Проходя крадучись мимо первого домика, они мимоходом посмотрели на табличку с целым списком экзотических имен.
— И там то же самое, — шепнул Ассад, показывая на табличку на следующем доме. — Как думаешь: он тут держит настоящих рабов?
Рабов Торстен, конечно, не может держать, но общая картина вызывала в памяти какую-нибудь латифундию в южных штатах Америки до Гражданской войны: господский дом, а вокруг скопление хижин, где ютятся чернокожие рабы.
Неподалеку послышался лай.
— А вдруг его имение охраняется собаками? — прошептал Ассад так озабоченно, как будто они уже его услышали.
Карл взглянул на своего товарища с выражением, которое говорило: «Ничего страшного». Уж чему-чему, а этому его научил опыт, приобретенный на полях Вендсюсселя: при встрече с собаками, если только это не свора из десяти злобных бойцовых псов, человек всегда выйдет победителем. Как правило, достаточно одного хорошего пинка, чтобы расставить все по местам. Вот только плохо, что шума от них много!
Они бегом преодолели открытый участок перед усадьбой и увидели, что со двора можно обойти дом с другой стороны.
Через двадцать секунд они уже стояли перед дворцовыми окнами, уткнувшись носом в стекло. Но внутри ничего не происходило. Помещение напоминало классический офис с обстановкой из красного дерева. Все стены были сплошь увешаны охотничьими трофеями, и ничего такого, что давало бы что-то новое.
Если поблизости имеется что-то странное, это нужно как можно скорее обнаружить.
— Вон это там, ты видел? — прошептал Ассад, обернувшись и указывая на какой-то цилиндрический переход длиной метров сорок, тянущийся от большого стеклянного ангара прямо в лес.
«Что бы это, черт возьми, могло быть?» — подумал Карл.
— Пошли! — сказал он. — Надо проверить.
Выражение на лице Ассада, очутившегося в ангаре, стоило бы увековечить! Карл почувствовал то же самое. Если «Наутилус» мог бы шокировать защитников животных, то здесь все выглядело в десять раз страшнее. Всюду клетки, десятки и сотни клеток с запуганным зверьем. На стенах сушатся окровавленные ободранные шкуры всех мастей и размеров. Тут можно было найти все — от хомяков до телят. Рядом заходились в лае бойцовые собаки. Должно быть, те самые, которых они недавно слышали. Какие-то жуткие крупные гады и зверюшки, похожие на норок. Домашние животные и дикие, экзотические — все вперемешку.
Но это был отнюдь не Ноев ковчег. Совершенно наоборот — можно догадаться, что отсюда ни одна тварь живой не выйдет.
Карл узнал клетку из «Наутилуса»: она стояла посреди зала и в ней сидела рычащая гиена. В углу кричала большая обезьяна, рядом хрюкал бородавочник и блеяли овцы.
— Как думаешь: может где-то здесь быть Кимми? — спросил Ассад и шагнул в глубь зала.
Карл скользнул взглядом по клеткам. Для человека они большей частью были слишком малы.
— А это тут зачем? — спросил Ассад, указывая на ряд гудящих морозильных камер в боковом проходе.
Он подошел к первому и открыл крышку.
— Фу ты, какая мерзость! — воскликнул он, содрогнувшись от отвращения.
Карл тоже заглянул внутрь: оттуда на него таращились выпученными глазами сложенные штабелем ободранные звериные туши.
— В этих то же самое, — сообщил Ассад, подняв и снова захлопнув еще несколько крышек.
Набоков Владимир
— Наверное, в основном все это идет на корм, — сказал Карл, посмотрев на гиену.
Подлец
Здесь любая органика за считаные минуты исчезнет в голодных пастях. Страшная мысль, аж мороз по коже.
Владимир Набоков
За пять минут они убедились, что и в остальных клетках нет людей.
Подлец
— Посмотри, Карл! — позвал Ассад, показывая на трубу, которую они видели снаружи. — Это же тир.
1
Он не ошибся. Если бы в управлении полиции имелась такая штука, там с утра до вечера не было бы отбоя от желающих пострелять. Все оборудовано по последнему слову техники, с воздуходувами и черт-те какими наворотами.
— По-моему, лучше туда не ходить, — сказал Карл, когда Ассад двинулся по трубе к мишеням. — Если кто-то войдет, будет некуда спрятаться.
Проклятый день, в который Антон Петрович познакомился с Бергом, существовал только теоретически: память не прилепила к нему вовремя календарной наклейки, и теперь найти этот день было невозможно. Грубо говоря, случилось это прошлой зимой: Берг поднялся из небытия, поклонился и опустился опять,-- но уже не в прежнее небытие, а в кресло. Было это у Курдюмовых, и жили они на улице Св. Марка, черт знает где, в Моабите, что ли. Курдюмовы так и остались бедняками, а он и Берг с тех пор несколько разбогатели; теперь, когда в витрине магазина мужских вещей появлялся галстук, дымно цветистый,-- скажем, как закатное облако,-- сразу в дюжине экземпляров, и точь-в-точь таких же цветов платки,-- тоже в дюжине экземпляров,-- то Антон Петрович покупал этот модный галстук и модный платок, и каждое утро, по дороге в банк, имел удовольствие встречать тот же галстук и тот же платок у двух-трех господ, как и он, спешащих на службу. С Бергом одно время у него были дела, Берг был необходим. Берг звонил ему по телефону раз пять в день, Берг стал бывать у них,-- и острил, острил,-- боже мой, как он любил острить. При первом его посещении, Таня, жена Антона Петровича, нашла, что он похож на англичанина и очень забавен. \"Антон, здравствуй!\" -- рявкал Берг, топыря пальцы и сверху, с размаху, по русскому обычаю, коршуном налетая на его руку и крепко пожимая ее. Был Берг плечист, строен, чисто выбрит, и сам про себя говорил, что похож на мускулистого ангела. Антону Петровичу он однажды показал старую, черную записную книжку: страницы были сплошь покрыты крестиками, и таких крестиков было ровным счетом пятьсот двадцать три. \"Времен Деникина и покоренья Крыма,-- усмехнулся Берг и спокойно добавил: -- Я считал, конечно, только тех, которых бил наповал\". И то, что Берг бывший офицер, вызывало в Антоне Петровиче зависть, и он не любил, когда Берг при Тане рассказывал о конных разведках и ночных атаках. Сам он был коротконог, кругловат и носил монокль, который в свободное время, когда не был ввинчен в глазницу, висел на черной ленточке, а когда Антон Петрович сидел развалясь, блестел, как глупый глаз, у него на брюшке. Фурункул, вырезанный два года тому назад, оставил на левой щеке шрам, и этот шрам, и жесткие подстриженные усы, и пухлый расейский нос напряженно шевелились, когда Антон Петрович вдавливал стеклышко себе под бровь. \"Напрасно ты пыжишься,-говорил Берг,-- краше не станешь\".
Но Ассад его уже не слышал. Он обнаружил ряд больших мишеней.
— Карл, что это тут такое? — громко спросил он, разглядывая одну из них.
В стаканах легкий пар млел над поверхностью чая; жирный шоколадный эклер, раздавленный ложкой, выпускал свое кремовое нутро; Таня, положив голые локти на стол и упирая подбородок в скрещенные пальцы, смотрела вверх на то, как плывет дымок ее папиросы, и Берг ей доказывал, что надо остричь волосы, что все женщины спокон веков стригли волосы, что Венера Милосская стриженая, и Антон Петрович жарко и обстоятельно возражал, а Таня только пожимала плечом, ударом ногтя стряхивая пепел.
Карл оглянулся: все было спокойно, и он направился к Ассаду.
И все это прошло. В конце июля, в среду, Антон Петрович уехал по делу в Кассель, и оттуда послал жене телеграмму, что возвращается в пятницу. В пятницу оказалось, что ему придется остаться по крайней мере еще неделю, и он послал новую телеграмму. Но на следующий день утром дело провалилось, и Антон Петрович, уже не предупреждая жены, покатил обратно в Берлин. Он приехал около десяти, усталый и раздраженный. С улицы он увидел, что окна спальни освещены. Приятно, что жена дома. Он поднялся на пятый этаж, привычным движением повернул ключ в трех замках и вошел. Проходя по передней, он услышал, как в ванной комнате ровно шумит вода. \"Танька моется\",-- с любовью подумал Антон Петрович и прошел в спальню. В спальне, перед зеркалом, стоял Берг и завязывал галстук.
— Это что, стрела, что ли? — Его напарник указал на металлический прут, конец которого торчал из центра мишени.
Антон Петрович машинально опустил на пол свой чемоданчик, не отводя глаз от Берга, который чуть откинув свое бесстрастное лицо, перебросил пеструю лопасть галстука и пропустил ее сквозь узел.
— Да. Это называется болт. Такие используются для арбалетов.
-- Главное, не волнуйся,-- сказал Берг, осторожно затягивая узел,-- пожалуйста, не волнуйся. Будь совершенно спокоен.
— Как ты сказал? — Ассад не понял. — Для чего? Браслетов?
Как поступить? Скорей... По ногам проходит дрожь. Ног уже нет, есть только холодная, ноющая дрожь. Скорей... Он стал стаскивать с руки перчатку. Перчатки были новые и сидели плотно. Он дергал головой, и сам не замечал, как бормочет; \"Уходите немедленно прочь. Какое безобразие. Уходите прочь...\"
— Арбалет — это лук, который натягивается при помощи особого устройства. — Карл вздохнул. — Поэтому стрела летит с огромной силой.
— Это я вижу. И бьет в цель очень точно!
-- Ухожу, Антон, ухожу,-- сказал Берг, и, широко и покойно двигая плечами, надел пиджак.
— Да, очень точно.
А обернувшись, они увидели, что попались в ловушку.
\"Если я его ударю, он меня ударит тоже\",-- быстро подумал Антон Петрович. Последним рывком он стянул перчатку и неловко бросил сев Берга. Перчатка хлопнулась об стену и упала в кувшин с водой.
На другом конце тоннеля стоял, расставив ноги, Торстен Флорин, за ним — Ульрик Дюббёль-Йенсен и Дитлев Прам. Последний с заряженным арбалетом в руках, нацеленным в их сторону.
-- Метко,-- сказал Берг.
«Врешь, не на таковских напали!» — подумал Карл и крикнул:
— За мишень, Ассад! Быстро!
Он взял шляпу, трость и направился мимо Антона Петровича к двери.-- Однако тебе придется меня выпустить,-- обернулся он на ходу,-- дверь внизу заперта.
Одним движением он выхватил из кобуры на плече пистолет и направил на стоящую перед ним троицу.
Дитлев Прам выпустил стрелу.
Антон Петрович, едва соображая, что делает, за ним последовал. Когда они начали спускаться по лестнице, Берг, шедший впереди, вдруг стал смеяться.
Карл успел услышать, как Ассад бросился на пол за мишенями; в тот же миг стрела вонзилась Карлу в правое плечо, и он выронил пистолет.
-- Прости,-- сказал он, не оглядываясь,-- но это ужасно смешно: выгоняют со всеми удобствами.-- Через несколько ступеней он засмеялся опять и пошел быстрее. Антон Петрович тоже ускорил шаг. Эта поспешность безобразна, Берг нарочно заставляет его сбегать вприпрыжку. Какая пытка... Третий этаж... второй... Когда эта лестница кончится? Берг взял махом последние ступени и, постукивая об пол тростью, ждал Антона Петровича. Антон Петрович тяжело дышал, не мог попасть в замок, руки тряслись. Наконец, дверь открылась.
Как ни странно, он даже не почувствовал боли. Стрела пронзила плечо насквозь и, отшвырнув назад, пригвоздила Карла к мишени; из раны наружу торчало только оперение.
-- Не поминай лихом,-- сказал Берг, уже стоя на панели,-будь ты на моем месте...
— Что же это вы, господа, ставите нас в такое положение? — произнес Флорин. — И что прикажете теперь с вами делать?
Карл попытался успокоить бешено колотящееся сердце. Стрелу вытащили и побрызгали на рану какой-то жидкостью, от которой он едва не потерял сознание, но кровотечение уменьшилось.
Положение было аховое. На лицах противников читалась отчаянная решимость.
Антон Петрович захлопнул дверь. У него с самого начала зрела потребность хлопнуть какой-нибудь дверью. От грохота зазвенело в ушах. Только теперь, поднимаясь по лестнице, он заметил, что лицо мокро от слез и что остановить слезы нет никакой возможности, но нужно было торопиться. Он бегом добрался до верху, и, проходя через переднюю, опять услышал шум воды. Вместе с этим шумом доносился голос Тани. Она в ванной громко пела. Она еще ничего не знала. Антон Петрович выпустил дыхание и вернулся в спальню. Обе постели были открыты, и на жениной розовела ночная сорочка, а на диване были разложены вечернее платье и шелковые чулки,-- она, очевидно, собралась идти танцевать с Бергом. Антон Петрович вынул из грудного карманчика великолепное самопишущее перо. \"Я не могу тебя видеть. Если я тебя увижу, то не ручаюсь за себя.-- Он писал стоя, неловко согнувшись над туалетным столом. Монокль помутился от крупной слезы... буквы плясали...-- Пожалуйста, уходи. Я тебе оставляю пока сто марок. Переговорю завтра с Наташей. Переночуй у нее сегодня или в гостинице,-- только, пожалуйста, не оставайся больше здесь\". Он кончил писать и приставил лист к зеркалу, на видном месте. Рядом положил стомарковый билет. И снова, проходя через переднюю, он услышал голос жены. Она в ванной пела,-- голос у нее был цыганского пошиба, милый голос, счастье, летний вечер, гитара... она поет, щурясь, на подушке посреди комнаты... и Антон Петрович со вчерашнего дня жених, счастье, летний вечер, ночная бабочка на потолке, я тебя бесконечно люблю, для тебя я отдам свою душу... \"Какое безобразие! Какое безобразие!\" все повторял он, идя по улице. Было очень тепло и звездисто. Все равно куда идти. Теперь, вероятно, она уже вышла из ванны и все поняла. Антона Петровича передернуло: перчатка. В кувшине плавает коричневым комочком совсем новая перчатка. Он пошел быстрее и на ходу крикнул, так что вздрогнул прохожий. Увидев огромные смутные тополя и площадь, он подумал: где-то тут живет Митюшин. Антон Петрович позвонил ему по телефону из кабака, который обступил его, как сон, и снова отошел, удаляясь, как задний огонь поезда, Митюшин впустил его, но так как был сильно навеселе, сначала не обратил внимания на его искаженное лицо. В туманной комнатке находился неизвестный Антону Петровичу господин, а на диване, спиной к столу, лежала черноволосая дама в красном платье и, по-видимому, спала. На столе блестели бутылки. Антон Петрович попал на именины, но он так и не понял, чьи это были именины,-- Митюшина ли, спящей дамы или неизвестного господина, оказавшегося русским немцем со странной фамилией Гнушке. Митюшин, сияя необыкновенно розовым лицом, познакомил его с Гнушке и, указав кивком на полную спину спящей дамы, сказал в воздух: \"Позвольте, Анна Никаноровна, вам представить моего большого друга\". Дама не шелохнулась, чему, впрочем, Митюшин ничуть не удивился, словно он и не ожидал, что она проснется. Вообще все это было слегка нелепо, как бывает во сне: пустая бутылка из-под водки с воткнутой в горлышко розой, доска с начатой шахматной партией, спящая дама, пьяный Митюшин, пьяный, но совершенно спокойный Гнушке...
Ассад громко ругался, но их обоих вытащили на середину помещения и усадили на цементный пол, прислонив к одной из клеток.
-- Пей,-- сказал Митюшин и вдруг поднял брови.-- Что с тобой, Антон Петрович? Морда у тебя, как мел.
— Вы хоть понимаете, что за это бывает, когда так ведут себя с полицейскими, находящимися при исполнении служебных обязанностей? — кричал Ассад.
Карл украдкой толкнул его ботинком, и тот на некоторое время притих.
-- Да, пейте,-- с какой-то глупой серьезностью проговорил Гнушке, длиннолицый человек в высоком воротнике, похожий на черную таксу.
— Все очень просто, — сказал Карл, чувствуя, что каждое слово отзывается резкой болью во всем теле. — Вы нас сейчас же отпускаете. И тогда поговорим, как быть дальше. Вы ничего не выиграете, если будете нас держать в плену, и угрозы вам не помогут.
Антон Петрович залпом выпил полчашки водки и сел.
— Послушайте! — заговорил Дитлев Прам, все еще держащий арбалет на изготовку. — Мы ведь не дураки. Мы знаем, что вы подозреваете нас в убийствах. Вы упомянули целый ряд эпизодов. Вы встречались с нашим адвокатом. Вы дознались о том, что Финн Ольбек был связан со мной. Вы решили, что знаете про нас все и что из этого вдруг появится так называемая истинная правда. — Он придвинулся вплотную к Карлу, касаясь сапогами его подошв. — Но эта правда затрагивает не одних нас. Если вам удастся убедить слишком многих в том, во что верите сами, из-за этого тысячи людей лишатся средств к существованию. Все не так просто, Карл Мёрк, как ты думаешь.
-- Теперь рассказывай, что случилось,-- сказал Митюшин.-Не стесняйся Генриха,-- он самый честный человек на свете. Мой ход, Генрих, и знай, что, если ты сейчас хлопнешь моего слона, я тебе дам мат в три хода. Ну, валяй, Антон Петрович.
Он обвел рукой помещение:
— Громадные состояния окажутся под арестом. Этого не хотим ни мы, ни другие. Поэтому я говорю, как и Торстен: как нам с вами быть?
-- Это мы сейчас посмотрим,-- сказал Гнушке, выправляя манжету.-- Ты забыл пешку на аш пять.
— Надо сделать все чисто, — сказал дрожащим голосом самый крупный из них, Ульрик Дюббёль, глядя расширенными зрачками.
-- Сам ты аш пять,-- сказал Митюшин.-- Антон Петрович сейчас будет рассказывать.
Ясно было, что он имеет в виду. Но Торстен Флорин, как заметил Карл, не торопился с решением. Он медлил, соображая, как лучше.
— Что скажете, если мы вас отпустим и вы оба получите по миллиону? Без последствий. Вы просто закрываете дело и получаете деньги. Как вам это?
От водки все вокруг заходило ходуном: шахматная доска тихо полезла на бутылки, бутылки поехали вместе со столом по направлению к дивану, диван со спящей дамой двинулся к окну, окно тоже куда-то поехало. И это проклятое движение было как-то связано с Бергом, и нужно было положить этому конец, покончить с этим безобразием, растоптать, разорвать, убить.
Разумеется, надо было соглашаться. А что еще оставалось? Что будет в противном случае, не хотелось даже думать.
-- Я пришел к тебе, чтобы ты был моим секундантом,-- начал Антон Петрович и смутно почувствовал, что в его словах есть безграмотность, но не был в силах это поправить.
Карл взглянул на Ассада — тот только кивнул. Умница!
-- Понимаю,-- сказал Митюшин, косясь на шахматную доску, над которой нависла, шевеля пальцами, рука Гнушке.
— Ну а ты, Карл Мёрк? Ты тоже такой покладистый, как этот твой Мустафа? — продолжал Флорин.
-- Нет, ты слушай меня,-- с тоской воскликнул Антон Петрович,-- нет, ты слушай! Не будем больше пить. Это серьезно, серьезно.
Карл твердо взглянул ему в глаза. И тоже кивнул.
— И все же я чувствую, что этого недостаточно. Положим, мы удвоим сумму. По два миллиона каждому из вас за молчание. И чтобы все тихо. Договорились? — спросил Торстен Флорин.
Митюшин уставился на него блестящими голубыми глазами.
Оба пленника закивали.
-- Брось шахматы, Генрих,-- сказал он, не глядя на Гнушке,-- тут идет серьезный разговор,
— Но сначала я хочу прояснить один вопрос. Отвечайте честно. Я сразу увижу, если солжете, и тогда договор не состоится. Понятно? Почему вы сегодня утром упомянули о какой-то супружеской паре на Лангеланне? Почему Коре Бруно — мне понятно, но откуда вдруг эта пара? Какое это имеет к нам отношение?
— Один сотрудник нашего управления потратил несколько лет, изучая подобные дела, — ответил Карл. — И отыскал дело об исчезновении этой пары.
-- Я собираюсь драться,-- прошептал Антон Петрович, стараясь взглядом удержать стол, который все плыл, все плыл куда-то.-- Я хочу убить одного человека. Его зовут Берг, ты, кажется, встречал его у меня. Не стану объяснять причину...
— Но к нам это не имеет никакого отношения! — отрезал Флорин.
-- Секунданту можно,-- сказал Митюшин.
— Ты хотел получить честный ответ. Тип нападения, место, способ, точное время — все сходится на вас.
— Отвечай! — заорал Дитлев Прам, ударив Карла в раненое плечо прикладом арбалета.
-- Простите, что вмешиваюсь,-- заговорил вдруг Гнушке и поднял указательный палец.-- Вспомните, что сказано: не убий!
-- Этого человека зовут Берг,-- произнес Антон Петрович.-Ты, кажется, знаешь его. И вот, мне нужно двух секундантов.
Карл не успел даже вскрикнуть, горло сразу стиснуло от невыносимой боли. Затем Прам ударил еще раз. И еще.
-- Дуэль,-- сказал Гнушке.
— Отвечай на вопрос! Почему нападение на супружескую пару на Лангеланне вы связываете именно с нами? — орал Прам.
Митюшин толкнул его локтем: \"Не перебивай, Генрих\".
Он уже приготовился ударить посильнее, но тут вмешался Ассад:
-- Вот и все,-- шепотом докончил Антон Петрович и, опустив глаза, слабо потеребил ленточку монокля.
— У Кимми хранилась одна сережка! Пара к той, что осталась на пляже. Она держала ее в коробке, и там лежали еще другие вещи от других людей, на которых вы нападали. Вы же и сами знаете.
Молчание. Ровно посапывала дама на диване. По улице пронесся гудок автомобиля.
Если бы у Карла остались хоть какие-то силы, он самым недвусмысленным образом велел бы Ассаду придержать язык.
-- Я пьян, и Генрих пьян,-- пробормотал Митюшин,-- но, по-видимому, случилось что-то серьезное.-- Он покусал костяшки руки и оглянулся на Гнушке.-- Как ты считаешь, Генрих? -Гнушке вздохнул.
Но теперь было поздно.
-- Вот вы оба завтра пойдете к нему,-- заговорил опять Антон Петрович.-- Условьтесь о месте и так дальше. Он мне не дал своей карточки. По закону он должен был мне дать свою карточку. Я ему бросил перчатку.
Оба тут же поняли это по выражению лица Торстена Флорина. Случилось то, чего так боялись эти трое. Против них появились улики. Настоящие улики.
-- Вы поступаете, как благородный и смелый человек,-вдруг оживился Гнушке.-- По странному совпадению, я несколько знаком с этим делом. Один мой кузен был тоже убит на дуэли.
— Полагаю, что и другие в полицейском управлении знают про эту коробку. Где она сейчас?
Карл ничего не ответил, а только молча огляделся.
\"Почему-- тоже?-- тоскливо подумал Антон Петрович.-Неужели это предзнаменование?\" Митюшин отпил из чашки и бодро сказал:
От места, где они сидели, до выхода было метров десять. Оттуда до опушки леса еще по меньшей мере пятьдесят. Затем с километр через лес. А там уже начиналась громада грибсковского леса. Лучшего места, чтобы спрятаться, невозможно придумать. Беда только, что до него далеко, а рядом, как назло, ничего, абсолютно ничего, пригодного в качестве оружия. Над головой — трое мужчин с арбалетами. Ну что тут можно поделать?
-- Как другу -- не могу отказать. Утром пойдем к господину Бергу.
Решительно ничего.
Насчет германских законов,-- сказал Гнушке.__ Если вы его убьете, то вас посадят на несколько лет в тюрьму; если же вы будете убиты, то вас не тронут.
— Надо сделать это здесь и сейчас, и сделать чисто, — прогнусавил Ульрик Дюббёль. — Сколько раз можно повторять! Этим двоим нельзя верить. Они не похожи на других, которым мы давали деньги.
При этих словах Прам и Флорин медленно повернулись и выразительно посмотрели на своего приятеля.
-- Я все это учел,-- кивнул Антон Петрович. И потом появилась опять прекрасная самопишущая ручка, черная блестящая ручка с золотым нежным пером, которое в обычное время, как бархатное, скользило по бумаге, но теперь рука у Антона Петровича дрожала, теперь, как палуба, ходил стол... На листе почтовой бумаги, данном ему Митюшиным, Антон Петрович написал Бергу письмо, трижды назвал Берга подлецом и кончил бессильной фразой: один из нас должен погибнуть.
«А вот это говорить не стоило», — было написано на их лицах.
И потом он зарыдал, и Гнушке, цокая языком, вытирал ему лицо большим платком в красных квадратах, и Митюшин показывал на шахматную доску, глубокомысленно повторяя: \"Вот ты его, как этого короля -- мат в три хода и никаких гвоздей\". И Антон Петрович всхлипывал, слабо отклоняясь от дружеских гнушкиных рук, и повторял с детскими интонациями: \"Я ее так любил, так любил\". И рассветало.
-- Значит, в девять часов вы будете у него,-- сказал Антон Петрович и пошатываясь встал со стула.
Пока троица совещалась, Карл и Ассад переглянулись.
-- Через пять часов мы будем у него,-- как эхо, отозвался Гнушке.
-- Успеем выспаться,-- сказал Митюшин. Антон Петрович разгладил свою шляпу, на которой все время сидел, поймал руку Митюшина, подержал ее, поднял и почему-то прижал ее к своди щеке.
Ассад молча попросил прощения, и Карл его простил. Какое значение имела случайная оплошность, если в эту самую минуту трое закоренелых злодеев обсуждают, каким способом их обоих убить?
-- Ну что ты, ну что ты,-- забормотал Митюшин и, как давеча, обратился к спящей даме:-- Наш друг уходит, Анна Никаноровна.
На этот раз она шелохнулась, вздрогнула спросонья, тяжеловато повернулась. У нее было полное мятое лицо с раскосыми, чересчур подведенными глазами. \"Вы бы, господа, больше не пили\",-- спокойно сказала она и опять повернулась к стене.
— Значит, так и сделаем. Но времени у нас мало. Остальные будут здесь через пять минут, — сказал Флорин.
Антон Петрович нашел на углу сонный таксомотор, который, как дух, понес его через пустыни светающего города и уснул у его двери. В передней он встретил горничную Эльсбет: она, разинув рот, недобрыми глазами посмотрела на него, хотела что-то сказать, но раздумала и, шлепая ночными туфлями, пошла по коридору.
Без лишних слов Ульрик Дюббёль-Йенсен и Дитлев Прам накинулись на Карла, а Торстен Флорин с арбалетом прикрывал их с расстояния нескольких метров. Все было сделано так ловко, что Карл не успел даже пальцем шевельнуть.
-- Постойте,-- сказал Антон Петрович.-- Моя жена уехала?
Они заклеили ему рот широким скотчем, им же связали руки за спиной. Затем запрокинули ему голову и налепили клейкую ленту на глаза. Он немного извернулся, и лента закрепила его веки в приоткрытом положении. Сквозь крошечную щелку Карл наблюдал, как яростно сопротивлялся Ассад, отбиваясь руками и ногами; ему даже удалось с шумом повалить одного из противников, то есть Ульрика: получив ребром ладони по шее, он был на время полностью выведен из строя. Отшвырнув арбалет, Флорин поспешил на помощь Дитлеву. А пока они вдвоем пытались сладить с Ассадом, Карл поднялся и бросился бежать на свет в дверном проеме.
-- Это стыд,-- внушительно проговорила горничная,-- это сумасшедший дом. Тащить ночью сундуки, все перевернуть. __ Я вас спрашиваю, уехала ли моя жена -- тонким голосом закричал Антон Петрович.
Раненый и связанный, он сейчас ничем не мог помочь сражавшемуся другу. Сперва нужно было убежать.
-- Уехала,-- угрюмо ответила Эльсбет. Антон Петрович прошел в гостиную. Он решил спать там. В спальне, конечно, нельзя. Он зажег свет, лег на кушетку и накрылся пальто. Почему-то было неуютно кисти левой руки. Ах, конечно, часы. Он снял их, завел, да еще при этом подумал: \"удивительная вещь, этот человек сохраняет полное хладнокровие. Он даже не забывает завести часы. Это хорошо\". И сразу, так как он был еще пьян, огромные ровные волны закачали его, ухнуло, поднялось, ухнуло, поднялось и стало сильно тошнить. Он привстал... большая медная пепельница... скорей... И так скинуло с души, что в паху закололо... и все мимо, мимо. Он заснул тотчас: одна нога в сером гетре свисала с кушетки и свет (который он совсем забыл выключить) бледным лоском обливал его потный лоб.
Громкие голоса за спиной твердили, что он все равно далеко не уйдет, работники его поймают и приведут назад, чтобы он вместе с Ассадом отправился в клетку к гиене.
2
— Готовься к встрече! — крикнули ему вслед.
Митюшин был скандалист и пьяница. Он черт знает что мог натворить-- этак с бухты-барахты. Бесстрашный человек. И, помнится, рассказывали о каком-то его приятеле, что он, в пику почтовому ведомству, бросал зажженные спички в почтовый ящик. И говорили, что у этого приятеля прегнусная фамилия. Так что вполне возможно, что это был Гнушке. А, собственно говоря, Антоны Петрович зашел к Митюшину просто так, чтобы спокойно посидеть, может быть, даже поспать у него, а то дома было слишком тошно. И ни с того, ни с сего... Нет, конечно, Берга полагается убить, но сначала нужно было хорошенько все продумать и, если выбирать секундантов, то уж, во всяком случае, порядочных людей, В общем, вышло безобразие, Все вышло безобразно. Начиная с перчатки и кончая пепельницей. Но теперь, конечно, ничего не поделаешь, нужно эту чашу испить до дна...
«Психи ненормальные!» — мельком отметил Карл, едва видевший дорогу через узкую щелочку.
Раздался шум машин, подъезжающих к воротам. Их было много.
Он пошарил под диваном, куда закатились часы. Одиннадцать. Митюшин и Гнушке уже побывали у Берга. Вдруг какая-то приятная мысль проскользнула среди других, растолкала их, пропала опять. Что это было? Ага, конечно! Ведь они были пьяны вчера, и он был пьян. Они, вероятно, проспали, а потом очухались, подумали: вздор, так спьяну болтал. Но приятная мысль скользнула и исчезла. Все равно, дело начато, вчерашнее придется им повторить. Странно все же, что они до сих пор не показались. Дуэль. Здорово это звучит: дуэль. У меня дуэль. Я стреляюсь. Поединок. Дуэль. \"Дуэль\" -- лучше. Он встал, заметил, что штаны страшно измяты. Пепельница была убрана. Очевидно, Эльсбет заходила, пока он спал. Как это неловко. Нужно пойти посмотреть, что делается в спальне. О жене он забыл, он должен забыть. Жены нет. Жены никогда не было. Все это прошло. Антон Петрович глубоко вздохнул и открыл дверь спальни. В углу стояла горничная и совала мятую газетную бумагу в мусорную корзину.
Если в машинах сидят люди, похожие на тех троих, живым ему отсюда не уйти.
-- Принесите мне, пожалуйста, кофе,-- сказал он и подошел к туалетному столу. На нем лежал конверт: его имя, почерк Тани. Рядом валялись его щетка, гребенка, кисточка для бритья, безобразная жохлая перчатка, Антон Петрович вскрыл конверт. Сто марок и больше ничего. Он повертел бумажку в руке, не зная, что с ней делать.
-- Эльсбет...
Горничная подошла, подозрительно на него поглядывая.
40
-- Вот, возьмите. Вас так беспокоили ночью, и потом всякие другие неприятности... Возьмите же.
Как только поезд тронулся, под ритмичный стук колес в голове у Кимми зазвучали голоса. Они не кричали, не требовали, но были настойчивы. Она давно к этому привыкла.
-- Сто марок? -- шепнула горничная и вдруг побагровела. Бог весть, что пронеслось у нее в голове, но она грохнула корзиной об пол и крикнула: -- Нет! Меня подкупить нельзя, я честная. Подождите, я еще всем скажу, что вы хотели меня подкупить. Нет! В этом сумасшедшем доме...-- И она вышла, стукнув дверью.
Поезд был современного вида, плавных обтекаемых линий, совсем не похожий на красную электричку на Грибсков, на которой она когда-то много лет назад ехала сюда с Бьярне. Да, многое изменилось.
-- Что с ней? Господи, что с ней? -- растерянно залепетал Антон Петрович и, быстро шагнув к двери, завопил горничной вслед:-- Убирайтесь вон сию минуту, убирайтесь из дому!..
\"Третьего человека выгоняю,-- подумал он, дрожа всем телом.-- И кофе теперь никто мне не даст\".
А тогда было весело: они пили, нюхали дурь и развлекались всю дорогу, а потом Торстен с гордым видом повел их показывать свое новое приобретение: лес, болото, озеро и пашни. Идеальное место для охотника, осталось лишь позаботиться, чтобы подстреленная дичь не убегала в государственный лес. А так лучше и пожелать нельзя.
Затем он долго мылся, переодевался, долго сидел в кафе напротив, посматривая в окно, не идут ли Митюшин и Гнушке. В городе у него была уйма дел, но делами он не мог заниматься. Дуэль. Красивое слово.
Они с Бьярне потешались: что может быть смешнее взрослого человека, который с серьезным видом топает по лесу в зеленых резиновых сапогах с завязками! Но Торстен этого не замечал. Это был его лес, и он был хозяином всей дичи, какая только стоит того, чтобы на нее охотиться в датском лесу.
За несколько часов они настреляли косуль и фазанов, а напоследок подстрелили еще и енота, которого сама Кимми достала через «Наутилус». Торстен очень оценил этот жест. Затем они в согласии с принятым ритуалом посмотрели в домашнем кинозале «Заводной апельсин». Под конец они еще выпили и употребили кокаина, отчего их совсем развезло и сил на поиски новых жертв не осталось.
Около четырех к нему зашла Наташа, Танина сестра. Она едва могла говорить от волненья, и Антон Петрович похаживал туда-сюда и поглаживал мебель. Таня к ней ночью приехала в страшном состоянии. В невообразимом состоянии. Антону Петровичу вдруг показалось странным, что он с Наташей на ты. Ведь он больше теперь не женат на ее сестре.
Тогда она побывала здесь в первый и последний раз, а помнила все так, словно это было вчера. Об этом позаботились ее голоса.
\"Я буду выдавать ей столько-то и столько-то\",-- говорил он, стараясь так, чтобы голос не срывался. \"Дело не в деньгах,-- отвечала Наташа, сидя в кресле и раскачивая ногою в блестящем чулке.-- Дело в том, что это все сплошной ужас. Это ад какой-то\". \"Спасибо, что зашла, как-нибудь еще поговорим, но сейчас я очень занят\",-- сказал Антон Петрович. Провожая ее до двери, он уронил (ему казалось, по крайней мере, что он \"уронил\"): \"У меня с ним дуэль\". Наташины губы задрожали, она быстро поцеловала его в щеку и вышла. Странно, что она не стала его умолять не драться. Собственно говоря, она должна была бы умолять его не драться. В наши дни никто не дерется. У нее те же духи, как... У кого? Нет, нет, он никогда не был женат.
— Сегодня они все трое тут соберутся. Слышишь, Кимми? Сегодня твой шанс, не упусти его! — непрестанно дудели они ей в уши.
Внимательно оглядев своих попутчиков, она сунула руку в кожаную сумку и ощупала содержимое: граната, пистолет, глушитель, маленький рюкзачок и любимый сверточек были на месте. В кожаной сумке лежало все, что ей могло понадобиться.
А через некоторое время, так около семи, явились Митюшин и Гнушке. Они были мрачны. Гнушке сдержанно поклонился и протянул запечатанный конверт конторского вида. \"Я получил твое глупейшее и грубейшее послание...-- У Антона Петровича выпал монокль, он вдавил его снова.-- Мне тебя очень жаль, но раз уж ты взял такой тон, то я не могу не принять вызова. Секунданты у тебя довольно дрянные. Берг \". У Антона Петровича появилась неприятная сухость во рту,-- и опять эта дурацкая дрожь в ногах... -- Ах, садитесь же,-- сказал он, и сам сел первый. Гнушке утонул в кресле, спохватился и сел на кончик. - Он пренахальный господин,-- с чувством проговорил Митюшин.-- Представь себе, он все время смеялся, так что я ему чуть не заехал в зубы. Гнушке кашлянул и сказал:
-- Одно могу вам посоветовать; цельтесь хорошо, потому что он тоже будет хорошо целиться.
Сойдя на платформе «Голубиная роща», Кимми переждала, пока не разошлись прочие пассажиры — за одними приехали машины, другие отправились на велосипедах, оставленных возле станционного козырька.
Перед глазами у Антона Петровича мелькнула страничка в записной книжке, исписанная крестиками, а еще кроме этого: картонная фигура, которая вырывает у другой картонной фигуры зуб.
Один водитель спросил, не надо ли ее подвезти. Она только молча улыбнулась. Иногда улыбка может пригодиться.
-- Он опасная личность,-- сказал Гнушке и откинулся в кресле, и опять утонул, и опять сел на кончик.
Когда платформа и дорога вновь опустели, Кимми соскочила на щебенку и пошла дальше вдоль полотна, пока не нашла на опушке место, где можно оставить сумку.
-- Кто будет докладывать, Генрих, ты или я? -- спросил Митюшин, жуя папиросу и большим пальцем дергая колесико зажигалки.
Тогда она переложила вещи в рюкзачок, перекинула его за плечи, заправила штанины ковбойских брюк в высокие ботинки, а большую сумку спрятала под кустом.
-- Лучше уж ты,-- сказал Гнушке.
— Не бойся, деточка, мама вернется за тобой, — пообещала она сквозь гомон голосов, которые уговаривали ее поторопиться.
-- У нас был очень оживленный день,-- начал Митюшин, тараща голубые свои глаза на Антона Петровича.-- Ровно в половину девятого мы с Генрихом, который был еще вдрызг пьян...
По общественному лесу передвигаться было легко. Через несколько метров Кимми свернула с дороги, миновала какое-то маленькое предприятие и очутилась на тропинках, которые должны были вывести ее на зады Торстенова имения.
-- Я протестую,-- сказал Гнушке.
Голоса подгоняли ее, но она знала, что торопиться незачем. Подняв взгляд, она посмотрела вверх, где на ветвях еще виднелись последние остатки пестрого убора, втянула носом воздух, чтобы ощутить силу и все оттенки осенних ароматов.
-- ...направились к господину Бергу. Он попивал кофе. Мы ему-- раз! всучили твое письмецо. Которое он прочел. И что он тут сделал, Генрих?-- Да, рассмеялся. Мы подождали, пока он кончит ржать, и Генрих спросил, какие у него планы.
Годы минули с тех пор, как она в последний раз делала это. Многие годы.
-- Нет, не планы, а как он намерен реагировать,-- поправил Гнушке.
-- ...реагировать. На это господин Берг ответил, что он согласен драться и что выбирает пистолет. Дальнейшие условия такие: двадцать шагов, никакого барьера, и просто стреляют по команде: раз, два, три. Засим... Что еще, Генрих?
Подойдя к просеке, Кимми обнаружила, что та стала шире. Кимми прилегла на опушке и принялась разглядывать изгородь, которая отделяла частный лес Торстена от общественного. За долгие годы на улицах Копенгагена она усвоила, что камеры наблюдения занимают немного места и их не сразу разглядишь. Не торопясь, Кимми внимательно присмотрелась к деревьям и к изгороди и обнаружила искомое. На ближайшем отрезке размещалось четыре камеры: две стационарные и две вращающиеся, с обзором на сто восемьдесят градусов. Одна из стационарных камер наблюдения была направлена прямо на нее.
-- Если нельзя достать дуэльные пистолеты, то стреляют из браунингов,-- сказал Гнушке.
Кимми отползла в кусты и стала обдумывать ситуацию.
-- Из браунингов. Выяснив это, мы спросили у господина Берга, как снестись с его секундантами. Он вышел телефонировать. Потом написал вот это письмо. Между прочим, он все время острил. Далее было вот что: мы пошли в кафе встретиться с его господами, Я купил Гнушке гвоздику в петлицу. По гвоздике они и узнали нас. Представились, ну, одним словом, все честь честью. Зовут их Малинин и Буренин.
Ширина просеки составляла примерно девять-десять метров. Трава аккуратно скошена до двадцати сантиметров высоты, так что получалась ровная открытая поверхность — во все стороны одно и то же. Оставалась только одна возможность незаметно перебраться через просеку, но не по траве — по деревьям, с ветки на ветку.
-- Не совсем точно,-- вставил Гнушке.-- Буренин и полковник Магеровский.
На этой стороне просеки рос дуб, заметно выше бука напротив, и его мощные суковатые ветви длиной пять-шесть метров вытянулись над просекой в нужном направлении. У бука ветки были поменьше и потоньше. Прыгать с дуба придется метра на два вниз, одновременно метя вперед, чтобы опуститься на бук поближе к стволу, иначе ветки не выдержат ее веса.
-- Это неважно,-- сказал Митюшин и продолжал.-- Тут начинается эпопея. С этими господами мы поехали за город отыскивать место. Знаешь Вайсдорф -- это за Ваннзе. Ну вот. Мы там погуляли по лесу и нашли прогалину, где, оказывается, эти господа со своими дамами устраивали на днях пикничок. Прогалина небольшая, кругом лес да лес. Словом, место идеальное. Видишь, какие у меня сапоги,-- совсем белые от пыли.
Кимми не слишком умела лазить по деревьям. Родная мать запрещала ей это делать, чтобы не портить одежду, а когда матери рядом не стало, у нее уже прошла охота.
-- У меня тоже,-- сказал Гнушке.-- Вообще прогулка была утомительная.
Большой дуб был красивым деревом — с развесистыми ветвями, сучьями и шершавой корой. Залезть на него оказалось нетрудно, даже приятно.
-- Сегодня жарко,-- сказал Митюшин.-- Еще жарче, чем вчера.
— Ты тоже когда-нибудь это попробуешь, Милле, — тихо сказала Кимми.
-- Значительно жарче,-- сказал Гнушке. Митюшин с чрезмерной тщательностью стал давить папиросу в пепельнице. Молчание. У Антона Петровича сердце билось в пищеводе. Он попробовал его проглотить. но оно застучало еще сильнее. Когда же дуэль? Завтра? Почему они не говорят? Может быть, послезавтра? Лучше было бы послезавтра...
Только очутившись наверху, она усомнилась. Отсюда ее задача выглядела гораздо сложнее, чем с земли. Если она сорвется, это будет конец, она переломает себе руки и ноги, к тому же все это попадет на мониторы и ее поймают. Она окажется у них в руках, и тогда уже они смогут свершить над ней свое возмездие. Уж она-то их знает.
Митюшин и Гнушке переглянулись и встали.
Однако делать нечего, другого пути нет. Она посидела еще немного, стараясь рассчитать силу толчка. Затем осторожно поднялась и выпрямилась, держась за ветви у себя за спиной.
-- Завтра в половине седьмого мы будем у тебя,-- сказал Митюшин.-- Раньше ехать незачем. Все равно там ни пса нет.
Уже очутившись в воздухе, Кимми поняла, что оттолкнулась слишком сильно — ствол бука рванулся ей навстречу, и стало ясно, что сейчас она в него врежется. Пытаясь уклониться от встречи со стволом, она сломала палец, но не обратила внимания на боль: главное, что все остальное удалось сохранить в целости. Повиснув на дереве, она глянула вниз: в нижней части ствола у бука было гораздо меньше веток, чем у дуба.
Антон Петрович тоже встал. Что сделать? Поблагодарить?
Карабкаясь по веткам, Кимми спустилась до самой нижней; до земли оставалось еще метра три или четыре. Она легла на ветку, повисла на ней, не думая о сломанном пальце. Перебирая руками, подобралась ближе к стволу, обхватила его одной рукой, отпустила другую и съехала вниз, до крови ободрав предплечья и шею.
-- Ну вот, спасибо, господа... Спасибо, господа... Значит, все устроено. Значит, так. Те поклонились.
Взглянув на нелепо выставленный палец, Кимми одним рывком поставила его на место. По телу разлилась волна боли, но Кимми не проронила ни звука. Если бы это понадобилось, она могла бы и вовсе им пожертвовать.
-- Мы еще должны найти доктора и пистолеты,-- сказал Гнушке.
Затем она вытерла кровь на шее и скрылась в тени деревьев. Теперь она находилась с нужной стороны просеки.
В передней Антон Петрович взял Митюшина за локоть и пробормотал:
-- Ужасно, знаешь, глупо,-- но дело в том, что я, так сказать, не умею стрелять. То есть умею, но очень плохо... Митюшин хмыкнул.
Лес тут был смешанный, это она помнила еще по прошлому разу: группы елок, полянки с недавно высаженными лиственными породами и большие участки, заросшие березой, терном, буками, отдельными дубами.
-- Н-да. Не повезло. Сегодня воскресенье, а то можно было бы тебе взять урок. Не повезло.
Под покровом леса сильно пахло прелым листом. После пятнадцати лет на асфальте такое чувствуется особенно остро.
-- Полковник Магеровский дает частные уроки стрельбы,-вставил Гнушке.
Голоса понукали ее пуститься бежать со всех ног и поскорее покончить с задуманным. Теперь ведь она сама определяет условия схватки. Но Кимми их не послушала: она знала, что у нее есть время в запасе. Когда Торстен, Ульрик и Дитлев принимаются за свои кровавые игры, они не остановятся, пока не натешатся досыта. А это будет не скоро.
-- Да,-- сказал Митюшин,-- ты у меня умный. Но все-таки, как же нам быть, Антон Петрович? Знаешь что,-- новичкам везет. Положись на Господа Бога и ахни. Они ушли. Вечерело. Никто не спустил штор. В буфете есть, кажется, сыр и грахамский хлеб. Пусто в комнатах и неподвижно, как будто было время, что вся мебель дышала, двигалась,-- а теперь замерла. Картонный зубной врач с хищным лицом склонялся над обезумевшим пациентом: это было так недавно, в синий, разноцветный фейерверочный вечер, в Луна-парке. Берг долго целился, хлопало духовое ружье, и пулька, попав в цель, освобождала пружину, и картонный дантист выдергивал огромный зуб о четырех корнях. Таня била в ладоши, Антон Петрович улыбался, и Берг стрелял снова, и с треском вращались картонные диски, разлетались на осколки трубки, исчезал шарик, плясавший на тонкой струе фонтана. Ужасно... И ужасней всего, что Таня тогда сказала так, в шутку; \"А с вами неприятно было бы драться на дуэли\". Эта дуэль будет без барьера. Антон Петрович твердо был убежден, что барьер -- это ограда,-- из досок, что ли,-- стоя за которой, палит дуэлянт. А теперь барьера не будет,-- никакой защиты. Двадцать шагов, Антон Петрович, считая шаги, прошел от двери до окна. Одиннадцать. Он вставил монокль, прикинул на глаз расстояние: две такие, совсем небольшие комнаты. Ах, если б удалось сразу пальнуть, сразу повалить Берга, Но он же не умеет целиться, Промах неизбежен. Вот, скажем, разрезательный нож. Или нет, возьмем лучше это пресс-папье. Нужно его держать так и целиться. А может быть так, у самого лица, этак как будто лучше видно. И в это мгновенье, держа перед собой пресс-папье, изображавшее попугая, и поводя им туда-сюда, в это мгновенье Антон Петрович понял, что будет убит.
— Я пойду по опушке вдоль просеки, — сказала она громко, чтобы заставить голоса подчиниться. — Этот путь длиннее, но в конце концов мы выйдем к усадьбе.
Около десяти он решил лечь. Но спальня была табу. С большим трудом он отыскал в комоде чистое постельное белье, переодел подушку, обтянул простыней кожаную кушетку в гостиной. Раздеваясь, он подумал: \"Я в последний раз в жизни ложусь спать\". \"Пустяки!\"-- слабо пискнула какая-то маленькая часть души Антона Петровича, та часть его души, которая заставила его бросить перчатку, хлопнуть дверью, назвать Берга подлецом. \"Пустяки! -- тонким голосом сказал Антон Петрович и спохватился: нехорошо так говорить.-- Если я буду думать, что со мной ничего не случится, то со мной случится самое худшее. Все в жизни всегда случается наоборот. Хорошо бы что-нибудь на ночь почитать,-- в последний раз\".
Таким образом она и увидела темнокожих людей, стоящих в ожидании лицом к лесу, потом клетку с беснующейся лисой. Поверх штанин у мужчин были специальные щитки, закрывавшие ноги по всей длине.
\"Вот опять,-- застонал он мысленно. -- Почему последний раз? Я в ужасном состоянии. Нужно взять себя в руки. Ах, если б какие-нибудь были приметы. Карты\". На столике рядом с кушеткой лежала колода карт, Антон Петрович взял верхнюю: тройка бубен. Что значит тройка бубен? Неизвестно. Дальше он вытащил по порядку: даму бубен, восьмерку треф, туз пик. А! Вот это нехорошо. Туз пик -- это, кажется, смерть. Но, впрочем, глупости, суеверные глупости... Полночь. Пять минут первого. Завтра стало сегодня. У меня сегодня дуэль.
Кимми отступила поглубже в лес, выжидая, как будут развертываться дальнейшие события.
Он вновь и вновь пробовал успокоиться. Но происходили странные вещи: книга, которую он держал, называлась \"волшебная гора\", а гора по-немецки -- Берг; он решил, что если досчитает до трех, и на три пройдет трамвай, он будет убит,-- и так оно и случилось: прошел трамвай. И тогда Антон Петрович сделал самое скверное, что мог сделать человек в его положении: он решил уяснить себе, что такое смерть. Спустя минуту такого раздумья все потеряло смысл. Ему стало трудно дышать. Он встал, прошелся по комнате, поглядел в окно на чистое, страшное ночное небо. \"Надо завещанье написать\",-- подумал Антон Петрович. Но писать завещанье было, так сказать, играть с огнем; это значило мысленно похоронить себя. \"Лучше всего выспаться\",-- сказал он вслух. Но как только он опускал веки, перед ним являлось злое, веселое лицо Берга и щурило один глаз. Тогда он опять зажигал свет, пытался читать, курил, хотя курильщиком не был. Мгновениями он вспоминал мелочь из прошлой жизни,-- детский пистолетик, тропинку в парке или что-нибудь такое,-- и сразу пресекал свои воспоминания, подумав: умирающие всегда вспоминают мелочи прошлой жизни. Этого не нужно делать. И тогда обратное пугало его: он замечал, что о Тане не думал, что он как бы охлажден наркотиком, нечувствителен к ее отсутствию. И сама собой являлась мысль: я бессознательно уже простился с жизнью, мне теперь все безразлично, раз я буду убит... И ночь уже шла на убыль.
Вот раздались первые крики, а через пять минут и первые выстрелы.
Она очутилась на территории охоты.
Около четырех он прошаркал в столовую и выпил стакан сельтерской воды. Проходя мимо зеркала, он поглядел на свою полосатую пижаму, на жидкие, растрепанные волосы. \"У меня будет безобразный вид, стыдно...-- подумал он.-- Но как выспаться, как выспаться?\"
41
Он завернулся в плед, так как заметил, что у него говорят зубы, и сел в кресло посреди смутной, медленно бледневшей комнаты. Как это все будет? Нужно надеть что-нибудь строгое, но элегантное. Может быть, смокинг? Нет, это глупо. Тогда -черный костюм... и, пожалуй, черный галстук. Черный костюм, совсем новый. Но если будет рана,-- скажем, рана в плечо. Костюм будет испорчен... Кровь, дырка, будут еще резать рукав. Пустяки, ничего не будет. Надо надеть новый черный костюм. И, когда начнется дуэль, он поднимет воротник пиджака, так, кажется, полагается,-- чтобы не белела рубашка, что ли, или просто потому, что по утрам сыро. Так было в одном фильме. Затем нужно будет сохранять полное хладнокровие, говорить со всеми вежливо и спокойно. Спасибо, я уже стрелял. Теперь ваша очередь. Если вы не вынете папиросу изо рта, то я стрелять не стану. Я готов продолжать. Спасибо, я уже стрелял. \"Спасибо, я уже смеялся\",-- анекдот какой-то. Чепуха, не то. Значит, все-таки, как же будет? Они приедут -- он, Митюшин и Гнушке,-на автомобиле, оставят автомобиль на шоссе, пройдут в лес. Там уже, вероятно, будет ждать Берг и его секунданты. Вот тут неизвестно,-- нужно ли поклониться или нет. Может быть, хорошо выйдет, если так, издали, сдержанно, приподнять шляпу. Потом, вероятно, будут мерить шаги и заряжать пистолеты,-- как в \"Евгении Онегине\". Что он будет делать тем временем? Да, конечно, он где-нибудь в стороне поставит ногу на пень и будет так -- непринужденно -- ждать. Но что если Берг станет тоже так -- ногой на пень? Берг на это способен... Передразнить его. И выйдет опять безобразие. Еще можно прислониться к стволу или просто на траву сесть. Ну, там видно будет. Что-нибудь достойное и небрежное. Теперь дальше: они оба станут на отмеченные места. Тут-то он поднимет воротник. Пистолет возьмет так. Секунданты начнут считать. И тогда вдруг произойдет самое страшное, самое дикое, то, что представить себе нельзя,-- хоть думай об этом ночи напролет, хоть живи до ста лет... Какое это чувство, когда пуля попадает в сердце или в лоб? Боль? Тошнота? Или просто -- бац? -- и полная тьма! А что, если какая-нибудь отвратительная рана,-- в глаз, в живот? Нет, Берг убьет его наповал. Тут, конечно, сосчитаны только те, которых я бил наповал. Еще один крестик в записной книжке. Немыслимо...
Он бежал, откинув голову, но вместо земли под ногами с трудом различал лишь мелькание сухой листвы и предательских веток. Поначалу где-то сзади еще слышались яростные выкрики Ассада, потом вокруг стало тихо.
Карл умерил шаг, подергал склеенные за спиной руки, надеясь их освободить. От тяжелого дыхания в носу все пересохло, шея затекла, но только так он хоть что-то мог перед собой видеть.
В столовой часы прозвонили пять раз. Антон Петрович с огромным трудом, дрожа и кутаясь в клетчатый плед, поднялся -и опять задумался, и вдруг топнул ногой, как топнул Людовик, когда сказали ему, что пора ехать на эшафот. Ничего не поделаешь. Казнь неизбежна. Нужно пойти мыться, одеваться. Чистое белье и новый черный костюм. И, вставляя запонки в манжеты рубашки, Антон Петрович подумал, что вот, через два-три часа, эта рубашка будет вся в крови, и вот тут будет дырка. Он погладил себя по блестящим волоскам, которые спускались тропинкой по теплой груди, и стало так страшно, что он прикрыл ладонью глаза. С какой-то трогательной самостоятельностью все сейчас в нем движется: пульсирует сердце, надуваются легкие, бежит кровь, сокращаются кишки,-- и это внутреннее, мягкое, беззащитное существо, живущее так слепо, так доверчиво, это нежное анатомическое существо он ведет на убой... На убой! Он крякнул, влезая в холодную, белую темноту рубашки,-- и потом уже старался не думать ни о чем, выбирал носки, галстук, замшевым лоскутком неловко чистил башмаки. Ища чистый платок, он набрел на палочку румян. И, взглянув в зеркало, на свое ужасное, бледное лицо, он осторожно повел липкой этой палочкой по щеке. Вышло сперва еще гаже. Он лизнул палец, потер щеку, пожалел, что никогда не посмотрел хорошенько, как мажутся дамы. На щеках появился легкий кирпичный налет,-- ему показалось, что так хорошо... \"Ну вот, я и готов\",-- сказал он, обращаясь к зеркалу, и мучительно зевнул: зеркало залилось слезами. Быстро двигая руками, он надушился, разложил по карманам бумаги, платок, ключи, самопишущее перо, нацепил монокль. Жалко, что нет хороших перчаток. Такая была новенькая пара, но левая овдовела. Он сел в гостиной, перед письменным столом, положил локти на стол и стал ждать, глядя то в окно, то на часы в складной кожаной раме.
Надо было как-то избавиться от ленты на глазах. Это в первую очередь. Еще немного, и они набегут со всех сторон — охотники из усадьбы, загонщики. Карл обернулся назад всем туловищем, но сквозь узкую щелку увидел только деревья и больше ничего. Еще через несколько шагов он наткнулся лицом на низко растущую ветку и упал навзничь.
— Ох черт! — застонал он.
А утро было чудесное. В высокой липе, под окном, бесновались воробьи. Голубая бархатная тень сплошь покрывала улицу, а крыши там и сям загорались серебром. Антону Петровичу было холодно, и невыносимо болела голова. Хорошо бы хватить коньяку. Коньяку в доме нет. Дом уже нежилой, хозяин уезжает навеки. Ах, пустяки. Мы требуем спокойствия. Сейчас раздастся с парадной звонок. Нужно быть совершенно спокойным. Вот-вот -сейчас Грянет звонок. Они уже опоздали на три минуты. Может быть, не придут? Такое дивное летнее утро... Да, они не придут. Это хорошо. Он подождет еще полчаса, а потом завалится спать. Антон Петрович широко разинул рот, приготовился выдавить цельный ком зевоты,-- хрустнуло в ушах, вздулось под небом,-- и в этот миг загремел звонок. И судорожно проглотив недовершенный зевок, Антон Петрович прошел в переднюю, отпер дверь, и Митюшин и Гнушке переступили порог.
Чертово невезение!
-- Пора ехать,-- сказал Митюшин, глядя в упор на Антона Петровича. Он был в своем всегдашнем фисташкового цвета костюме, а Гнушке надел сюртук.
С трудом поднявшись, Карл отыскал на уровне лица обломанную ветку. Затем вплотную придвинулся к стволу, зацепил за торчащий сучок ленту скотча, рядом с ноздрей, и плавным медленным движением начал приседать. Клейкая лента натянулась на затылке, но не сдвинулась: она приклеилась к векам слишком крепко.
-- Да, я готов,-- сказал Антон Петрович,-- я сейчас...
Карл потянул еще раз, стараясь держать глаза закрытыми, но веки снова потянулись за лентой, так что глаза закатились под лоб.
Он оставил их стоять в передней, метнулся в спальню и, чтобы выиграть время, стал мыть руки, и все повторял про себя: \"Что же это такое. Боже мой, что же это такое?\" Еще только пять минут тому назад была надежда, что случится землетрясение, что Берг умрет от разрыва сердца, что судьба вмешается, приостановит, спасет.
— Черт, черт, черт! — выругался он и начал вертеть головой из стороны в сторону; ветка каждый раз царапала ему веко.
-- Антон Петрович, поторопись,-- позвал Митюшин из передней. Он быстро вытер руки и вышел к ним.
Тут он услышал, как закричали загонщики. Они оказались ближе, чем он надеялся. Возможно, всего в нескольких сотнях метров отсюда, но в лесу было сложно определить расстояние. Тогда он поднял голову, снял повязку с зацепки и обнаружил, что усилия все же не пропали даром: теперь он хотя бы одним глазом более или менее что-то видел.
-- Да-да, я готов, идемте.
Впереди была густая чаща. Свет проникал в нее неровно, сориентироваться Карл не мог. Одно это уже открывало для дальнейшей жизни и карьеры Карла Мёрка самые невеселые перспективы.
-- Нам придется поездом ехать,-- сказал Митюшин, когда они вышли на улицу.-- А то прикатим на такси в глухой лес, да еще в такую рань,-- может показаться подозрительным, шофер донесет. Антон Петрович, пожалуйста, не трусь.
-- Я не трушу, какие пустяки,-- ответил Антон Петрович и беспомощно улыбнулся.
Первые выстрелы раздались, когда Карл миновал ближайшую поляну. Загонщики были уже так близко, что Карлу ничего не оставалось, как броситься плашмя на землю. Насколько он это себе представлял, просека находилась впереди, недалеко от него, а за ней начинались тропинки, ведущие в глубь государственного леса. До того места, где он оставил свою машину, по прямой было всего семьсот-восемьсот метров, но какой ему от этого толк, если неизвестно, в какой это стороне?
Гнушке, который до тех пор все молчал, шумно высморкался и деловито проговорил:
Он увидел, как в небо с шумом поднялись птицы, в кустах раздавались еще какие-то звуки. Животные обратились в бегство.
-- Доктора привезет наш противник. А дуэльных пистолетов мы не нашли. Зато достали два одинаковых браунинга.
«Если они с собаками, то найдут меня в два счета», — подумал Карл, и тут его взгляд упал на кучу листьев, которые ветер нанес в щель между двумя стволами.
Когда из чащи выскочили две косули, он от неожиданности вздрогнул и, инстинктивно перекатившись к куче листьев, принялся зарываться в нее, извиваясь всем телом.
В таксомоторе, который должен был их везти на вокзал, они сели так: Антон Петрович и Митюшин сзади, Гнушке спереди на стульчике, поджав ноги. Антона Петровича одолела нервная зевота. Ему, вероятно, мстил тот зевок, который был им проглочен. Вот опять -- до слез. Митюшин и Гнушке были очень серьезны, но вместе с тем казались чрезвычайно довольны собой.
-- А я превосходно выспался,-- вдруг сказал Антон Петрович, сжав зубы и зевнув только ноздрями. Он подумал, что бы еще сказать,-- что-нибудь непринужденное, небрежное...
«Теперь дыши ровно и как можно медленнее», — сказал он себе, очутившись в глубине пахнущей перегноем кучи. Только бы, черт побери, Торстен Флорин не снабдил своих загонщиков мобильными телефонами и не смог приказать им искать беглого полицейского, которого ни в коем случае нельзя упускать. О боже, только бы у них не было телефонов! Но может ли такое быть? Да разве такой человек, как Торстен Флорин, не догадается заранее принять соответствующие меры? Нет, это невозможно! Разумеется, загонщикам известно, кто он такой.
-- На улицах уже много народу,-- сказал он и добавил: -Хотя еще так рано.-- Митюшин и Гнушке молчали. Опять зевота. Господи...
Лежа под кучей листьев, Карл почувствовал, что рана снова открылась и рубашка стала клейкой от крови. Если загонщики с собаками, те его сразу учуют. А если он пролежит тут долго, то просто истечет кровью.