Набоков Владимир

Письма к Глебу Струве

Письма к Глебу Струве

С Глебом Петровичем Струве (1898–1985) В. В. Набоков был в дружеских отношениях с первых лет эмигрантской жизни: оба они — дети известных русских политических деятелей начала XX века, покинув с родителями революционный Петроград, учились в 1919–1922 гг. в лучших академических центрах Англии — Оксфорде и Кембридже, затем встречались в Берлине и Париже. Когда в 1932 г. Г. П. Струве получил в Лондонском университете место вернувшегося в Россию кн. Д. П. Святополка-Миpского, между ним и Набоковым завязалась переписка. Эпистолярная связь не прерывалась до конца жизни Набокова.

Хотя в 1920-е гг. Глеб Струве проявил себя как поэт и входил в одну с Владимиром Набоковым литературную группу, в дальнейшем его увлекло исследование ценностей русской культуры в большей степени, чем само по себе творчество. Сначала он стал помогать отцу, Петру Беpнгаpдовичу Струве, издавать возобновленный в эмиграции журнал «Русская мысль», затем, в Париже, стал секретарем Комитета содействия образованию русского юношества за границей, вошел в число создателей парижской газеты «Россия и славянство» и т. д. После войны Г. П. Струве переехал в США, где 20 лет преподавал русскую литературу в Калифорнийском университете (Беркли). Он вел активную научную деятельность, много писал о русской литературе XIX–XX веков. Ему же принадлежат пеpвооткpывательские издания русских поэтов XX века, замолчанных и искаженных советской цензурой: Н. Гумилева, О. Мандельштама, А. Ахматовой, М. Цветаевой, Н. Клюева, Б. Пастернака и др. Наибольшую известность из его работ приобрела книга «Русская литература в изгнании», выходившая двумя изданиями (1956 и 1984) и, наконец, в 1996 г. напечатанная с исправлениями и дополнениями на родине.

О В. В. Набокове Г. П. Струве писал постоянно, откликаясь почти на все его книжные публикации. Во многом благодаря его инициативе состоялись выступления Набокова в Англии в 1937 г. Участвовал Струве и в переводах произведений Набокова на английский.

Известно о существовании 121 письма Набоковых к Струве (частично они написаны совместно с женой Верой Набоковой или ею одной). Ответных писем насчитывается 72.

При несколько романических обстоятельствах — в 1975 г. в одном из английских аэропортов — письма Набоковых были проданы адресатом С. А. Ауслендеpу (которого не следует путать с известным автором нашего «серебряного века» Сергеем Абрамовичем Ауслендеpом, погибшим в 1943 г. в сталинских лагерях). Однако до продажи Г. П. Струве снял копии с писем. В некоторых случаях в его бумагах (Hoover Institution Archives. Collection title: Gleb Struve. Box 108. Folder JD 18 — Nabokov, Vladimir) сохранились и сами автографы. По этим материалам, дополненным pазысканиями Г. Б. Глушанок в американских архивах, подготовлена настоящая публикация.

Семь писем Набокова к Струве, написанные по-английски или переведенные на английский Д. В. Набоковым, опубликованы в книге: Vl. Nabokov. Selected Letters 1940–1977. San Diego-New York-London. 1989.

Ксерокопии писем Набокова к Струве были любезно предоставлены их сегодняшнему публикатору Е. Б. Белодубpовскому в октябре 1996 г. сотрудниками Гувеpовского института в Стэнфорде Кэpол Лейденхэм, Семеном Ляндеpсом и Рональдом М. Булатовым. Публикатор и редакция «Звезды» выражают им сердечную благодарность.

Благодарим также за разнообразную помощь и консультации К. М. Азадовского, Г. Б. Глушанок, М. Э. Маликову, В. П. Старка и Д. И. Чекалина.

Редакция

1



* * *
Как долго спит, о струнный Струве,
твой поэтический Везувий!


* * *
Когда мы спорим с Куммингом,
то в комнате безумен гам.


* * *
Когда громит нас Яковлев,
тогда дрожит, заплакав, лев.


* * *
Большой роман принес Лукаш.
А ну, любезнейший, покажь!


* * *
В стихах я на борьбу зову
и отдаю Арбузову.


* * *
Не знаешь ты, Татаринов,
что каждый стих и стар и нов.


* * *
На голове земли, я, — Сирин
как ухо, в небо оттопырен. [1]



Стихотворения, написанные В. В. Набоковым в Берлине в 1923 г., когда мы оба принадлежали к литературному кружку, который назывался «Братство круглого стола» (название было придумано Л. И. Страховским-Чацким) и собирался большей частью у меня на квартире (9, Байрише штрассе, Берлин-Вильмерсдорф). Стихотворения представляют собой эпиграммы на некоторых (не всех) членов кружка. Не представлены: Л. И. Страховский (Леонид Чацкий), В. Л. (Корвин) — Пиотровский, В. А. Амфитеатров-Кадашев. Н. В. Яковлев и А. С. (?) Арбузов были на периферии кружка и редко посещали собрания. Сохранилось несколько протоколов собраний кружка, которые составлял Л. И. Страховский, и несколько его карикатур. (Примеч. Г. П. Струве.)

В стихах упоминаются:

Евгений Львович Кумминг — поэт, работал в «Руле», в 1933–1935 гг. редактор берлинской газеты «Новое слово».

Николай Васильевич Яковлев — учитель литературы, в начале 1920-х гг. печатал стихи и рецензии, именно он сообщил Набокову о гибели его отца; в 1926 г. основал антибольшевистскую организацию ВИР, которую посещали и Набоков с женой. Организация практически ничем себя не проявила.

Иван Созонтович Лукаш (1892–1940) — прозаик, поэт, журналист, с 1922 г. жил в Берлине, вместе с В. Н. входил в литеpатуpно-художественное объединение «Веретено». С 1927 г. жил во Франции.

Николай Сергеевич Арбузов — владелец русского книжного магазина в Берлине.

Владимир Евгеньевич Татаринов (1892–1961) — прозаик, критик, журналист, печатался в «Руле».

2

[Почтовый штемпель: PARIS XVI

Bruxelles: 10 FEVR 36]

4, rue Washington

130, av. de Versailles c/o Z.Malevski-Malevitch [2]

c/o Fondaminsky до 17-го

до 15-го

Дорогой мой Глеб Петрович,

я был чрезвычайно рад вашему письму, — мы как раз с Татариновыми много говорили о вас, и письмо пришло на десерт. Мне очень улыбается ваше предложение. У меня есть что читать. Но! (как писала мать Тургеневу) хотелось бы более точно знать, на какую сумму я могу рассчитывать. Ведь дело обстоит так: 15-го сего месяца у меня французское выступление в Брюсселе, где пробуду до 17-го, 18-го. Есть мутноватая возможность моего возвращения оттуда сюда для французского вечера здесь в двадцатых числах (21-го, 22-го, приблизительно), но если это не выйдет, то двинусь обратно в Берлин из Брюсселя, и тогда ввиду удлинения путешествия (Англия-Бeрлин-Англия) оплата дороги принимает более серьезное значение (2-м классом?). Вот что мне хотелось бы выяснить; приехать же могу в любое время, причем особенно мне подошло бы как раз после пасхи (ибо мне, собственно, следовало бы быть в Берлине в конце этого месяца и уже оттуда бы отправиться к вам — да, по второй мысли, это было бы значительно удобнее). Если еще, сверх дорожных, мне бы могли гарантировать фунтов десять-двадцать, было бы и совсем хорошо. Повторяю, мне очень бы хотелось приехать и там читать (и с особенной радостью я бы сказал вступительное слово к вашим стихам). Спасибо за обещанное введение в круги — да, это было бы замечательно.

Адрес русского кружка в Антверпене: Monsieur (Леонид Семенович) Poumpiansky [3]. Cercle Russe 60, rue des Fortifications. Если будете им писать сейчас, то это выйдет кстати, потому что я их увижу 17-го и буду их подбивать (но помните, что, выступая у них недавно, я заработал всего 250 бельг[ийских] фр[анков], т. е. двадцать пять марок по-нашему, по-немецкому).

Пишу вам сегодня такое густо-деловое письмо, потому что хочу поскорее и потолковее ответить на ваше. Вы у меня аппетит возбудили, устройте-ка мне этот приезд, дорогой друг, это по многим соображениям было бы мне очень кстати. Вращаюсь здесь в карусели всякой лестной всячины, вижу бездну людей, многое вам порасскажу, — если и впрямь увидимся!

Крепко жму вашу руку, сердечный привет Юлии Юлиевне. [4]

Ваш В. Набоков

3

[Почтовый штемпель: Berlin-Sharlottenburg 2 15.3.36–24]

Дорогой Глеб Петрович,

очень благодарю вас за присылку статьи обо мне [5] — она умна, изящна, и образчики моей прозы отлично переведены. Посылаю вам «Отчаяние». [6]

Чтобы не забыть. Есть один профессор, [7] собирающий все, вплоть до подметок, относящееся к Рильке, но хотя подметки у него есть, русские материалы почти совершенно отсутствуют в его коллекции (ваши переводы у него, впрочем, есть), и вот меня просили для него выузнать следующие две вещи: 1) кто адресат того письма к неизвестному русскому, которое Рильке писал по поводу Митиной Любви [8] и которое было напечатано в Русск[ой] Мысли, в 27 году, [9] — и нельзя ли получить за небольшую сумму — это самое письмо или в крайнем случае фотокопию его. 2) В России и Славянстве — год не знаю (28?) вы цитируете «письмо Рильке о русском языке», помещенное в «Revue Europeenne» (по-франц[узски]). Какой номер этого журнала и когда? [10] Не помните? И вообще всякие «suggestions» [11] ваши по поводу русского Рильке будут очень кстати.

Насчет рецензии о вашей книге справлялся, но толком ничего не узнал, всяк сваливал на другого; книгу, впрочем, очень хвалят! [12] «Пильгpама» [13] найду и пошлю вам.

Мне очень хочется приехать в Лондон, все то, что вы мне пишете, совсем устраивает меня. Как я убедился на опыте, для сделания такого вечера (я говорю о вечере англ[ийского] чтения) нужно только двух-трех дам, которые захотели бы заняться этим, — с положением и связями.

В Париже я провел необычайно приятный месяц, а теперь засел за роман мой «Дар», который уже пишу третий год, кажется. [14]

Крепко жму вашу руку, напишите поскорее.

В. Набоков

Экземпляр «Пильграма» нашел и посылаю с «Отчаяньем»; но это мой последний и единственный, так что очень прошу мне вернуть его по использовании!

По поводу Рильке ждут моего ответа, так что не откладывайте.

4

[Почтовый штемпель:

[Открытка. Адрес отправителя: Berlin-Sharlottenburg 2

Nabokoff 22, Nestor str] 11.12.36–15]

Дорогой Глеб Петрович,

в начале января мы наконец увидимся с вами: я приеду в Лондон дней на пять-шесть, по книжному делу. Я буду счастлив с вами побеседовать вновь: помните, кстати, как вы мне читали «12» Блока на оксфордском газоне в 1919 г.? [15]

Между прочим, я писал на днях Байкалову, [16] предлагая ему устроить мой вечер (между 10 и 15 января), но, не зная его адреса, послал письмо в Russian House. [17] Дойдет ли до него? Было бы страшно мило, если бы вы с вашей стороны об этом с ним поговорили. Я хочу повторить мою парижскую программу или прочесть просто «пару» рассказов. Очень бы меня одолжили скорым ответом. Будьте здоровы, радуюсь встрече.

Ваш В. Набоков

5

[Конец 1936] [Открытка на машинке (кроме последних фраз),

на обеих сторонах. abs.: Nabokoff, Nestor 22]

Дорогой друг Глеб Петрович,

спасибо за Ваше письмо; боюсь, что оно вновь разошлось с моим. Сердиться Вам на меня не за что, я и сейчас еще не знаю, доведется ли мне приехать в январе или феврале. Байкалов мне предложил читать 16-го. Я просил его перенести на февраль. Жду его ответа, от коего зависит и остальное: если окажется, что перенести на февраль нельзя, приеду к 16-му янв[аря], и тогда очень был бы Вам благодарен, если бы приурочили коктейльную партию к 17-му или 18-му янв[аря]. Если окажется, что вечер у Северян [18] может быть перенесен на вторую половину февраля, было бы очень приятно, если бы Вы могли и коктейли подогнать к тому времени, а для английских выступлений я тогда снова приехал бы в марте, по сговору с Вами.

Для избежания затяжной переписки через Берлин я и просил Вас выяснить у Байкалова, придется ли мне приехать в январе или можно отложить на февраль. Очень буду Вам благодарен, если сделаете сие, и тогда давайте поступим так:

Альтернатива а): если выступление у Северян отложить невозможно, тогда приеду к 16-му, устраивайте английский ресепшон.[19] Приеду снова, уже для английских выступлений в феврале, Саблинский вечер хорошо бы устроить в феврале же. [20]

Альтернат[ива] б): если Северяне откладывают на февраль. Устраивайте ресепшон в феврале же, если можно, тогда же и Саблинский вечер, а для английских выступлений приеду вновь в марте.

Меня же известите открыточкой. Привет сердечнейший вам с семьей, счастливого Нового Года, веселых праздников!

В. Набоков

Моя английская книжка не роман, а очень скромное взгляд и нечто, еще лишенное заглавия. [21]

6

[Почтовый штемпель: PARIS XIV

Адрес отправителя: Nabokoff c/o 1 FEVR 37]

Fondaminsky 130 av. de Versailles

Дорогой Глеб Петрович,

собираюсь 15-го числа в Лондон, где буду стоять у Чернавиных. [22] Я отсюда написал Саблину, мне очень хотелось бы устроить у него чтение. Есть у меня и кой-какой английский матерьял для оного — но предпочел бы читать по-русски. Говорили ли вы с ним? Я весьма looking forward [23] ко встрече с вами! Мне очень интересно, что вы скажете о моем переводе «Отчаяния» [24] (только что вернул последние proofs [25]) и о моей другой — таинственной книжке. [26]

Напишите мне, пожалуйста, сюда. Мечтаю устроиться где-нибудь — тут (или в Англии?) и перевезти семью. В «Совр[еменных] Зап[исках]» пойдет первая глава моего «Дара», который мне очень хочется вам показать.

Ваш В. Набоков

7

[Почтовый штемпель: Paris

Адрес отправителя: Nabokoff 22. III. 37]

130 av. de Versailles

Дорогой друг Глеб Петрович,

меня сильно беспокоит вопрос моего лондонского trip\'a. [27] Напишите мне, пожалуйста, как обстоит дело с предполагаемым вечером — или вечерами. В крайнем случае мог бы остаться на несколько дней дольше. Мне очень важно теперь же решить все это — и, главное, быть уверенным, что я что-нибудь заработаю. Моя семья едет пока что в Прагу, а в мае покатим на юг Франции. Я бы сейчас тоже съездил бы в Прагу, [28] если бы это не усложняло так моей лондонской поездки (в двадцатых числах апреля), вот почему прошу вас написать, чтобы знать, стоит ли в Лондон приезжать или нет. Один известный критик, которому мой издатель послал «предварительный» экземпляр «Отчаяния», нашел в нем «genious» (что к русскому «гению» относится приблизительно так, как три с плюсом к пяти, так что не зазнаюсь). Жду и жму.

В. Набоков

8

[Почтовый штемпель: MENTON

[Открытка с видом Ментоны и 21. XII. 37]

надписью: MENTON La Vieille Ville et le port

The Old Town and the Wharf Nabokoff. Les Hesperides]

Дорогие Юлия Юльевна и Глеб Петрович,

шлем вам сердечнейшие поздравления и первоклассные пожелания к Новому году.

Живу и работаю в апельсиново-пальмово-синей Ментоне. [29] Кончаю «Дар» и оскоромился пьесой. [30]

Как вы поживаете?

С искренним приветом

ваш В. Набоков

9

[Почтовый штемпель: PARIS

Адрес отправителя: Nabokoff 19-XII-1938]

8 rue Saigon

Дорогой друг Глеб Петрович,

я, как всегда, вас помню и люблю, и Вы это сами отлично знаете! Очень рад буду Вас повидать в Париже, где мы с женой и сыном остаемся на пока еще неопределимое время, не потому, что этого хотим (хотим-то мы в Америку или в Англию, но почему-то все не выходит…), а потому, что покамест больше некуда (и, главное, не на что) деться. Ежели действительно поедете в Прагу, известите меня, пожалуйста, своевременно о том, можете ли что-нибудь взять с собой для моей матери, [31] — какую-нибудь мелочь. И сообщите, будете ли в Лондоне во второй половине января, я буду читать у Саблиных. Посылаю Вам «Приглашение», «Соглядатай» [32] лежит в издательстве, Вы его получите, как только я там побываю, я его вообще не рассылал. «Защиты» [33] же, к сожалению, у меня нет, мои книги все еще в Берлине, да я и не уверен, что «Защита» имеется среди них. А «Петрополис» перешел в другие руки, [34] и когда мне понадобился для перевода экземпляр моей же книги, мне оттуда прислали счет по продажной цене! Я, конечно, платить не буду, но удастся ли с ними вообще наладить отношения, не знаю. Жена и я благодарим вас обоих за поздравление и со своей стороны шлем Вам наилучшие пожелания к наступающим праздникам.

Крепко жму Вашу руку.

[Подписи нет]

10

[Почтовый штемпель: PARIS XVI

Новый адрес: 14-III-1939]

Hotel Royal Versailles

rue Le Marois PARIS XVI

Дорогой Глеб Петрович,

3-го апреля состоится мой вечер у Саблиных. Я приеду дня за два. Очень рад буду вас и Юлию Юльевну повидать, — давно не имел от вас известий и не знаю, были ли вы в Чехии.

Ввиду моего катастрофического безденежья мне хотелось бы использовать мой приезд в Лондон максимально.

Не считаете ли вы возможным устроить вечер чтения моих вещей по-английски — я мог бы прочесть кое-что «inedit», [35] а также, например, ваш перевод «Пассажира». [36] Не считая возможным отнимать у вас на это устройство время, предлагаю вам сотрудничество на деловой основе, т. е. надеюсь, что вы не откажетесь от %. Времени осталось до апреля немного, потому очень вас прошу подумать и ответить мне по возможности немедленно. Между прочим говорят, что сын одного русского профессора получил при вашем содействии солидную ассигновку на окончание своей «работы». [37] Если вы действительно располагаете такими возможностями, то мне грустно, что вы не подумали обо мне, — ибо приходится мне до крайности трудно, а заслуги мои перед русской литературой едва ли уступают заслугам помянутого юноши и его батюшки.

Жму вашу руку.

С искренним приветом

В. Набоков

11

[Почтовый штемпель: PARIS XVI

Адрес отправителя: Nabokoff 17-III-1939]

Hotel Royal Versailles rue Le Marois Paris XVI

Дорогой Глеб Петрович,

спасибо за ваше письмо. Мне даже трудно выразить, как меня волнует надежда на возможность устроиться в Англии. Это для меня вопрос жизненной важности. Умоляю вас также сделать все возможное в смысле вечера. Я знаю, что вам приходится нелегко, но если бы вы знали, каково мне сейчас — просто погибаю.

Приеду первого апреля. Очень радуюсь нашему свиданию.

Ваш В. Набоков

12

24.11.1946

8, Craigie Circle

Cambridge, Mass

Дорогой Глеб Петрович,

ужасно давно вам не писал, легендарно давно не видел вас.

Служу куратором бабочек в Гарвардском Музее зоологии, [38] преподаю (русск. яз. и отчасти литературу) в Wellesley College [39] и изредка пишу прозу и стихи для «New Yorker\'a» и «Atlantic Monthly» [40] — вот это приблизительно суммирует мое существование. О вас как-то рассказал нам довольно странный Lee, [41] появившийся и снова скрывшийся. Как-то видел ваши письма в Times Lit[erary] Suppl[ement]. [42] И стихи. Помните, «кошкой вскочит на подножку кэба»? [43] Good old Страховский учит студентов собственным стихам и выдает себя за лучшего друга Гумилева, [44] — словом, жизнь меняется мало.

Вы, кажется, теперь дедушка. Моему сыну 11 лет, [45] он очень длинный. Живем тихо, легко простужаемся. С интересом слежу за советизацией русских черносотенцев. По-прежнему ненавижу рабство. Брат мой Сергей погиб в немецком концентрационном лагере. [46] Я в переписке с Прагой, т. е. с моей сестрой Еленой и Евгенией Константиновной. [47] Им очень тяжко.

Напишите мне.

Жму вашу руку, приветствую Юлию Юльевну, жена присоединяется.

Ваш В. Набоков

13

Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес

28 January 1950

Dear Gleb Petrovich,

Образцовое убийство

It was nice of you to send us that amusing card. We too wish you a very happy 1950.

I congratulate you upon the completion of your Koslovsky [48] and am enclosing a cheque for $1 for a copy. [49]

Нечто вроде предисловия

Между прочим, я давно ношусь с мыслью издать отдельной книжкой мой «Дар», который с выпусками и ужасными опечатками пространствовал через три номера «Современных Записок» накануне войны. Вы очень меня обязали бы, если бы сообщили, на каких условиях Ваша типография печатает книги. [50]

Вчера я просматривал альбомы с вырезками, когда-то собранными женой, и нашел там много милых вещей, которые Вы когда-то писали обо мне. [51]

С дружеским приветом.

Куда это годится – просить меня написать «нечто вроде предисловия»! Напрасно я навязывал всем образ моей персоны как отошедшего от дел литератора, этакой старой перечницы. Но сейчас я разбиваю одним ударом все иллюзии моего друга: наш новичок в литературе, хочешь не хочешь, должен признать, что мое перо – славное, как в свое время перо Сервантеса, черт побери! – давно покоится среди прочей домашней утвари и я оставил приятные литературные занятия ради службы в житнице Республики, перейдя из «Альманаха литературных новинок» в «Альманах Министерства сельского хозяйства», то есть от виршей, исполненных на бумаге, к величественным строфам, начертанным Вергилиевым плугом на просторах пампы. (Вот это, други, загнул так загнул! Да, есть еще у старика порох в пороховницах.) Но умеющий выжидать пустобрех Суарес Линч опять взялся за свое и выдал больно ранящую меня клеветническую тираду:

В. Сирин

Ах, этот наш старинный друг, ему всегда ведь недосуг!

14

8-I-1956

(Ну и напугал нас старикашечка! Но шутки в сторону, и признаем в нем поэта.)

Дорогой Глеб Петрович,

очень Вам благодарен за статью о советском Чехове. [52] Жалко, что Вас не будет в Калифорнии летом: давно мы с Вами не видались. Желаю Вам приятного путешествия по Италии.

«Solus Rex» [53] остался неоконченным. Я, правда, напечатал еще один отрывок в «Новом Журнале», лет десять назад, под заглавием «Ultima Thule». Но это все.

С сердечным приветом.

В. Набоков [54]

15

Помимо прочего, кто сказал, что мальчик обделен талантами? Как и все писаки девятнадцатого столетия, он был в полной мере отмечен несмываемой огненной печатью, которая на всю жизнь оставляет в душе страсть к листкам, подобным этому, где вы можете лицезреть истинного шута от литературы – доктора Тони Ахиту. Несчастный наш младенец: надо же было, только что родившись, перенести такой сокрушительный удар лирикой по мозгам! Потеряв голову от счастья, он увидел, что ему достаточно разродиться какой-нибудь тирадой, чтобы сам доктор Басилио (эксперт-каллиграф), будучи не совсем в себе, посчитал ее плодом работы всеми уважаемой пишущей машинки «Зеннекен». Но вот юношу уже не держат ноги, потому что он обнаруживает в себе отсутствие величайшей из писательских драгоценностей, а именно – глубокой своеобычности. Впрочем, кто рано встает – тому Бог подает: год спустя, дожидаясь своей очереди в приемной Монтенегро, он был облагодетельствован судьбой, подкинувшей ему в руки экземпляр полезной, весьма умной книжки – «Беллетризованой биографии доктора Рамона С. Кастильо». Открыв томик на странице 135, он тотчас же, не потратив ни секунды на поиски, наткнулся на следующие строки (которые, разумеется, не замедлил переписать себе в блокнот химическим карандашом): «Генерал Кортес говорил, что пытался донести слово о новейших военных исследованиях, ведущихся в стране, до гражданского интеллигентного элемента, с той целью, чтобы некоторые проблемы, связанные с данными исследованиями, которые в наше время перестали относиться лишь к узкопрофессиональной области знаний, стали бы общедоступными темами, знакомыми широкой публике». Прочесть этот образец изящной словесности и мгновенно вырваться из цепких объятий наваждения… лишь затем, чтобы тотчас же окунуться в другое, каковым стал Рауль Риганти – человек-торпеда. Не успели часы на рынке Сентраль-де-Фрутос пробить час жаркого из ливера по-испански, наш ragazzo[1] уже мысленно набросал – в общих чертах – первый черновик другой биографии: биографии генерала Рамиреса. Разумеется, он не замедлил дописать потом свой опус, но при правке корректуры лоб его покрылся бисером холодного пота: было абсолютно ясно (и тому было представлено неопровержимое свидетельство – листы печатного текста), что сей образец полиграфии начисто лишен какой бы то ни было оригинальности и более всего походил на кальку, снятую с вышеупомянутой страницы 135. Тем не менее наш автор не дал фимиаму благожелательной и конструктивной критики вскружить себе голову; заявив себе (черт его побери!), что современный мир живет под знаком яркого, неординарного личностного начала, он в следующей же своей писульке меняет тунику Несса-биографа[2] на сапоги Симона-прозаика,[3] что более соответствует запросам сегодняшнего читателя; характернейшим образцом такой прозы можно считать один из абзацев «Принца, убившего дракона» Альфредо Дуау. Проснитесь, сони, ибо сейчас я продемонстрирую вам всю сладость подобного стиля: «Ожившему, вибрирующему созданию экрана я, без сомнения, посвятил бы эту маленькую историю, рожденную и выросшую в самом центре нашей столицы, – историю любви, историю душещипательную и трогательную. Ее перипетии так глубоки и неожиданны – точь-в-точь как в том прекрасном фильме». И не стройте себе иллюзий относительно того, что наш автор сам ободрал себе ногти, откапывая этот драгоценный слиток. Нет, он был пожертвован ему одной светлой, увенчанной множеством почестей головой нашей литературы – Вирхилием Гильермоне, который отложил этот стиль в дальний ящик, оставив его себе так, на всякий случай – для личного пользования, но уже не нуждался в нем абсолютно, ибо к тому времени пополнил ряды братства бардов, что собралось вокруг Гонго.[4] Полнейшая чушь! Этот крохотный абзац стал настоящим камнем преткновения, одним из тех пейзажей, перед которыми художник рвет холст и выбрасывает краски. Наш юнец плакал горючими слезами, пытаясь перенести совершенство, отличающее данный образец, в повестушку о неутомимом господине Бруно Де Губернатисе. Но наш дон Кангрехо пошел еще дальше: эта повесть вышла похожей куда больше на доклад по теме «Памятник Негру Фалучо» и позволила войти в число членов общества «Мулаты Бальванеры», включая награждение Большой почетной премией Академии исторических наук. Бедный младенец! Это благоволение судьбы вскружило ему голову, и не успело взойти солнце в День Резервиста, как он уже позволил себе разродиться статей�April 1, 1958

�ой, посвященной «несомненной смерти» Рильке – писателя, занимающего, как нам представляется, весьма прочное положение в нашей Республике (кстати, несомненно, – католика).

Goldwin Smith Hall

Ithaca, NY

Не спешите швырять в меня крышкой от кастрюли, а затем и самой кастрюлей. Все это происходило – я не говорю в полный голос, ибо пропал он у меня, этот самый голос, – когда, засучив рукава и взяв в руки поганую метлу, компания полковников принялась наводить порядок в нашей большой аргентинской семье. Я вам предлагаю: поместите автора в кровавую баню 4 июня[5] (минуточку, други, остановимся на дороге, я сейчас намотаю папиросную бумагу на расческу и сыграю вам очаровательный военный маршик). Когда на календаре засверкала сия дата, никто, даже самый вялый и безвольный человек, не мог не воодушевиться и не поддаться той волне активной деятельности, на которой единодушно вибрировала вся страна. Суарес Линч, легкий на подъем и отнюдь не ленивый, решил покрасить долг платежом, записав меня в чичероне.[6] Мои «Шесть задач для дона Исидро Пароди» указали ему курс в направлении истинной оригинальности. В один прекрасный день, тренируя проницательность и логику чтением колонки полицейской хроники, я вздрогнул, вдруг обнаружив – между двумя чашечками мате – первые известия о тайне отмелей Сан-Исидро,[7] которым очень скоро предстояло стать еще одной золотой нитью в роскошных эполетах дона Пароди. Редактура данного произведения была моей исключительной обязанностью, но, будучи занят выше головы кое-какими биографическими очерками, посвященными президенту одного povo irmäo,[8] я уступил тему детективных загадок нашему неофиту.

Дорогой Глеб Петрович,

спасибо Вам от жены и от меня за интересный сборник Марины Цветаевой. Это какой-то трехглавый орленок. Честь Вам и слава, что не дали пропасть этим талантливым останкам. [55]

Я буду первым, кто признает, что мальчишка сделал достойную всяческих похвал работу, усеянную, разумеется, кое-где родимыми пятнами, безошибочно выдающими дрожащую руку подмастерья. Он позволил себе придать произведению гротескность, карикатурность, сгустил краски. Но куда более серьезен другой его просчет: он впал в грех допущения мелких ошибок и неточностей. Я не могу закончить это предисловие, не отметив – как бы мне ни было больно делать это, – что доктор Куно Фингерманн, в качестве президента Антиеврейского комитета, обязал меня опровергнуть, безо всякой предвзятости и без оглядки на уже начатое судебное расследование, ту «несостоятельную, не имеющую ничего общего с реальностью напраслину, которая возводится на него в главе пятой этого произведения».

Как поживаете? Будете ли Вы в Калифорнии этим летом? Мы собираемся в западные губернии за бабочками, но не знаю, доедем ли до океана, где я когда-то купался, дивясь холоду волн.

Я кончил перевод «Онегина» и обширные комментарии к нему. [56]

На этом все. И пусть читатель доберется до конца книги!

Простите транслитерацию.

О. Бустос Домек

Жму Вашу руку. Привет Вам обоим от нас обоих.

Пухато, 11 октября 1945 года

Ваш В. Набоков [57]

16

General Delivery

Sedona, Arizona

These insects have others still less than themselves which torment them. David Hume: Dialogues concerning natural religion, X.[9]
3 июня [58] 1959 года

[Рукой Г. С. помета: Отв. 11/VII/59]

Dear Gleb Petrovich,

благодарю Вас безоговорочно за присылку Вашей интересной, очень отчетливо составленной статьи. Прежде всего и раньше всего (как говаривал Ленин) хочу расчистить кое-какие заторы и зазоры между моим миром и Вашим. Я не могу понять, как Вы с Вашим вкусом и опытом могли быть увлечены мутным советофильским потоком, несущим трупного, бездарного, фальшивого и совершенно антилиберального Доктора Живаго. [59] Ceci dit [60] позвольте мне сказать, что я очень оценил Ваше замечание о русском языке нашего милого Эдмунда. [61] Я сейчас нахожусь с женой в очаровательном каньоне близ Flagstaff\'a, где собираю бабочек. Здесь же я закончил перевод Слова о полку Игореве с комментариями, который будет издан Random House\'ом [62] (без сотрудничества неприемлемого Романа Якобсона), [63] и проредактировал Приглашение на Казнь в английском переводе моего сына. [64] (Эта прекрасная книга не имеет, конечно, ничего общего с Кафкой). [65]

Le moindre grain de sable est un globe qui roule Traоnant comme la terre une lugubre foule Qui s\'abhorre, et s\'acharne, et s\'exиcre, et sans fin Se dévore; la haine est au fond de la faim. La sphère imperceptible а la notre est pareille; Et le songeur entend,quand il penche l\'oreille, Une rage tigresse et des cris léonins Rugir profondément dans ces univers nains. Victor Hugo: Dieu, I[10]
Хотел Вам еще кое-что сказать когда-то, но как-то не удостоился. Где-то, когда-то я прочел Ваше описание того, как атаковал меня однажды Георгий Иванов в Числах. [66] Как историку литературы Вам будет интересно узнать, что единственным поводом к этой атаке было следующее. Мадам Одоевцева [67] прислала мне свою книгу (не помню, как называлось — Крылатая Любовь? Крыло Любви? Любовь Крыла?) с надписью «Спасибо за Король, Дама, Валет» (т. е. спасибо, дескать, за то, что я написал К., Д., В. - ничего ей, конечно, я не посылал). Этот ее роман я разбранил в Руле. Этот разнос повлек за собой месть Иванова. Voila tout. [68] Кроме того, полагаю, что до него дошла эпиграмма, которую я написал для альбома Ходасевича.



Такого нет мошенника второго
Во всей семье журнальных шулеров!
— Кого ты так? — Иванова, Петрова,
Не все ль равно? — Позволь, а кто ж Петров? [69]





Я был совершенно потрясен письмом Шмелева (в Мостах или в Опытах, не помню), взбешенно требующего, чтобы упомянули в газете то, что его посетил Фома Манн. [70]

DRAMATIS PERSONAE

Почему бы Вам не написать, дорогой Глеб Петрович (у меня руки чешутся, но мы еще с ним висим вместе на золотой трапеции бестселлеров), ученый разбор невероятно вздорных пaстернаковских «переводов» Шекспира? [71] В Нью-Йорке нас посетил Фельтринелли [72] с букетом роз.

Отсюда мы едем в Калифорнию. Надеюсь Вас повидать.

С сердечным приветом Вам и Вашим.


Мариана Руис Вильяльба де Англада – аргентинская дама

Доктор Ладислао Баррейро – юрисконсульт А. А. А. (Ассоциации Аргентинских Аборигенов)

Доктор Марио Бонфанти – лингвист, ревнитель чистоты аргентинской речи

Отец Браун – апокрифический священник, главарь международной банды грабителей

Бимбо Де Крейф – супруг Лоло Викуньи

Лоло Викунья де Де Крейф – дама из Чили

Гервасио Монтенегро – аргентинский господин

Гортензия Монтенегро (Пампа) – девушка из светского общества Буэнос-Айреса, невеста доктора Ле Фаню

Дон Исидро Пароди – бывший парикмахер из Южного района Буэнос-Айреса, ныне – заключенный Национальной тюрьмы; не выходя из камеры, распутывает загадочные преступления

Баулито Перес – вздорный и задиристый отпрыск состоятельной семьи, бывший жених Гортензии Монтенегро

Баронесса Пуффендорф-Дювернуа – дама без национальности

Тулио Савастано – воплощение буэнос-айресского куманька; проживает на полном пансионе в отеле «Нуэво Импарсьяль»

Доктор Тонио Ле Фаню[11] – «многообещающий холостяк», или, цитируя Оскара Уайльда, – «Мефистофель в миниатюре, потешающийся надо всем и вся»

Княгиня Клавдия Федоровна – владелица увеселительного заведения в Авельянеде, супруга Гервасио Монтенегро

Доктор Куно Фингерманн – казначей А. А. А.

Марсело Н. Фрогман – фактотум А. А. А.

Полковник Хэррап – член банды отца Брауна


В. Набоков [73]

I

17

Gen[eral] Delivery

– Надеюсь, сеньор – из местных? – с алчной заинтересованностью прошептал Марсело Н. Фрогман, он же – Коликео Фрогман, он же – Фрогман Мокрый Пес, он же – Аткинсон Фрогман, редактор, издатель и распространитель на дому ежемесячного бюллетеня «На тропе войны». Выбрав себе северо-западный угол камеры № 273, он сел на корточки, извлек откуда-то из складок шаровар кусок стебля сахарного тростника, который и стал обсасывать, причмокивая и пуская слюни. Пароди смотрел на него без восторга. Вторгшийся на его территорию незнакомец был светловолосым, обрюзгшим, невысоким, плешивым, с лицом, покрытым веснушками и морщинами; от него воняло потом, и сверх того – он все время улыбался.

Sedona, Arizona

14 июня 1959

Дорогой Глеб Петрович,

– В таком случае, – продолжил излагать свою мысль Фрогман, – я могу не сдерживать свою застарелую привычку говорить начистоту. Признаюсь вам в том, что иностранцев я на дух не переношу, не исключая и каталонцев. Ясное дело, сейчас я вынужден затаиться, спрятаться в засаде и даже в своих статьях боевого содержания – за которые мужественно готов отвечать – ловко меняю псевдонимы, становясь из Коликео Пинсеном, а из Катриэля – Кальфукурой. Я донельзя зажат тисками строжайших требований осторожности, но в день, когда власть фалангистов[12] рухнет, я буду на седьмом небе от счастья, уверяю вас. Эту мысль я озвучил публично в стенах штаб-квартиры А. А. А. – Ассоциации Аргентинских Аборигенов, поясню вам, – где мы, индейцы, собираемся при закрытых дверях, чтобы заложить основы будущей независимости Америки и посмеяться sotto voce[13]над швейцаром – упрямым, фанатичным в своем шовинизме каталонцем. Похоже, что пропаганда Ассоциации сумела распространиться и за пределы нашего убежища. Вот вы, если патриотизм не ослепляет мой взор, сидите и потягиваете мате; а ведь мате – это официальный напиток заседаний А. А. А. Я уверен в том, что, вырвавшись из парагвайских капканов, вы не попадете в бразильские ловушки, что настой, превращающий вас в истинного гаучо, выполнит свое миссионерское предназначение. Если я ошибаюсь, не обращайте на меня внимания: индеец Фрогман наплетет вам с три короба, кое-где приврет, но его надежно прикрывает здоровый регионализм, национализм в самом прямом смысле этого слова.

хотел бы я знать, какой идиот мог Вам сказать, что я усмотрел «антисемитизм» в «Докторе Живаго»! [74] Мне нет дела до идейности плохого провинциального романа — но как русских интеллигентов не коробит от сведения на нет Февральской революции и раздувания Октября (чему, собственно говоря, Живаго обрадовался, читая под бутафорским снегом о победе советов в газетном листке?), и как Вас-то, верующего, православного, не тошнит от докторского нарочито церковно-лубочно-блинного духа? «Зима выдалась снежная, на св. Пафнутия ударил превеликий мороз» (цитирую по памяти). [75] У другого Бориса (Зайцева) [76] все это выходило лучше. А стихи доктора: «Быть женщиной — огромный шаг». [77]

Грустно. Мне иногда кажется, что я ушел за какой-то далекий, сизый горизонт, а мои прежние соотечественники все еще пьют морс в приморском сквере.

– Слушайте, если насморк не защитит меня, – сказал криминалист, прячась за складками носового платка, – я вышлю к вам парламентера. Поторопитесь, и прежде чем вас не обнаружили мусорщики, сообщите то, что должны мне сообщить.

Ваш В. Набоков [78]

18

– Любого, самого легкого, намека достаточно для того, чтобы поставить меня на место, – простодушно заявил Отмычка Фрогман. – Приступаю к дальнейшему рассказу – доверительному и весьма поучительному.

Montreux, 4 октября 1965

Palace Hotel

Дорогой Глеб Петрович,

мы с женой очень Вас благодарим за стихи Мандельштама. [79] Стихи изумительные и душераздирающие, и я счастлив иметь этот ценнейший том на своей припостельной полке.

До сорок второго года А. А. А. была всего лишь скромным индейским стойбищем, которое набирало своих испытанных и надежных адептов в поварских бригадах и лишь изредка протягивало свои щупальца к матрасным мастерским или сифонным фабрикам, остававшимся на периферии прогресса. Единственным нашим капиталом была молодость. Тем не менее не проходило ни одного воскресенья без того, чтобы мы не собрались за столиком – большим или маленьким – в каком-нибудь угловом кафе и не просидели бы там с часу дня до девяти вечера. Что касается угла, на котором располагалось кафе, то каждый раз, как вы можете догадаться, он был новым, потому что на второй же раз нас опознавал уборщик (если не сам мойщик посуды лично) и мы были вынуждены сматывать удочки, чтобы избежать оскорблений со стороны этих одержимых, которым было ну никак не уразуметь, как это целая компания креолов может точить лясы целый день, перекрикивая друг друга и заказав при этом каких-то полбутылки содовой «Бельграно». Что за времена были! Проносясь во всю прыть по Сан-Педрито или по Хирибоне, креол на лету запоминал все обращенные в его адрес изящные обороты, которые затем тщательно переписывал в блокнотик в клеенчатом переплете, обогащая таким образом свой словарь. В те годы был собран неплохой урожай туземных словечек: болван, придурок, чурбан, голова квадратная, просто идиот, полный идиот, тупое животное, тормоз, контуженный, дурак, наконец! Просто песня! Какое зло берет – зло, заставляющее еще более тщательно осваивать язык, звучащий вокруг тебя. Мы, индейцы, вообще очень способны к языкам. Посудите сами: вынужденные вгрызаться в новый язык, в его незнакомую систему (какой бы хорошей и логичной она ни была), мы подчас оказывались бессильными. Когда ближние уставали угрожать нам, мы за несколько индейских статуэток нанимали какого-нибудь третьеклассника, чтобы этот чертенок научил нас тем словам, которые негоже знать несовершеннолетним. Так мы зазубрили кучу всякой дребедени, из которой я сейчас не вспомню ни единого слова, хоть тресни. В другой раз мы создали комиссию, которая назначила меня ответственным за то, чтобы прослушать на граммофоне одно танго и сделать приблизительную выборку из использованных в нем национальных словечек. С первого же раза мы выудили из текста: красотка, ты бросила меня, густые заросли, пристально глядя, одинокое ложе, убежище влюбленных, и множество других, относительно коих вы, если вам вдруг взбредет в голову, можете проконсультироваться в нашем отделении в Баррио Парке. Но одно дело – свежая пена на гребне волны, и совсем другое – глубины морские. Многие ветераны А. А. А., не задумываясь, смотали удочки и легли на дно, когда доктор Марио Бонфанти взорвал общественное спокойствие всей страны, припечатав к бесплатным листкам «Помоны» список используемых варваризмов. После этой пробы сил реакции последовали другие жестокие удары, например – расклеивание листовок, вещавших:

Что же касается Фильда, [80] то ошибки, о которых Вы пишете, конечно, чудовищные, но ничем не хуже символов, которые Уилсон, а также какой-то недавний англичанин находят в Живаго.

Да кроме того, книга Фильда будет гл[авным] обр[азом] о моих английских писаниях.

Пусть же отсохнет твой гадкий язык, коль обзовешь этикеткой ярлык, и распространение шуточного диалога, столь же больно ранившего всех нас: «Почему вы не так кладете столовые приборы?» – «Да мы на вас на всех ложим с прибором».

Жму Вашу руку.

Я пытался организовать защиту родной мне манеры говорить на страницах весьма низкопробного желтого изданьица, выходившего два раза в месяц с условием от владельца – целиком и полностью посвящать каждый номер отстаиванию интересов фабрик по промывке шерсти. Но плоды моих порывов попали в лапы к наборщику какой-то иностранной национальности и вышли в свет в таком усеченном и перечерканном виде, что скорее могли сгодиться в качестве таблицы для проверки зрения.

Владимир Набоков [81]

19

[Montreux]

Один умник, ну, знаете, из тех, что суются куда не просят, по случаю услыхал где-то, что особняк, принадлежавший доктору Сапонаро (тот, что на улице Обаррио), был приобретен на судебном аукционе одним патриотом, только-только вернувшимся из Бремена. И вот этот патриот будто бы на дух не переносил испанцев – настолько, что даже отказался от поста председателя Аргентинской Книжной палаты. Я лично совершил отважный поступок: предложил всем нашим назначить кого-нибудь представителем, чтобы он – как бы облачившись в посольскую мантию – в подходящий момент подступился бы к тому самому особнячку с единственной целью: выцыганить у его владельца хоть что-нибудь на помощь нашему делу. Видели бы вы, какое смятение в головах присутствовавших вызвало это предложение. Поняв, что обсуждение кандидатуры заходит в тупик, тот же самый умник предложил бросить жребий. То есть самой судьбе предстояло решить, кому из нас следует посетить тот дом и быть вытолканным в шею еще задолго до того, как перед его взором мелькнул бы где-нибудь вдалеке силуэт хозяина усадьбы.

21-XII-65

Дорогой Глеб Петрович,

Я, как и все, согласился по одной простой причине: точно так же, как и все остальные, я не без оснований надеялся на то, что жребий выпадет кому-нибудь другому. Можете удивляться и даже не верить, но судьба распорядилась следующим образом: Фрогману (вашему покорному слуге) выпало вытащить самую короткую соломинку из всего веника. Скрепя сердце, задыхаясь от дурных предчувствий, я был вынужден согласиться, готовый уносить ноги и заметать следы,

мы оба очень Вас благодарим за Ваши прелестные стихи. В. В. был особенно тронут тем, что нашел в книге старые стихи, посвященные ему много лет тому назад. [82]

Желаем Вам и Вашим очень счастливого Нового Года и веселого Рождества.

даже если мне перережут горло.

С сердечным приветом

Владимир и Вера Набоковы

Можете себе представить, что творилось у меня на душе: кто говорил, что доктор Ле Фаню (а именно так звали того патриота) безжалостен по отношению к тем, кто безропотно позволяет топтать себя; кто утверждал, что он на дух не переносит робких и стеснительных людей; а некоторые вообще заявляли, что сам он – карлик, ростом вдвое меньше, чем нормальный человек.

20

Худшие мои предположения подтвердились, когда он принял меня в доме – со шпагой наготове, в сопровождении какого-то профессора, такого надменного и важного, что хоть стой, хоть падай. Так вот, вхожу я, а наш патриот возьми да и нажми на кнопку звонка. Ну, тут и вырастают два таких здоровенных парня – прислуга неведомой мне национальности. Впрочем, я быстро успокоился, так как хозяин приказал им всего-навсего открыть окна и ставни, что сподвигло меня на такую мысль: «Слушай, – сказал я тому, второму, Фрогману, что сидит во мне, – чего-чего, а свободных проемов, чтобы вылететь, как ядру из пушки, здесь для тебя предостаточно». Ободренный этим наблюдением, я, старательно изображавший вплоть до сего момента стороннего наблюдателя, решил ковать железо и брать быка за рога, в общем – перешел к делу, ради которого и пришел.

March 9, 1969

Он выслушал меня со всем возможным вниманием, а затем сбросил с себя маску ледяного безразличия (которая, кстати сказать, изрядно портила его физиономию) и мгновенно помолодел, разом скинув десяток лишних лет. Капризно топнув ножкой об пол, он зашелся в приступе хохота – ни дать ни взять, дите малое, увидевшее клоуна. И в тот-то самый момент он мне и сказал:

[Отв.13/III/69]

Dear Gleb Petrovich,

– Ваша речь, любезный, – это занятный сплав какофонии и бреда. Не пытайтесь мычать про себя, вам это не идет. Касательно feu[14] Бонфанти охотно подтверждаю, что он уничтожен, anéanti, под тяжестью громоздких словесных конструкций, видным приверженцем которых был всегда. Я же, наподобие языческих богов, защищаю и поддерживаю первородную глупость, предельную простоту. Впрочем, не отчаивайтесь, мой навязчивый дилетант. Завтра поутру в направлении вашего редута будет выдвинут самоотверженный казначей, облаченный в противогаз.

благодарю Вас за откровенное Ваше письмо. Прежде всего хочу Вам сказать, что я взял себе за правило никогда не спорить с мнениями тех, кто пишет обо мне как о писателе, согласен ли я или нет с их оценками. Посему я и в случае Фильда не вмешивался в его суждения ни обо мне, ни о моих героях, ни о каких других людях, и ничего не менял в его черновике, кроме некоторых библио- и биографических неточностей, да еще тех мест в переводе моих текстов, о которых он сам упоминает. Хотя я не со всеми мнениями его согласен, я не сомневаюсь, что артачился бы внутренне против многих подходов и другого любого, самого благосклонного критика. Что мне особенно нравится в работе Фильда, это сила его созидательного дыхания и совершенная свобода его общих воззрений. С моей точки зрения, он очень одаренный человек. Насчет же лести Вы правы, она мне не нужна — даже больше, никогда она не была мне нужна, ни полвека назад, во дни, когда в садах Оксфорда я Вам стихи свои читал, [83] ни в двадцатых годах, когда выпускал «Машеньку» и других моих ласточек, ни теперь, в американский мой благословенный период.