уловить тающий отблеск света в дымчатых волосах, да и тут я подозреваю вкрадчивое влияние заурядной художественности нынешней фотографии насколько все-таки легче было писателю в прежние дни, когда воображение не обрамляли бесчисленные видовые пособия, и колонист, глядящий на первый в его жизни гигантский кактус или первую снеговую вершину, не обязательно приводил на ум рекламное объявление производителя автомобильных покрышек.

– Непохоже, чтобы она сама сорвалась, – тихонько проговорила Эльма.

– Судя по состоянию тела, вряд ли она долго пробыла в воде, – сказал Хёрд. – В этих местах рачки-бокоплавы жутко прожорливые.

Что касается мистера Боке, то я, как выясняется, манипулирую чертами старого профессора истории, блестящего медиевиста, чьи белые баки, розовая плешь и черный костюм хорошо известны в одном солнечном кампусе далеко на юге, впрочем, единственное, что он привнес в эту историю (оставляя в стороне легкое сходство с моим давно покойным двоюродным дедом) — это свою допотопную внешность. Вообще говоря, если быть совсем уже честным с собой, нет ничего необычного в попытке придать повадкам и одеждам отдаленного дня (которому выпало попасть в будущее) оттенок старомодности, что-то такое плохо отглаженное, запущенное, запыленное, поскольку слова «допотопный», «не нашего времени» и подобные им в конечном счете одни только и способны выразить и отразить ту странность, которой никакие исследования предугадать не могут. Будущее — это всего лишь прошлое, видимое с другого конца.

– Интересно, есть ли здесь какие-нибудь следы преступления? – Эльма окинула взглядом мокрые скалы вокруг.

В этой обветшалой комнате, в желтоватом свете лампы, Ланс произносит последние слова. Недавно он вывез из Анд, из глухого угла, где взбирался на какой-то еще безымянный пик, двух молодых шиншилл, пепельно-серых, ужасно пушистых грызунов величиною с кролика (Hystricomorpha — «дожделюбивые»), с длинными усиками, округлыми гузнами и с ушами, похожими на лепестки. Он держит их в доме, в загончике из металлической сетки, и кормит каштанами, пареным рисом, изюмом и — в виде особого лакомства — фиалками или астрами. Он надеется, что осенью они принесут потомство. Теперь он повторяет для матери несколько важных наставлений — следить, чтобы корм у малышей был свеж, а загончик чист, и никогда не забывать о вечернем купании в пыли — в смеси мелкого песка с толченым мелом, по которой они кувыркаются и скачут с особой охотой. Пока тянется эта беседа, мистер Боке раскуривает и снова раскуривает, и в конце концов откладывает трубку. Время от времени, старик, с поддельным выражением благодушной рассеянности, производит кое-какие перемещенья и звуки, которые никого не обманывают; он прочищает горло, плетется, сложив за спиною руки, к окну или, не раскрывая рта, принимается мурлыкать что-то немелодичное и, видимо, увлекаемый этим носовым моторчиком, удаляется из гостиной. Но едва он сходит со сцены, как рушится, жутко его сотрясая, продуманная постройка тонкого, замысловатого притворства. В спальне или в ванной он останавливается, словно бы для того, чтобы в жалком одиночестве глотнуть из какой-то припрятанной фляжки, и опять ковыляет назад, пьяный от горя.

– Здесь было бы непросто что-нибудь найти. Я опасаюсь, что такое местоположение отнюдь не облегчает нашему техотделу работу, – сказал Хёрд.

Когда он тихо возвращается на сцену, застегивая сюртук и вновь принимаясь мурлыкать, там все остается по-прежнему. Счет теперь идет на минуты. Перед уходом Ланс навещает загончик и оставляет Шина и Шиллу, сидящими на корточках, держа в лапках по цветку. Единственное, что я еще знаю об этих последних минутах, — это что фразы вроде «Ты точно взял шелковую рубашку, ее вчера вернули из прачечной?» или «А где лежат новые шлепанцы ты помнишь?» — исключаются совершенно. Что бы ни брал с собою Ланс, все уже сложено в таинственном, неизъяснимом и совершенно жутком месте, из которого он отбудет при нулевом отсчете времени; ни в чем из нужного нам он не нуждается; налегке, не покрыв головы, он выходит из дому с небрежной легкостью человека, идущего к киоску с газетами — или к славе, ждущей на эшафоте.

– Надо поскорее перенести тело. – Один сотрудник техотдела поднялся к ним, когда они уже некоторое время простояли там, наблюдая за работой. – Смысла нет пытаться получше рассмотреть его здесь, его надо оттуда убрать, пока прилив не начался.

Несколько человек уже держали наготове мешок для трупов и помогали друг другу осторожно положить тело в него. Потом они с трудом понесли мешок по скользким скалам к машине «скорой помощи». Хёрд, Эльма и Сайвар последовали за ними. Светодиодный фонарь передвинули, и среди утесов вдруг воцарился кромешный мрак.

3

– Вы можете на данном этапе сказать что-нибудь еще? – спросил Хёрд одного сотрудника техотдела, пока они осторожно пробирались к парковке.

Земной простор предпочитает прятать. Самое большее, чем делится он со взглядом — это панорамический вид. Горизонт смыкается за уменьшающимся пешеходом, как опускная дверь в замедленной съемке. Для тех, кто остался, город, лежащий от них на расстоянии дневного пути, незрим, при том, что они свободно видят, скажем, лунный амфитеатр и тень, отброшенную его круглой короной. Фокусник, показывающий небесную твердь, работает подвернув рукава, на глазах у маленьких зрителей. Планеты могут скрываться из виду (так затемняет предметы расплывчатое скругление скулы), но они возвращаются, стоит Земле обернуться. Ланс улетел, и уязвимость его молодого тела растет в прямом отношении к пространству, которое он покрывает. Старики Боке смотрят с балкона на бесконечно опасное ночное небо и жгуче завидуют доле рыбацких жен.

– Я бы предположил, что она пролежала там недолго, вероятно, какую-то часть этого времени ее скрывали от глаз морская вода и камни. Из-за холода тело быстро окоченело, а окоченение сохраняется долго, поэтому я бы сказал: где-то сутки. На лице и шее у нее трупные пятна, и их расположение показывает, что она все время лежала лицом вниз. Мне кажется, ее не уносило в море дальше того места, где ее нашли. Надо будет попросить судмедэксперта установить причину смерти, – но этот след на шее ясно говорит, что она уже была мертва до того, как оказалась в море. Во всяком случае, причиной было не утопление.

Если источники Боке достоверны, «Lanceloz del Lac», сиречь «Ланселот Озерный», впервые встречается в «Roman de la charrete»[3], двенадцатый век, стих 3676-й. Ланс, Ланселин, Ланселотик — прошелестевшие над люлькой ласкательные имена, соленые, влажные звезды. Юные рыцари учатся, подрастая, игре на лире, соколиной и прочей ловитве; Гибельный Лес, Башня Слез, Альдебаран, Бетельгейзе — гром боевых сарацинских кличей. Великолепные подвиги, великолепные воины, сверкающие в страшных созвездиях над балконом Боке: сэр Перикард, Черный рыцарь, и сэр Перимон, Красный рыцарь, и сэр Пертолип, Зеленый рыцарь, и сэр Персиант, Индиговый рыцарь, и грубоватый старик сэр Груммор Грумморсум, вполголоса изрыгающий северные богохульства. Полевой бинокль никуда не годится, карта смялась, размокла и «Да держи ты фонарь как следует» — это к миссис Боке.

– А еще следы на ее теле были? – спросила Эльма.

Вздохни поглубже. Вглядись еще раз.

– Левая нога сломана – это сто процентов. К тому же на голове справа порез: это указывает либо на то, что она упала, либо на то, что ее ударили по голове – на данный момент сложно сказать, что это именно или что послужило окончательной причиной смерти, – ответил сотрудник.

– А документы при ней были? – поинтересовался Хёрд.

Ланселот улетел; надежда повидать его в этой жизни сравнима разве с надеждой свидеться в вечности. Ланселота изгнали из страны L\'Eau Grise[4] (как мы могли бы назвать Великие Озера), ныне он скачет в пыли ночного неба почти с такою же быстротой, с какой наша вселенная (с балконом и черным, как смоль, садом в оптических пятнах) мчится к Лире короля Артура, туда, где пылает и манит Вега, — одно из немногих небесных тел, которые можно определить с помощью этой чертовой карты. Головы Боке кружит звездный туман — серый дым благовоний, безумие, дурнота бесконечности. Но им не по силам оторваться от ночного кошмара космоса, не по силам вернуться в светлую спальню, угол которой виден сквозь стеклянную дверь. И, наконец, как крохотный костер, занимается их Планета.

– Нет, мы не нашли ничего, что давало бы понять, кто она такая, – сказал сотрудник. – И в утесах мы ничего примечательного не нашли – но тут еще вопрос, какого размера территорию осматривать. Совершенно ясно, что многое указывает на то, что смерть наступила не в результате естественных причин, а значит, нам надо огородить еще большую территорию.

Они остановились перед новым маяком, и сотрудник окинул местность взглядом. Судя по его выражению лица, он не очень горел желанием браться за предстоящую ему работу.

Там, направо, Мост Меча, ведущий к Миру Иному («dont nus estranges ne retorne»[5]). Ланселот ползет по нему в великой муке, в несказанных страданиях. «Ты не должен входить в теснину, что зовется Тесниной Опасностей». Но другой чародей велит: «Ты должен. Да наберись чувства юмора, оно тебя вывезет из передряг». Отважным старым Боке кажется, будто они разглядели Ланса взбирающимся на кошках по стеклянной скале небес или беззвучно бьющим тропу в рыхлых снегах туманности. Волопас, где-то между лагерем X и лагерем XI, гигантский глетчер, каменистые осыпи и ледопады. Мы вглядываемся в змеевидный маршрут восхождения, кажется, мы различили худощавого Ланса между нескольких обвязанных веревками силуэтов. Упал! Кто это был, он или Денни (молодой биолог, лучший друг Ланса)? Ожидая в темной долине у подножья отвесного неба, мы вспоминаем (миссис Боке яснее, чем муж) те особые имена трещин и ледяных готических построек, которые Ланс в альпийской юности (сейчас он старше несколькими световыми годами) произносил с таким профессиональным пылом: сераки и шрунды, глухие удары лавин; французское эхо и германская ворожба, запанибрата бражничающие, как в средневековых романах.

– Мы здесь еще ненадолго останемся, – добавил он, вытирая лоб голубым рукавом. – Я вызову еще людей с участка на Винландслейд, без этого не обойтись.

– А это могла быть туристка? – спросила Эльма, наблюдая, как сотрудники техотдела сели в одну машину, припаркованную неподалеку. – Поскольку вам она оказалась незнакома.

Да вот же он! Пересекает распадок между двух звезд, затем очень медленно пытается траверсом пройти стену с таким уклоном и столь неуловимыми зацепками, что при одном воспоминании о шарящих пальцах и скребущих ботинках изнутри поднимается тошнота акрофобии. И сквозь потоки слез старики Боке смотрят, как Ланс отдыхает на скальном карнизе, и снова ползет вверх, и наконец, в пугающей безопасности стоит с ледорубом и рюкзаком на пике из пиков, и свет окаймляет его острый профиль.

– Может быть… – Сайвар задумчиво посмотрел вокруг. – И все же мне кажется маловероятным, что это туристка-иностранка, – сам не знаю, почему. Не могу ручаться. Но не похожа она на иностранную туристку.

– Наверняка утверждать, видимо, невозможно, но она точно не из Акранеса. Иначе я бы ее узнал, – сказал Хёрд.

Или он уже направляется вниз? Я думаю так:, что вестей от экспедиции не приходит, и старики Боке продолжают свои трогательные бдения. Пока они ждут возвращения сына, каждая тропа, которой он спускается, кажется им сбегающей в бездну их отчаяния. Но может быть он проскочил те нависшие над пучиной сырые, отвесные плиты, одолел свес и теперь блаженно скользит по крутым небесным снегам?

Все посмотрели наверх, когда порыв ветра взвихрил волны и дождевые капли стали крупнее и многочисленнее.

И однако, поскольку звонок у дверей Боке не звонит в миг логической кульминации воображаемой вереницы шагов (с каким терпением не замедляем мы их, пока в нашем сознании они подходят все ближе), нам приходится отбрасывать сына назад и заставлять его начинать восхождение заново, а потом отводить его еще дальше, так что он опять попадает в базовый лагерь (там палатки, открытые ретирады, и попрошайки-дети с грязными босыми ногами) много спустя после того, как в нашем воображении он наклонился, проходя под тюльпанным деревом, чтобы подняться лужайкой к двери и к дверному звонку. Словно утомленный множеством появлений в сознании родителей, Ланс теперь устало бороздит грязные лужи, лезет по скату горы посреди ландшафта, измученного далекой войной, оскальзываясь и запинаясь о мертвые травы откоса. Осталось немного скучной скальной работы, а там и вершина. Гряда взята. У нас большие потери. Как о них извещают? Телеграммой? Заказным письмом? И кто приводит приговор в исполнение — особый посланник или обыкновенный бредущий нога за ногу красноносый почтмейстер, всегда немного на взводе (у него свои неприятности)? Распишитесь вот здесь. Большой палец. Маленький крестик. Карандаш слабоват. Тускло-лиловая древесина. Карандаш верните. Неразборчивый росчерк покачнувшегося несчастья.

– По-моему, скоро ливень хлынет. Наверное, мы здесь больше ничего делать не будем, давай пойдем в машину, пока ветер не стал еще сильнее. – Хёрд огляделся по сторонам. Техотдел все еще обследовал местность, и Эльма видела, что кое-кто работает и в старом маяке. «Скорая помощь» тронулась с места, и они проводили ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Эльма уже давно оставила все попытки прижать волосы, чтобы не разлетались, а ее пальто насквозь промокло.

Впрочем, никто не пришел. Минул месяц. Шин и Шилла чувствовали себя превосходно и, похоже, очень привязались друг к дружке — спали вместе в ящике, свернувшись в пушистый шар. После многих попыток Ланс обнаружил звук, определенно приятный шиншиллам, — нужно выпучить губы и быстро испустить подряд несколько мягких и влажных посвистов, — словно через соломинку тянешь со дна последние капли питья. Но родители не умели его издавать, — тон ли был неверен или что-то еще. И такая нестерпимая тишь стояла в комнате Ланса с потрепанными книгами на разнокалиберных белых полках, со старыми теннисными туфлями и относительно новой ракетой в бессмысленно оберегающем ее станке, с пенни на дне одежного шкапа, — все радужно расплывается, но ты подтягиваешь винт, вновь добиваясь резкости. И Боке возвращаются на балкон. Достиг ли он своей цели, и если достиг, — видит ли нас?

– Встретимся в управлении, – крикнул им Хёрд, садясь в большой внедорожник. Эльма села в родительскую машину, которую ей дали на время, и включила зажигание. Она потерла руки и включила печку на полную. По ее лицу струилась влага, а порывы ветра сотрясали машину. Сиденье вскоре нагрелось, но Эльма ощутила, что из тела холод уйдет не скоро. Был уже десятый час. Темнота была черной. Она смотрела вдаль, на утесы, где стоял старый маяк. Место, где обнаружили женщину, уже скрылось под водами прилива, и косматые волны смывали все, что не было закреплено.

4



Классический по-смертный упирает локти в украшенную цветами закраину, чтобы рассмотреть свою землю, свою игрушку, волчок, в медленном показе кружащий посреди модельной небесной тверди, каждый штрих на нем так весел и ясен — красочные океаны, молящаяся женщина Балтики, мгновенный снимок грациозных Америк, пойманных в миг цирковой игры на свободной трапеции, и Австралия — будто малютка-Африка, лежащая на боку. Среди моих ровесников есть, наверное, люди, наполовину верящие, что души их с содроганием глянут с Небес и узрят родную планету опоясанной широтами, перетянутой меридианами и, быть может, размеченной жирными, черными, дьявольски искривленными стрелами мировых войн; или, что гораздо приятнее, расстеленной перед их взором вроде картинных карт отпускных Эльдорадо, в одном углу которых бьет в барабан индеец из резервации, в другом устроилась девушка в шортах, там лезут на горные склоны хвойные конусы и всюду полно удильщиков.

Акранес 1989

Я думаю, что в действительности мой юный потомок в первую его ночь снаружи, в воображаемом безмолвии невообразимого мира увидит поверхностные черты нашего шара сквозь глубины его атмосферы, а это значит — сквозь пыль, рассеянные отражения, дымку и разного рода оптические ловушки, так что континенты, если они вообще проглянут в изменчивых облаках, будут скользить мимо в причудливых обличьях, в неизъяснимом мерцании красок, в неузнаваемых очертаниях.

Когда учеба заканчивалась и впереди предстояли выходные, у Элисабет начинал болеть живот. Порой боли были такими сильными, что ей приходилось прятаться в туалете. Учителю она никогда об этом не рассказывала. Он ей не очень нравился. Он был строгим и обычно не хотел разговаривать ни о чем, кроме содержания учебников. Однако Элисабет в школе было интересно. Ей нравились уроки чтения, и она уже начала читать книжки более толстые, чем большинство других ребят. Такие, в которых картинок было меньше, а букв больше. Читая их, она забывала все на свете и даже не слышала, когда учитель что-нибудь говорил или когда звенел звонок.

Но это все пустяки. Главная проблема вот в чем: Сумеет ли разум исследователя пережить потрясение? Я пытаюсь представить природу этого потрясения с той ясностью, какую допускает душевное здравие. И если даже простое усилие воображения чревато такой ужасной опасностью, как же тогда удастся снести и одолеть этот ужас в реальности?

Однако больше всего ей нравилось играть с Сарой. С первого дня в школе они сделались лучшими подругами. Раньше у Элисабет не было подруг, и она каждый день летела в школу как на крыльях, чтобы только повидаться с Сарой.

Иногда, если везло, она проводила выходные так, что ее в основном не трогали. Мама бывала или дома, или на улице, и она шла через улицу к Солле, которая кормила ее ужином или даже давала печенье, если вежливо попросить. Она играла на берегу моря или на детской площадке с Сарой. Иногда она проводила выходные в своей комнате, а тем временем люди на нижнем этаже пили свое мерзкое вино. Тогда она не решалась спускаться вниз. Ей не нравилось, как эти люди выглядели и что делали. Иногда они шумели, иногда хохотали, и некоторые лежали на полу, а другие на диване. И мама тоже запрещала ей спускаться вниз, велела тихо сидеть в комнате.

Прежде всего, Лансу придется столкнуться с атавистическим импульсом. Мифы так прочно укоренились в сияющем небе, что обычный разум норовит увильнуть от затруднительных поисков скрытого за ними далеко не здравого смысла. Должна же быть у бессмертия своя звезда для постоя, если оно желает цвести и ветвиться и расселить тысячи синеперых ангельских птиц, поющих так сладко, как юные евнухи. В глубине человеческого сознания понятие смерти синонимично понятию расставанья с землей. Убежать ее притяжения — то же самое, что переступить край могилы, и человек, попавший на другую планету, в сущности, не имеет возможности доказать себе самому, что он не умер, — что старый наивный миф не оказался прав.

Но одна женщина, часто бывавшая там на выходных, постоянно поднималась к ней наверх, лезла обниматься и говорила разные вещи, – и Элисабет сомневалась, что понимает их. Но ей это казалось нормальным. А иногда, когда она спускалась вниз, те люди затаскивали ее к себе, просили посидеть вместе с ними и смеялись, когда она говорила что-нибудь, а она ведь даже не пыталась шутить. Но когда внизу начинали разбиваться вещи, а голоса становились громче, она вовсе не спускалась, а ждала в своей комнате, пока люди замолчат, чтобы можно было убедиться, что они уснули.

Меня не заботит тупица, обезьяна бесшерстная обыкновенная, способная переступить через что угодно, — единственное, что она помнит из детства, это мула, который ее укусил, единственное, что предвкушает в будущем, это образ стола и постели. Я думаю о человеке с воображеньем и знаниями, отвага которого безгранична, потому что его любопытство превосходит отвагу. Такого ничем не удержишь. Это тот же curieux[6] стародавних времен, только сложеньем покрепче да сердцем погорячей. И когда дойдет до изученья планет, он первым удовлетворит жгучую потребность потрогать собственными руками, погладить и поглядеть, улыбнуться, принюхаться и еще раз погладить — с той же улыбкой безымянного, стонущего, тающего наслаждения — никем до него не тронутое вещество, из которого состоит небесное тело. Всякий настоящий ученый (не посредственный жулик, разумеется, чьим единственным достоянием является невежество, которое он прячет, словно сладкую кость) должен испытывать это чувственное упоение прямым, божественным знанием. Ему может быть двадцать, может быть восемьдесят пять, но без этой дрожи науки не существует. Ланс из такого теста.

Однажды ночью она проснулась от скрипа двери. Когда она подняла глаза, то увидела незнакомое лицо. Тот человек уселся на ее кровать и осторожно погладил одеяло. От него исходил кислый запах, и глаза, пристально смотревшие на нее в темноте, были огромными. Когда она проснулась утром, ее ногти были обкусаны до мяса, а на подушке кровавые полосы.

Напрягая фантазию до последних пределов, я вижу, как он борется с ужасом, которого обезьяна и испытать-то не может. Несомненно, Ланс мог высадиться в оранжевом облаке пыли где-нибудь посередине пустыни Тарсис (если это пустыня) или вблизи какого-нибудь пурпурного пруда — Феникса или Оти (если это все же озера). Но с другой стороны… Понимаете, по тому, как происходят такие вещи, что-то наверняка должно разрешиться сразу, страшно и необратимо, иное же будет подступать постепенно и постепенно разгадываться. Когда я был мальчиком…

После этого она больше не засыпала по выходным в своей кровати. Она перетаскивала подушку и одеяло в шкаф под скатом крыши и спала там, закрывшись. В шкафу странно пахло, и она была уверена, что там водятся насекомые, но там она чувствовала себя в безопасности. Там, внутри, ее никто не достанет.



Когда я был мальчиком, мне — лет в семь или в восемь — часто снился невнятно возвратный сон, который разыгрывался в обстановке, мною так и не узнанной, не определенной сознательно, хоть мне и пришлось повидать немало чужих земель. Пожалуй, я заставлю его послужить мне теперь, чтобы заткнуть зияющую прореху, рваную рану в моем рассказе. Ничего живописного в той обстановке не было, ни страшного, ни даже странного; просто обрывок неуловимого постоянства, представленного обрывком ровной земли и затянутого сверху обрывком безликого облака; иными словами, скудный испод пейзажа вместо его лицевой стороны, — сон досаждал мне тем, что по какой-то причине я не мог обогнуть этот вид, чтобы встретиться с ним на равных. Там в тумане таилась некая масса — кремнистая или иная в этом же роде — угнетающей и совершенно бессмысленной формы, и пока тянулся мой сон, я все наполнял какую-то емкость (передадим ее словом «ведро») формами поменьше (передадим их словом «камушки»), а из носу у меня капала кровь, но я был слишком нетерпелив и взволнован, чтобы им заниматься. И всякий раз в этом сне кто-то вдруг принимался истошно вопить за моей спиной, и я просыпался с таким же воплем, продлевая им анонимный исходный вой с его начальной нотой нарастающего восторга, — но уже безо всякого смысла, содержавшегося в нем, — если в нем вообще содержался смысл. Так вот, относительно Ланса, я склонен предположить, что какое-то сходство с моим сновидением… Но самое забавное, что пока я перечитывал написанное, его основа, фактические воспоминания, расточались — и к настоящей минуте расточились совсем, — мне нечем теперь доказать себе самому, что за описанным стоит какой-либо личный опыт. Я собирался сказать, что может быть Ланс и его спутники, когда они достигли своей планеты, испытали нечто схожее с моим сновидением, — впрочем, теперь уж не моим.

В некоторые дни Эйрик чувствовал себя отцом-одиночкой. Те утра, когда Беты не было, почти полностью тратились на то, чтобы разбудить мальчиков, накормить, одеть и собрать, пока не пришел школьный автобус. У него редко оставалось время самому что-нибудь перехватить на завтрак, пока он намазывал им бутерброды в школу, вынимал одежду и собирал на стол.

5

Эртниру и Фьялару было соответственно шесть и восемь лет. И разбудить их по утрам было сущим кошмаром. Они вели себя хуже, чем самые ужасные подростки – и если начало было таким, то их подросткового возраста он ждал со страхом. Обычно, когда он зажигал свет по утрам, они натягивали одеяло на голову и отвечали ему нечленораздельным мычанием. Когда они наконец выползали из постелей, это было все равно что смотреть кино в замедленном воспроизведении. Ему на каждом шагу приходилось их подгонять и так часто повторять одно и то же, что часто ему самому надоедало слушать себя. И лишь когда мальчики выходили из дому с перегруженными портфелями на спине, а он смотрел им вслед из окна гостиной, он чувствовал, что наконец может спокойно вздохнуть.

И они возвратились! Верховой, скок-поскок, мощеной улочкой подлетает под проливным дождем к дому Боке и выкрикивает огромную новость, на минуту приостановясь у калитки под роняющим капли лирным деревом, и Боке вылетают из дома, как гистрикоморфные грызуны. Они возвратились! Пилоты, астрофизики и один из натуралистов (другой, Денни, погиб и оставлен на небе старый миф отыграл очко).

На улице было безветренно и необычайно тихо и мирно после циклона, разыгравшегося на выходных. Он представлял себе, как займется с мальчиками чем-нибудь интересным, сходит на прогулку и в бассейн, но погода не давала высунуть нос из дому. Из-за дождя и ветра они прокуковали в четырех стенах все выходные. Оба брата пригласили в гости друзей. Так что в доме было беспокойно, пока энергичные мальчишки играли в комнатный футбол или войнушку с соответствующими криками и шумом. Обе комнаты детей выглядели так, словно там взорвалась бомба. Остальные помещения были не в лучшем состоянии. На скамейке на кухне валялись коробки из-под пиццы, в гостиной – кубики лего, и посудомоечную машину он не успел загрузить заново, так что немытая посуда штабелями громоздилась у раковины. Эйрик знал, что, когда Бета придет домой и увидит это, она его точно по головке не погладит. Если честно, он удивлялся, отчего ее до сих пор нет. Был уже девятый час, обычно она приходила в это время. Он включил компьютер и нашел в поисковике время прилетов в Кеплавикский аэропорт. Ее самолет приземлился в 6:20. Наверное, она уже в дороге. Он позвонил ей на мобильный телефон, но там ему ответил голос, возвестивший, что абонент вне зоны действия сети. Прежде чем выйти за порог, он послал Бете сообщение: «Не истери, когда увидишь бардак: я все приберу, когда вернусь. Жажду тебя видеть, родная».

На шестом этаже провинциальной больницы, тщательно скрываемой от газетчиков, мистеру и миссис Боке говорят, что их мальчик в маленькой комнате для свиданий, вторая направо, и готов их принять; в тоне сообщения слышна почтительная заминка, словно речь идет о короле из волшебной сказки. Войти следует тихо, там все время будет сиделка, миссис Кувер. Нет-нет, с ним все в порядке, заверяют их, — собственно говоря, на той неделе его отпустят домой. Однако, не следует задерживаться дольше, чем на пару минут, и пожалуйста, никаких расспросов, — просто поболтайте о том, о сем. Ну, вы же понимаете. А после скажите, что опять заглянете завтра. Или послезавтра.

Было утро понедельника, поток машин в сторону Рейкьявика почти не двигался, но Эйрика это не смущало. Ему было хорошо сидеть в машине и слушать утренние передачи по радио. Когда вся жизнь начинала сосредоточиваться на чем-нибудь, кроме него самого, он наслаждался минутами, когда был один и никто к нему не лез. Сначала, когда Элисабет предложила купить особняк в Квальфьёрде, эта идея показалась ему провальной. У них обоих работа была в столице, и дорога до города и обратно казалась неимоверно долгой. К тому же он всю жизнь жил в Рейкьявике, ему нравилось, когда вокруг кипит жизнь. Он и помыслить не мог о переезде в сельскую местность. Но она как-то убедила его. Он пообещал дать сельской жизни шанс на год, – а после этого сам не стал возвращаться к прежнему. И даже дорога больше не была проблемой. Поездка на работу занимала у него не более сорока минут – почти столько же, сколько и дорога до работы из того места, где они жили раньше, когда уличное движение по утрам было наиболее интенсивным. Когда мальчики пошли в школу, их туда отвозили и привозили обратно, а досуг также организовывался школой. Припарковав машину у здания, где размещалась страховая компания, в которой он работал, он на миг прикрыл глаза, а потом открыл дверцу машины и вышел на холодный утренний воздух.

Ланс, в сером халате, коротко стриженный, загар сошел, изменился, не изменился, изменился, худой, с кусочками ваты в ноздрях, сидит на краю кушетки, сжав ладони, немного смущенный. Встает, покачнувшись, с лучистой гримасой и садится опять. Миссис Кувер, сиделка с голубыми глазами, без подбородка.

В шестом часу пополудни Эйрик припарковал свой внедорожник на стоянке перед их домом в Квальфьёрде. Фьялар и Эртнир сидели на диване и смотрели по телевизору мультфильм, необычно притихшие. Ему показалось, будто они спрятали что-то за спину, как только он вошел, и у него возникло подозрение, что пачка печенья, лежавшая в шкафу, оттуда пропала. Крошки на диване укрепили его в этом подозрении.

Выдержанное молчание. Затем Ланс:

— Там было чудесно. Просто чудесно. Я собираюсь вернуться туда в ноябре.

– Где мама? – поинтересовался он и решил не спрашивать про печенье. У него сейчас не было сил читать им нотации.

Пауза.

Мальчики пожали плечами, не отрывая глаз от телевизора. Эйрик снял куртку и прошел в спальню супругов. Там был такой же беспорядок, как утром. Постель не заправлена, ночная одежда на полу. Он рассеянно застелил постель и сложил одежду аккуратной стопкой. Закончив это, он попробовал снова позвонить Бете, но получил все тот же ответ, что и днем. Он чувствовал, как внутри него нарастает тревога, пока ходил по дому, собирал игрушки, наводил порядок. Он не слышал вестей от Беты с самой пятницы, когда она отправилась в США в поездку с двумя ночевками. Она попрощалась с ним с утра, а днем сама поехала в Кеплавик и оттуда полетела в Америку. Его удивило, что она не послала весточки, но он так замотался с мальчиками, что не задумался об этом. Когда она отправлялась в эти свои поездки, они не обязательно общались каждый день, но так или иначе связь поддерживали. Или слали сообщения «Спокойной ночи!», или делились новостями о мальчиках в Фейсбуке.

Дом стал почище, и Эйрик снова взялся за телефон. На самом деле он не знал, куда звонить. Друзей у Беты всегда было очень мало, а со своей немногочисленной родней она не особо поддерживала связь. В основном она встречалась с коллегами по работе и несколькими бывшими однокурсниками. Он набрал номер подруги, которую Бета иногда приглашала на чашечку кофе, но прежде чем позвонить, на миг остановился. Наверное, странно, если тебе звонит муж, который разыскивает свою жену. Он не хотел понапрасну сеять панику или, что хуже, возбуждать подозрения, что в их браке что-то не так. Так что он не стал звонить ей, а вместо этого набрал номер авиакомпании. Раздался голос автоответчика, который сообщил, что офисы работают с девяти до пяти. Эйрик повесил трубку, не дослушав.

— Похоже, Шилла на сносях, — говорит мистер Боке.

– Папа, а что на ужин? – Фьялар стоял в кухне и уже начал открывать ящики и створки, как он обычно делал, когда был голоден.

Быстрая улыбка, легкий поклон удовлетворенной признательности. Затем повествовательным тоном:

Эйрик посмотрел на часы: было уже почти семь. Он не позаботился ни об ужине, ни о том, сделали ли сыновья уроки.

— Je vais dire ça en français. Nous venions d\'arriver…[7]

– А можно нам пиццу? – с надеждой спросил Эртнир. – Ну пожаааалуйста! – прибавил он самым сладким своим голоском.

— Покажите им письмо Президента, — встревает миссис Кувер.

Эйрик кивнул, и мальчики расплылись в улыбке. Обычно о пицце в понедельник не могло быть и речи. К тому же пиццу они уже заказывали в выходные, – но пришлось уступить. Эйрик поспешил заказать доставку, а потом включил компьютер. Войти в почтовый ящик Беты было просто, и там он быстро нашел круглосуточный номер телефона для сотрудников аэропорта.

— Мы только что высадились, — продолжает Ланс, — Денни был еще жив, и первое, что мы с ним увидели…

– Алло… Ну, короче, я муж Элисабет Хётлюдоттир, она у вас работает пилотом. Я просто думаю: не случилось ли чего, может, поездку продлили или что… – Он замолчал, не уверенный, как лучше объяснить свою ситуацию.

Неожиданно всполошившись, сиделка Кувер прерывает его:

– На каком она была рейсе?

— Нет, Ланс, нет. Нет, мадам, прошу вас. Никаких контактов, приказ доктора, прошу вас.

– Ну, в США на два ночи.

Теплый висок, холодное ухо.

– Пункт назначения помните?

Мистера и миссис Боке выпроваживают. Они торопливо идут — хотя торопиться некуда, куда теперь торопиться? — по коридору, вдоль убогих охряно-оливковых стен с коричневой полосой между охряным верхом и оливковым низом, ведущей к дряхлому лифту. Поднимается вверх (мельком — старец в кресле-каталке). В ноябре возвращается (Ланселин). Опускается вниз (старики Боке). Там, в лифте, две улыбающихся женщины и объект их веселой симпатии, девчушка с младенцем, бок о бок с седым, согбенным, хмурым лифтером, который стоит, повернувшись ко всем спиной.

– Вроде Торонто.

Итака, 1952

– Да, только он не в США, а в Канаде. Ну-ка, посмотрим… – На другом конце линии воцарилось молчание. – В эти выходные Элисабет не летала. Я смотрю, она была записана на пятницу, но с утра позвонила и сказала, что заболела.

Эйрик поспешил сказать «спасибо» и завершил звонок. Он немного постоял, «переваривая» то, что только что услышал. Бета решила не лететь – а его не предупредила! В пятницу она позвонила и сказала, что больна, а с тех пор ее никто не видел. Хотя это было неправильно – он и сам не видел ее с пятницы. Но ее вполне мог видеть кто-нибудь другой.

На его лбу начали выступать капельки пота, сердце забилось сильнее. Он сел за кухонный стол и попытался привести свои мысли в порядок. Он не мог понять, что происходит. А хуже всего было то, что он даже не мог взять и позвонить в полицию. Что он им скажет? Как объяснит, что произошло? Хотя в таком положении это было, наверное, самое логичное. В дверь позвонили, и мальчики соскочили с дивана и наперегонки помчались открывать разносчику пиццы.

Когда Эйрик забрал пиццу и заплатил разносчику, ему на глаза попалась газета, валяющаяся на кафельном полу в прихожей. На первой странице была фотография старого акранесского маяка и заголовок: «На мысу Акранес обнаружен труп женщины».

* * *

Эльма открыла холодильник, достала банку скира[3] и засунула в тостер крендель. Затем она уселась с едой на диван, включила телевизор и стала смотреть передачу, – но она не особенно следила за тем, что происходит на экране: ее мысли были далеко.

Этот день был длинным. После обнаружения трупа в тот вечер они рано пришли на работу, хотя накануне работали сверхурочно. Не часто в Исландии находят трупы при подозрительных обстоятельствах, а уж на Акранесе тем более. Большинство дел было такого рода, что сказать, что именно произошло, не составляло труда. Убийства обычно совершались дома, под воздействием алкоголя, каким-нибудь близким знакомым жертвы, который зачастую тотчас же признавал свою вину. А сейчас было другое – и им без конца звонили из СМИ и интересовались подробностями.

Проблема была в том, что они могли предоставить совсем немного сведений. Имени той женщины они до сих пор не знали. Документов у нее при себе не было, добралась она туда, судя по всему, не на машине, по крайней мере, брошенных машин возле того места, где был обнаружен труп, не оказалось. Это навело их на мысль, что мог быть и такой вариант: труп туда попросту привезли. Кто-то пытался скинуть его в море, но получилось не очень удачно. Техотдел обнаружил на территории кровь, что только подкрепило эту догадку. Когда они подсветили местность, то нашли четко видный кровавый след от грунтовки у нового маяка в сторону утесов. Гематолог, посмотревший фотографии, был уверен, что женщину тащили с парковки к утесам. А чтобы получить более точные ответы о причине смерти, им надо дождаться результатов от судмедэксперта, который должен был приехать на следующий день. Так что день прошел в догадках, откуда эта женщина и кто она. Никто не сообщал о пропаже женщин. Единственные заявления такого рода касались юных девушек, не вернувшихся домой после выходных, которых разыскивали встревоженные родители.

Эльма отставила тарелку и получше натянула на себя плед. Все так быстро произошло. Новая работа, новый город. Новая жизнь. Как раз в такие минуты желание позвонить Давиду становилось почти нестерпимым. Ей хотелось услышать его голос. Ощутить его близость. Вечер, когда он ушел, был как далекий сон, и ей приходилось постоянно напоминать себе, что произошло, как обстоят дела на самом деле и что он способен ей сделать. Когда у нее зазвонил телефон, она вздрогнула.

– Надеюсь, ты не спишь, потому что я буду у тебя через пару минут. – Это звонил Сайвар. – Кажется, мы узнали имя.



– Нам позвонили вечером и сообщили, что пропала Элисабет Хётлюдоттир, пилот, 1983 года рождения. Причина, по которой об ее исчезновении не сообщили раньше, заключалась в том, что ее муж думал, будто она находится в Канаде в поездке по работе. Когда сегодня она не вернулась домой, он начал беспокоиться и позвонил ей на работу. Выяснилось, что туда она тоже не приходила, а позвонила в пятницу утром и сказалась больной. И с тех пор о ее перемещениях ничего не известно. – Сайвар замедлил ход, подъезжая к перекрестку с круговым движением у выезда из города. Они ехали в Квальфьёрд домой к супругу.

– Такое ощущение, будто она нарочно решила пропасть. – Эльма потерла руки и проверила, точно ли печка включена. Она выбежала в спешке, и на ней была только кофта, в которую она куталась, но проку от этого не было.

– Да, похоже на то – но кто же знает… – Сайвар пожал плечами.

– А может быть, что кто-то другой позвонил за нее и сказал, что она заболела?

– Это вопрос. Коль скоро мы знаем имя, то надо связаться с телефонной компанией, услугами которой она пользовалась, и запросить информацию обо всех входящих и исходящих звонках с ее телефона, – сказал Сайвар. – Если она сама звонила, чтобы сказать, что заболела, это вызывает определенные подозрения.

– Супружеская измена, которая плохо закончилась? – Эльма покосилась на Сайвара.

– Возможно, – ответил он. – Наверное, она жила в Акранесе в детстве, хотя я сомневаюсь, что это нам что-нибудь скажет.

– Тогда бы ее узнали, так ведь? Ну, если не я, то уж по крайней мере Хёрд, – сказала Эльма и представила себе, как накануне Хёрд утверждал, что знает всех жителей Акранеса.