— Что-то я не пойму, это комплимент? Или не очень?

Ян застенчиво улыбнулся.

— Не знаю. Всё зависит от того, есть ли в вас такой же запас удачливости, как у Георгия Андреевича.

— Выполняйте, — недовольно бросил Михеев.

Ян вышел. Олег Николаевич еще похмурился, а потом вдруг понял, что вот такое решение и принял бы Георгий в этой непростой ситуации. Да, такое. И срать ему на Батурину и Лужкова!

Утром он поехал на фабрику, без звонка, никого не предупредив. Генерального директора на месте не оказалось, на вахту к Михееву спустился главный инженер по фамилии Гринберг, в белом халате, с большим простуженным носом и глазами, в которых была вся вековая скорбь еврейского народа.

— А, кредитор! — вяло приветствовал он Михеева. — Не терпится осмотреть будущие владения?

— Я хочу посмотреть фабрику.

— Ну пойдемте, покажу. Только наденьте халат. В чистую зону нас все равно не пустят, но так положено.

Фабрика напоминала пчелиный улей, грубо разрушенный посторонним вмешательством и продолжающий жить как бы по инерции. Одни цеха стояли темные, пустые, с ящиками нераспакованного оборудования. В других, освещенных ярким и как бы стерильным светом, двигались конвейеры, автоматы заполняли и запечатывали ампулы, молодые женщины во всем белом упаковывали готовую продукцию в картонные коробки, укладывали их на электрокары и отправляли на склад. Здесь жизнь снова замирала, темные складские модули были забиты коробками и ящиками с фирменными лейблами фабрики.

— Не умеем торговать, — пожаловался Гринберг. — Делать хорошие лекарства умеем, а продавать не умеем, прямо беда.

До этого Олег Николаевич ни разу не видел фабрику, не было необходимости. Она существовала в его сознании как некая абстракция, коммерческий проект. Пятно для застройки одного дома в Москве составляло четверть гектара. На шести гектарах, на которых привольно, еще по-советски, раскинулись производственные корпуса, склады, столовая, медсанчасть и даже профилакторий, соединенные березовыми аллейками, можно построить целый квартал элитного жилья, пользующегося в постоянно растущей Москве бешеным спросом. Недаром на эту землю положила свой загребущий глаз ненасытная Батурина.

Экскурсию прервала молоденькая лаборантка:

— Приехал шеф, просит вас зайти к нему.

— Спасибо за экскурсию, было очень интересно, — поблагодарил Олег Николаевич Гринберга и последовал за лаборанткой.

Солидный кабинет генерального директора в административном корпусе с дипломами и патентами на стенах еще не затронула разруха гибнущего улья, но самого Троицкого уже коснулась. Проблемы фабрики словно бы сгорбили его высокую фигуру, наложили тени на высокомерное породистое лицо. Он встретил Михеева вопросом:

— Я сегодня был в арбитраже. Там сказали, что вы отозвали требование о банкротстве фабрики. Это так?

— Да.

— Чем это вызвано?

— Объясню, — пообещал Михеев. — Особенно если вы предложите мне сесть. Или будем разговаривать стоя?

— Да, конечно, — спохватился Троицкий. — Садитесь, пожалуйста. Кофе? Кофе у нас еще есть.

— Спасибо, не хочу вас окончательно разорить. Несколько предварительных вопросов. Кроме сорока миллионов долларов, какие еще долги у фабрики?

— Два миллиона. Взяты под залог акций.

— Сколько вам нужно, чтобы завершить модернизацию?

— Много. Миллионов десять.

— Сколько у вас акций фабрики? — продолжал Михеев.

— Восемьдесят два процента. Но часть в залоге у банка.

— У кого остальные восемнадцать процентов?

— У разных людей. Купили в расчете на прибыль. Расчет не оправдался. Я чувствую себя так, будто залез в чужой карман и меня поймали за руку.

Михеев осуждающе покачал головой:

— Владимир Федорович, мне кажется, что вы не прочитали ни одного учебника по бизнесу. Даже самого примитивного.

— Не прочитал, — признался ученый. — Я всегда читал немного другие книги. Что в них сказано?

— Правило номер один. Если вы решили заняться бизнесом, вам следует навсегда забыть слово «мораль».

— Да, это я уже понял, — покивал Троицкий. — Но приложить к себе не могу. Советское воспитание неистребимо.

— Советское? — переспросил Михеев.

— Советское, а какое еще? Гуманистическое начало было частью идеологии. Оно существовало само по себе, в отрыве от практики, но оно было. С этим вы, надеюсь, спорить не будете.

— Не буду. Я даже сделал это основой своей кадровой политики. Никогда не беру на руководящие должности тех, кому меньше сорока лет. У них еще сохранились моральные критерии. Молодые же продадут за копейку.

— А эти не продадут?

— Тоже могут продать, но гораздо дороже. И не сразу. Можно выкупить эти восемнадцать процентов у миноритариев? — продолжил расспросы Михеев. — Уступят?

— За любые деньги. И еще спасибо скажут. Не понимаю, к чему вы ведете. Вы хотите, чтобы я консолидировал у себя все сто процентов акций?

— Да.

— Смысл?

— Я не хочу, чтобы лезли в наши дела. Миноритарий даже с одной акцией может потребовать отчета, и мы будем обязаны его дать. И наши планы сразу станут известны всем.

— Наши планы, — повторил Троицкий. — Правильно ли я вас понял…

— Правильно. Я хочу превратить фабрику в процветающее высокорентабельное предприятие. Соберите своих специалистов и подготовьте бизнес-план. Подробный и максимально честный. Сколько нужно денег, чтобы полностью расплатиться с долгами. Сколько нужно, чтобы закончить модернизацию. Анализ российского и мирового рынка ваших лекарств. Емкость рынка, сравнительная себестоимость. Могу дать в помощь своих экономистов.

— Они что-нибудь понимают в фармацевтике? Смогут отличить аспирин от анальгина? — съязвил ученый.

— Они кое-что понимают в деньгах.

— Да, это важнее, — согласился Троицкий. — Производство не проблема. Его мы наладим. Проблема — дистрибьюция.

— Это я беру на себя.

— Олег Николаевич, давайте откровенно, — попросил ученый. — Вы вкладываете в нас немалые деньги…

— Очень немалые, — подтвердил Михеев.

— Что вы за них хотите иметь?

— Контрольный пакет. Пятьдесят процентов плюс одну акцию.

— Что ж, это справедливо. Что вы с ними будете делать? Продадите?

— Не знаю. Продам, если предложат хорошую цену. Или буду получать дивиденды. Рано об этом говорить.

— И все-таки не понимаю. Я представляю, какие у вас были виды на фабрику. Снести все к чертовой матери и застроить тридцатиэтажными монстрами, которые уже изуродовали всю Москву. Фабрика не даст вам и десятой доли такой прибыли. Даже если мы доведем ее до идеального состояния.

— Даже сотой, — поправил Михеев. — Вас очень удивит, если я скажу, что не всегда деньги играют главную роль?

— Удивит? Это слишком слабо сказано. Поразит. Так не бывает.

— Бывает. Редко, но бывает. Сейчас как раз такой случай.

Владимир Набоков

Троицкий неожиданно негромко засмеялся.

•

— Что вас рассмешило? — удивился Михеев.

СО ДНА КОРОБКИ

— Скажу. Я чувствую себя лохом, которого обувают по полной программе, а я не могу понять как.

1. Помощник режиссера

— Это так сейчас говорят в Российской академии наук? «Лох», «обувают»?

1

— В академии наук говорят так, как во всей России.

И как же это понимать? Да видите ли, порою жизнь именно и бывает — помощником режиссера. Сегодня пойдем в кино. Назад в тридцатые и дальше — в двадцатые, а там уж рукой подать до старенького европейского «Иллюзиона». Она была знаменитой певицей. Не опера, нет, даже не «Сельская честь». «La Slavska» звали ее французы. Стиль: десятая доля цыганщины, одна седьмая от русской бабы (каковой она и была изначально) и на пять девятых «расхожий», — под «расхожим» я разумею гоголь-моголь из поддельного фольклора, армейской мелодрамы и казенного патриотизма. Дроби, оставшейся незаполненной, довольно, полагаю, чтобы дать представление о физическом великолепии ее необыкновенного голоса.

— Не беспокойтесь, Владимир Федорович. Обувают не вас, а совсем других людей.

— Кого?

Выйдя из мест, бывших, по крайней мере географически, самым сердцем России, она с годами достигла больших городов — Москвы, Санкт-Петербурга, а там и Двора, где стиль этого рода весьма одобрялся. В артистической Федора Шаляпина висела ее фотография: осыпанный жемчугами кокошник, подпирающая щеку рука, спелые губы, слепящие зубы и неуклюжие каракули поперек: «Тебе, Федюша». Снежные звезды, являвшие, пока не оплывали края, свое симметрическое устройство, нежно ложились на плечи, на рукава, на шапки и на усы, ждущие в очереди открытия кассы. До самой смерти своей она пуще любых сокровищ берегла — или притворялась, что бережет, — затейливую медаль и громоздкую брошь, подаренную царицей. Сработавшая их ювелирная фирма наживала порядочные барыши, при всяком торжественном случае преподнося императорской чете ту или иную эмблему тяжеловесной державы (и что ни год — все более дорогую): скажем, аметистовую глыбу с утыканной рубинами бронзовой тройкой, застрявшей на вершине, словно Ноев ковчег на горе Арарат; или хрустальный шар величиною в арбуз, увенчанный золотым орлом с квадратными брильянтовыми глазами, очень похожими на Распутинские (много лет спустя Советы показали наименее символичные из этих поделок на Всемирной Выставке — в качестве образчиков своего процветающего искусства).

— А вот этого я вам не скажу…

В машине Олег Николаевич злорадно ухмылялся, представляя, как он встретится с жеребцом из «Интеко». Сначала прикажет Марине Евгеньевне не соединять по телефону: на совещании, еще не приехал, уже уехал, обедает, позвоните через час, в командировке. Потом назначит встречу у себя в офисе на Лубянке. Приедет, никуда не денется, Батурина на него каждый день собак спускает за промедление с фабрикой. Помурыжит минут двадцать в приемной, и когда юрист, донельзя раздраженный бесконечными проволочками, потребует решительного ответа, Михеев скажет:

Шло бы все так, как должно было по всем приметам идти, она могла бы еще и сегодня выступать в оснащенном центральным отоплением Дворянском Собрании или в Царском, а я выключал бы поющий ее голосом приемник в каком-нибудь дальнем степном углу Сибири-матушки. Но судьба сбилась с пути, и когда приключилась Революция, а за нею — война Белых и Красных, ее лукавая крестьянская душа выбрала партию попрактичней.

— Ну вот что, парень. Пошел ты на хуй вместе со своей Еленой Николаевной. Понял?

Сквозь тающее имя помощника режиссера мы видим, как мчатся вскачь призрачные полки призрачных казаков верхами на призрачных лошадях. Затем возникает подтянутый генерал Голубков, лениво озирающий поле боя в театральный бинокль. Когда фильмы и мы еще были молоды, нам обычно показывали то, что открывалось взорам, в двух аккуратно слепленных кружках. Теперь не то. Теперь мы видим, как вялость покидает Голубкова, как он взлетает в седло, мгновенье маячит в небе на вздыбленном жеребце и бешено скачет в атаку.

Не такими словами, конечно. Но в этом смысле.

И только когда «мерседес» подъехал к особняку, Олег Николаевич вспомнил странные слова юриста про журнал «Финансы».

Но вот неожиданный инфракрасный в спектре Искусства: вымещая условный пулеметный рефлекс, — привычное «тра-та-та», женский голос запевает вдали. Он близится, близится, и наконец, заполняет собою все. Прекрасное контральто ширится в русских напевах, наобум набранных музыкальным директором в студийном архиве. Кто это там, во главе инфракрасных? Женщина. Певучая душа вон того, отменно обученного батальона. Идет впереди, топчет люцерну и разливается в песне про Волгу-Волгу. Подтянутый и бесстрашный джигит Голубков (теперь-то нам ясно, кого это он углядел), невзирая на множество ран, на полном скаку подхватывает красиво бьющуюся добычу и мчит ее вдаль.

III

— Марина Евгеньевна, мы журнал «Финансы» выписываем?

Странное дело, но сама жизнь разыграла этот убогий сценарий: я лично знал по меньшей мере двух очевидцев события; часовые истории пропустили его, не окликнув. Вскоре мы видим ее сводящей с ума офицерское общество своей полногрудой красой и буйными, буйными песнями. То была Belle Dame с порядочной примесью Merci и с напором, коего недоставало Луизе фон Ленц или Зеленой Леди. Она подсластила горечь отступления Белых, начавшегося вскоре за ее появлением в стане генерала Голубкова. Мы видим мрачные промельки воронов или ворон или каких там птиц удалось раздобыть, чтобы реяли в сумерках и опускались, кружа, на усеянную телами равнину где-нибудь в округе Вентура. Окоченелая рука солдата белых сжимает медальон с портретом матери. А на развороченной груди павшего рядом красного бойца трепещет письмо из дома, и та же старушка моргает за его наплывающими на зрителя строками.

— Конечно, Олег Николаевич.

И следом привычный контраст: взрывается бравурная музыка, слышится пение, мерно хлопают руки, топают сапоги — перед нами попойка в штабе генерала Голубкова: танцует с кинжалом точеный грузин, смущенный самовар перекашивает лица, и Славская, гортанно смеясь, откидывает голову, и в стельку пьяный жирный штабной, раздирая ворот и выпячивая сальные губы для скотского поцелуя, тянется через стол (крупный план опрокинутого стакана), чтобы облапить — пустоту, ибо подтянутый и совершенно трезвый Голубков ловко выдергивает ее из-за стола, и они стоят перед пьяной оравой, и Голубков произносит холодным и ясным голосом: «Господа, вот моя невеста», — и в наступившем ошеломленном молчании шальная пуля пробивает засиневшее на рассвете стекло, и канонада рукоплесканий приветствует романтическую чету.

— Свежий номер пришел?

— Еще третьего дня.

Я почти не сомневаюсь, что ее пленение не было только игрою случая. Случайности на студию не допускаются. И еще менее сомневаюсь я в том, что, когда начался великий исход, и они, подобно многим иным, потянулись через Секердже к Мотц-штрассе и рю Вожирар, генерал с женою уже трудились на пару, общая была у них песня и общий шифр. Став, что было вполне естественно, деятельным членом Б. Б. («Союза Белых Бойцов»), он неустанно разъезжал, организуя военные курсы для русских юношей, устраивая благотворительные вечера, подыскивая пристанища для бездомных, улаживая местные разногласия — и все это самым скромным, непритязательным образом. Я думаю, какая-то польза от него все же была — от этого Б. Б. Но на беду для его духовного здравия, он не смог обособиться от монархических группировок, не сознавая того, что сознавала эмигрантская интеллигенция: невыносимой пошлости, ура-гитлеризма этих потешных, но противных сообществ. Когда благонамеренные американцы спрашивают, знаком ли мне обаятельный полковник Такой-то или величавый старый князь де Вышибальски, у меня не хватает духу открыть им прискорбную правду.

— Вы видели?

— Видела. Поздравляю, это очень большой успех.

Хотя, разумеется, состояли в Б. Б. и личности иного разбора. Я говорю о тех искателях приключений, что, служа общему делу, переходили границу где-нибудь в оглушенном снегом еловом бору, и побродив по родной стороне в обличиях, некогда употреблявшихся, странно сказать, эсерами, мирно возвращались, доставляя в маленькое парижское cafe под вывеской «Esh-Bubliki» или в крошечную, без вывески, берлинскую «Kneiрe» разные полезные разности, какие шпионы обыкновенно доставляют своим хозяевам. С течением времени иные из них запутались в хитросплетеньях иноземных разведок и забавно подскакивали, когда к ним подходили сзади и хлопали по плечу. Другие хаживали за кордон для собственного удовольствия. Один или двое, возможно, и вправду верили, что каким-то таинственным образом готовят воскрешение священного, пусть отчасти и затхлого прошлого.

— Принесите мне номер.

2

— Он у аналитиков, сейчас схожу.

Через десять минут журнал лежал перед Олегом Николаевичем.

Нас ожидает теперь череда несосветимо скучных событий. Первый из почивших председателей Б. Б. стоял во главе всего Белого Движения и, безусловно, был самым достойным в нем человеком; кое-какие смутные симптомы, сопровождавшие его неожиданный недуг, приводят на ум тень отравителя. Его преемника — крупного, сильного мужчину с громовым голосом и головой, как пушечное ядро, — похитили неизвестные, и есть основания полагать, что умер он от непомерной дозы хлороформа. Третий председатель — однако моя бобина крутится слишком шибко. На деле, устранение первых двух взяло семь лет, и не потому, что такие дела быстрее не делаются, а просто имелись особые обстоятельства, и они диктовали точные сроки, ибо надлежало соразмерять внезапность возникновения вакансий с постепенным продвижением по службе некоего лица. Объяснимся.

Журнал «Финансы» считался одним из самых серьезных российских деловых изданий. Не «Форбс», конечно, выходивший едва ли не на всех языках мира миллионными тиражами, и не лондонский «Экономист», самое авторитетное издание для всех бизнесменов, но в России он пользовался спросом. Его тираж в сто тысяч экземпляров лучше всяких социологических опросов говорил о том, сколько в стране серьезных предпринимателей, составляющих основу так называемого среднего класса. Тиражи других деловых изданий, которых тоже было немало, не шли с «Финансами» ни в какое сравнение за исключением разве что газеты «Коммерсантъ» с ее тиражом в четверть миллиона. После того, как «Финансы» по примеру «Форбса» начали публиковать списки пятисот самых богатых людей России, интерес к журналу заметно повысился.

Голубков был не только многократным шпионом (тройным, говоря точнее), но также и преамбициозным человечком. Почему мечты о главенстве в организации, одной ногой стоящей в могиле, так тешили его душу — загадка лишь для того, кто не ведает ни увлечений, ни страстей. Ему страсть как хотелось, вот и все. Труднее понять его уверенность в том, что он сумеет сохранить свою ничтожную жизнь, затесавшись меж грозных противников, чьи опасные деньги и опасную помощь он принимал. Мне понадобится все ваше внимание, потому что будет жаль, если вы упустите тонкости этой картины.

«Росинвест» выписывал все деловые издания. Они сразу поступали к аналитикам, которых Михеев про себя называл — шныри. Они прогоняли через компьютеры всю информацию, выискивая проблемные фирмы, в которые можно вложить деньги и после санации вернуть их с прибылью. При Гольцове «Росинвест» занимался безнадежно разваленными предприятиями, которых в 90-е годы было великое множество. Вложения, как правило, требовались большие, а отдача чаще всего была скромной. Пока Георгий был в лагере, Михеев переориентировал шнырей. Нацелил их на поиск прибыльных фирм, столкнувшихся с трудностями. При умелом подходе к делу их можно было подвести к банкротству без особых затрат. Переманить или перекупить поставщиков, затруднить сбыт, как с фармацевтической фабрикой, иногда достаточно было высокой зарплатой и бонусами переманить из руководства фирмы менеджера, на умении и энергии которого держалось всё дело. Олег Николаевич очень обиделся, когда Гольцов, уже после лагеря, назвал эту стратегию мародерством. Какое мародерства, при чем здесь мародерство? Это бизнес. Только бизнес, и ничего больше.

Сам Михеев газету «Коммерсантъ» читал не очень внимательно, а в «Финансах» с любопытством просматривал списки российских рублевых миллиардеров. В первой десятке были и долларовые миллиардеры, немного, человек шесть — семь, время от времени они менялись местами. Мировой финансовый кризис уполовинил их капиталы, но через год они снова удвоились без всяких стараний с их стороны. Нефть снова полезла вверх, соответственно восстановили свою цену акции российских компаний. Фамилии их много лет были у всех на слуху и особенного интереса не вызывали, про них было всё известно. Кроме того, что неизвестно и никогда известно не будет. В графе «Статус, характеристика» над ними даже подшучивали: «Прохоров, узник Куршевеля», «Абрамович, поклонник красоты модельера Дарьи Жуковой и акционер Evraz Group», «Лисин, владелец заводов (НЛМК), газет („Газета“, пароходов (UCL Holding)».

Любопытно было другое — кто поднялся вверх, кто опустился, кто появился в рейтинге впервые. Многих Олег Николаевич знал, и это сообщало занятию дополнительный интерес.

Советы навряд ли тревожила весьма маловероятная перспектива того, что химерическая Белая Армия сумеет когда-либо возобновить военные действия против их слитной махины; но то обстоятельство, что крохи информации об их фортах и фабриках, собираемые пронырами из Б. Б., автоматически попадают в благодарные немецкие руки, раздражало их чрезвычайно. Немцев же мало интересовали трудноразличимые цветовые оттенки эмигрантской политики, — но сердил бестолковый патриотизм председателя Б. Б., время от времени воздвигавшего на этических основаниях препоны гладкому потоку дружеского сотрудничества.

В списке «Финансов» была и графа, обозначенная почему-то словом «Метки», содержавшая информацию о происхождении капиталов и роде деятельности фигурантов. Причем не словами, а значками. Значок «серп и молот» означал «красный директор». Их осталось немного — тех, кто в 90-е приватизировал свой завод и не распродал оборудование и цеха, а сумел удачно вписать его в новую российскую экономику. «0» значил, что бизнес начат с нуля. Больше всего здесь было финансистов и инвестиционных банкиров, создателей розничных торговых сетей вроде «Пятерочки» или «Перекрестка», владельцев страховых компаний. Бизнесмены, связанные с высокими технологиями, IT, начинались только в середине второй сотни. Выше всех поднялись создатель Яндекса и бывший владелец «Евросети», недавно сбежавший в Лондон, чтобы не оказаться в тюрьме. В самом конце списка была пара акционеров «М.Видео». Сравнение с рейтингом самых богатых людей планеты, публикуемых «Форбсом», было не в пользу России, во всем мире айтишники были в первой десятке, а акционеры таких компаний, как Гугл и Эппл, даже возглавляли списки.

Значком, похожим на комарика, в «Финансах» обозначались менеджеры, сумевшие заработать денег и открыть своё дело, а чаще захватившие бизнес прежнего владельца. Чашка с тремя горящими свечами — «наследство, родственные связи». Что-то очень похожее на кувалду — «приватизация и создание бизнеса с помощью связей». В начале списка кувалды шли сплошняком и редели лишь где-то на третьей сотне. Значки, обозначающие, что фигурант является депутатом Госдумы или членом Совета федерации, расшифровывались как «интересы», но гораздо правильнее их было отнести в графу «способы создания капитала».

Получалось, что Голубкова едва ли не Бог послал. Советы питали твердую уверенность, что при его главенстве все шпионы Б. Б. будут им ведомы и хитроумно снабжаемы ложными сведеньями на жадную немецкую потребу. Равно и немцы не сомневались, что сумеют при нем внедрить изрядное множество своих абсолютно надежных людей в ряды обычных агентов Б. Б. Ни одна из сторон не обманывалась касательно преданности Голубкова, но каждая надеялась обратить к собственной выгоде его переменчивое вероломство. Ну а чаяния простых русских людей, семейств, тяжко трудящихся в отдаленных частях российской диаспоры, перебиваясь скудным, но честным промыслом, словно и не покидали они Саратова или Твери, растящих хилых детей и наивно почитающих Б. Б. своего рода рыцарством Круглого Стола, олицетворяющим все, что было и будет милого, достойного, сильного на баснословной Руси, — эти чаянья наверняка покажутся монтажерам чрезмерным уклонением от главной темы картины.

В нынешнем списке Батурина шла под номером 46, ее состояние экспертами «Финансов» оценивалось в 65 миллиардов 680 миллионов рублей или в 2,2 миллиарда долларов. В графе «Метки» стоял мастерок, означающий строительный бизнес, а статус определялся скромно: «Владелица компании „Интеко“». И никаких чашек с горящими свечами, которых нужно бы всадить не одну, а штук десять, никаких шуточек. Над Абрамовичем и Прохоровым шутить было можно, над женой московского мэра нельзя. Мэр Лужков шуток не понимал.

Олег Николаевич помнил слова юриста «Интеко» о том, что в рейтинге «Финансов» он на двести двадцатом или двести сороковом месте. Но под номером 220 значился какой-то президент компании «Ланит» с состоянием три миллиарда рублей, под номером 240 — совладелец группы Mercury, 2.9 миллиарда. Между ними — незнакомые ритейлеры, строители, нефтяники. «Соврал, козел! — с раздражением и одновременно с облегчением подумал Олег Николаевич. — Зачем? Да низачем, у таких козлов это такая же потребность организма, как жрать и срать!»

При основании Б. Б. кандидатура генерала Голубкова (разумеется, чисто теоретическая, ибо смерти председателя никто не ожидал) располагалась в самом низу списка, — не то чтобы соратники-офицеры не ценили его легендарной отваги, а просто он оказался самым молодым генералом в Армии. Ко времени выборов следующего председателя, Голубков уже обнаружил столь разительные организаторские способности, что полагал для себя возможным уверено вымарать несколько имен, промежуточных в списке, спасая, кстати сказать, жизни их обладателям. По устранении второго генерала многие члены Б. Б. были убеждены, что очередной кандидат — генерал Федченко — уступит человеку помоложе и порасторопней его те привилегии, вкусить от которых ему позволяли возраст, доброе имя и академическая выучка. Однако старик, хоть и испытывал сомнения относительно вкуса предполагаемых яств, счел за трусость уклонение от поста, уже двоим стоившего жизни. Пришлось Голубкову, стиснув зубы, рыть новую яму.

Он уже хотел отложить журнал, но тут увидел:


«253. Олег Михеев. Состояние: 2,6 миллиарда рублей, 0,09 миллиарда долларов. Происхождение капитала: „комарик“. Сфера деятельности: девелопмент, финансы, строительство, химическая промышленность, др. Статус: владелец холдинга „Росинвест“».


От чувства облегчения не осталось и следа. Все фибры его души подавали сигнал, тревожный, как сирены пожарных машин, летящих на срочный вызов: опасность!..

Ему недоставало внешней привлекательности. Не было в нем ничего от столь популярного у вас русского генерала — то есть особи здоровой, дородной, толстошеей и пучеглазой. Он был тощ, узок, остролиц, с пробритыми усиками и прической, у русских называемой «ежиком» — короткой, колючей, стоящей торчком и плотной. Тонкий серебряный браслет облегал его волосистое запястье; он угощал вас домодельными русскими папиросами или английскими «Kapstens», как он их называл, аккуратно уложенными в старый поместительный портсигар черной кожи, который сопутствовал ему в предположительном дыму бесчисленных битв. Он был до крайности вежлив и до крайности неприметен.

Лет десять назад, когда в русском издании «Форбса» появились первые рейтинги российских долларовых миллионеров (тогда еще не миллиардеров), каждый номер вызывал возмущение фигурантов. Вашу мать, как вы считаете, откуда вы взяли эти миллионы, которых никто в глаза не видел? Если на Западе попасть в список «Форбса» считалось знаком преуспевания и прочного положения в обществе, то в России это было равносильно тому, как если бы человек с пачками денег в руках вышел вечером на площадь трех вокзалов или в темные переулки Марьиной рощи. Не ограбят бандиты, так наедут милицейские «крыши», уже научившиеся присваивать чужие доходные бизнесы. И еще неизвестно, что хуже: бандиты заберут деньги, которые у тебя в руках, «крыши» внедрятся в твой бизнес и он быстро перестанет быть твоим. Но даже если удастся этих напастей избежать, тебе обеспечена жгучая всенародная ненависть.

Постепенно ситуация изменилась. Крупный бизнес обзавелся серьезным покровительством во властных структурах. Обходилось это недешево, но гарантировало спокойную жизнь. На народное же мнение вообще перестали обращать внимание. Ты можешь давать работу тысячам и даже десяткам тысяч людей, но это не изменит отношения к тебе. Не то беда, что водка дорога, а то беда, что шинкарь богатеет. Попасть в рейтинг «Форбса» или хотя бы «Финансы» стало престижным. Однажды Олег Николаевич узнал, что его знакомый заплатил 200 000 долларов, чтобы оказаться в пятой сотне списка «Форбса». На недоуменный вопрос Михеева, зачем ему это нужно, объяснил:

Всякий раз что Славская «принимала» в доме у какого-либо ее покровителя (бесцветного балтийского барона; доктора Бахраха, чья первая жена была знаменитой Кармен; русского купца старого закала, отменно коротавшего время в обезумелом от инфляции Берлине, где он скупал дома прямо кварталами — по десять фунтов штука), безмолвный муж ее неприметно сновал по гостиной, принося вам бутерброд с колбасой и огурчиком или запотелую стопку водки; и пока Славская пела (на этих непринужденных вечерах она обыкновенно певала сидя, с кулаком у щеки и баюкая локоть в ладони), он стоял в сторонке, к чему-нибудь прислонясь, или на цыпочках крался к далекой пепельнице, чтобы нежно поставить ее на толстый подлокотник вашего кресла.

— А ты не пробовал получить кредит в иностранном банке? Попробуй, тогда поймешь. Очень способствует.

Высоких покровителей во власти у Олега Николаевича не было, от недостатка известности самолюбие не страдало, его тактика была: не высовывайся. И вот на тебе, высунулся.

Пожалуй, в рассуждении актерства он малость пережимал по части неприметности, нечаянно внося в создаваемый образ черты наемного лакея, — что задним числом представляется удивительно точным; с другой стороны, он, полагаю, пытался выстроить роль на контрасте и, верно, испытывал упоительный трепет, узнавая по определенным сладостным знакам — наклону головы, вращению глаз, — что в дальнем углу комнаты Такой-то привлекает внимание новичка к тому обаятельному обстоятельству, что столь невзрачный, скромный человек совершал в пору легендарной войны небывалые подвиги (в одиночку брал города и прочее в этом роде).

Предприниматель никогда не знает, сколько стоит его бизнес. Проекты в стадии реализации оценить вообще невозможно, бывает, что они дадут убыток, а не прибыль. Точную цену фирмы или предприятия можно узнать, когда его продашь, уйдешь в кэш, как говорят бизнесмены. Но не раньше. Откуда появились эти 2,6 миллиарда? — попытался понять Михеев. Вооружившись калькулятором, он не меньше часа подсчитывал стоимость своих активов, намеренно набавляя цену. С трудом наскреб полтора миллиарда рублей. Ладно, пусть 1,6. А где еще миллиард? Почти 35 миллионов долларов, не баран накашлял. Откуда в этих долбанных «Финансах» взяли такие цифры?

3

Он вызвал Марину Евгеньевну.

В те дни (немногим раньше, чем дитя света выучилось говорить) немецкие фильмовые компании, плодившиеся, точно поганки, задешево нанимали тех из русских эмигрантов, чьим единственным упованием и ремеслом оставалось их прошлое — то есть людей вполне нереальных, — дабы они представляли в картинах «реальную» публику. От такого сцепления двух фантазмов человеку чувствительному начинало казаться, будто он очутился в зеркальной камере или, лучше сказать, в зеркальной тюрьме, где уже и себя-то от зеркала не отличишь.

— Из редакции «Финансов» мне звонили?

— Нет, Олег Николаевич.

— Не пытались со мной связаться?

— Нет.

Так вот, когда я вспоминаю берлинские и парижские залы, где пела Славская, и попадавшихся там людей, мне чудится, будто я переснимаю на «техниколор» и озвучиваю какую-то допотопную фильму, в которой жизнь представала сереньким трепыханьем, похороны — резвой пробежкой, и только море было окрашено (тошной синькой), а за экраном неведомо кто крутил ручку машины, невпопад имитируя шум прибоя. Некий темный субъект, кошмар благотворительных обществ, лысый, с безумным взором, наискось переплывает поле моего зрения (напоминая сидячей позой пожилого зародыша) и чудесным образом всаживается в кресло заднего ряда. Наш милый князь тоже здесь во всей красе: стоячий воротничок и линялые гетры. И маститый, но приверженный мирскому батюшка с крестом, мерно вздымающимся на его обширной груди, сидя в первом ряду, смотрит прямо перед собой.

— Может быть, меня не было на месте, а вы переключили их на кого-то другого?

— Олег Николаевич, я работаю у вас уже десять лет. Если вы считаете, что я не справляюсь, так и скажите.

Выступавшие на этих, воскрешаемых в моей памяти именем Славской, празднествах русских правых отличались природой столь же призрачной, что и публика, их посещавшая. Виртуоз-гитарист с поддельной славянской фамилией, из тех, что мелькают в мюзик-холльной афишке среди первых дешевых ее номеров, здесь пожинал небывалые лавры, — и ослепительная роскошь его инкрустированного стеклом инструмента, и шелковые небесно-голубые штаны, приходились под стать остальному действу. Следом за ним выходил пожилой бородатый прохвост в ветхой визитке, бывший член союза «Святая Русь превыше всего», и расписывал, что вытворяют с русским народом Сыны Израилевы и масоны (два потаенных семитских клана).

— Ну вот, сразу обиды. Извините. Я пытаюсь узнать, кто дал информацию «Финансам».

— Может быть, экономисты?

— Пригласите Яна.

Появился Ян. Подремав, сообщил, что ничего про журнал «Финансы» не знает. Ни к нему, ни к сотрудникам отдела никто не обращался.

А теперь, дамы и господа, мы имеем огромную честь и удовольствие… И она возникала на жутком фоне из пальм и национальных флагов, и облизывала бледным языком обильно накрашенные губы, и возлагала лайковые ладони на стянутый корсетом живот, а тем временем ее постоянный аккомпаниатор, мраморноликий Иосиф Левинский, забредавший в тени ее пения и в личный концертный зал царя, и в салон товарища Луначарского, и в неописуемые константинопольские заведения, проигрывал короткую вступительную фразу, несколько нотных камушков, брошенных в виде мостика поперек ручья.

— Вас что-то обеспокоило?

Иногда, в определенного толка домах, она начинала с исполнения национального гимна, а там уж переходила к бедноватому, но с неизменным восторгом принимаемому репертуару. За гимном неизменно следовала «Старая калужская дорога» (с разбитой молнией сосной на сорок девятой вирше), а затем песня, начинавшаяся — в немецком переводе, отпечатанном пониже русского текста, — словами «Du bist im Schnee begraben, mein Russland»,[1] и старинная народная (сочиненная в восьмидесятых частным лицом) — про разбойничьего атамана и его персидскую красавицу-княжну, которую он, обвиненный товарищами в мягкотелости, выкинул в Волгу.

— Ничего, всё в порядке. Скажите Марине Евгеньевне, чтобы вызвала ко мне пресс-центр.

Пресс-центр в «Росинвесте» был в единственном числе и представлен голубоглазой блондинкой лет двадцати пяти с кукольным личиком, длинными стройными ногами и пятым размером бюста. Звали пресс-центр Еленой Георгиевной. Она так умело скрывала свои прелести, что даже в строгом офисном костюмчике и совсем не дерзкой мини-юбке производила ошеломляющее впечатление на незнакомых мужчин. На знакомых тоже. Стоило ей появиться в каком-нибудь отделе, как все бросали работу и вились вокруг неё, изощряясь в остроумии и комплиментах. Но серьезно кадрить даже не пытались, потому что все знали: пресс-центр был любовницей Михеева.

Вкус у нее был никакой, техника беспорядочная, общий тон ужасающий; и все же люди, для которых музыка и сентиментальность — одно, или те, кто желал, чтобы песни доносили дух обстоятельств, в которых они их когда-то впервые услышали, благодарно отыскивали в могучих звуках ее голоса и ностальгическое утоление, и патриотический порыв. Считалось, что она особенно трогает душу, когда звучит в ее пении нота буйного безрассудства. Кабы не вопиющая фальшь этих порывов, они еще могли бы спасти ее от законченной пошлости. Но то мелкое и жесткое, что заменяло Славской душу, лезло из ее пения наружу, и наивысшим достижением ее темперамента, — был водокрут, но никак не вольный поток. Когда теперь в каком-нибудь русском доме заводят граммофон, и слышится ее законсервированное контральто, я с некоторым содроганием вспоминаю эту мишурную имитацию вокального апофеоза: последний страстный вопль обнаруживал всю анатомию рта, красиво веяли иссиня-черные волосы, скрещенные руки притискивали к груди увитую в ленты медаль, — она благодарила за оргию оваций, и ее широкое, смуглое тело оставалось скованным, даже когда она кланялась, втиснутое в тугой серебристый атлас, придававший ей сходство не то со снежной бабой, не то с почетной ундиной.

Года три назад она приехала откуда-то с Кубани поступать в институт, не поступила и пришла в «Росинвест» устраиваться на работу секретаршей, заявив, что знает компьютер и говорит по-английски. Как тут же выяснилось, компьютер она умела только включать, а по-английски знала всего три фразы «Бай, бай, дарлинг», «О май гад» и «Хау мач». Но она была так хороша, что Олег Николаевич без раздумий изменил своему правилу не путать дела и личную жизнь. Он создал специально для нее должность руководителя пресс-центра с приличной зарплатой, снял однокомнатную квартиру в Выхино и первое время ощущал себя старым автомобилем, в который поставили новый аккумулятор, заводился с пол оборота. Он понимал, что служебные романы никогда ни к чему хорошему не приводят, Елену Георгиевну следовало бы из «Росинвеста» удалить, от её присутствия исходило что-то несовместимое с серьезным офисом, словно бы какая-то сальность. Но тогда ему самому пришлось бы давать ей деньги на жизнь, а скуповатой натуре Михеева это было глубоко неприятно. Так и тянулось, уже без особого пыла, скорее по инерции. Раз в неделю Олег Николаевич приезжал в Выхино, а в остальные дни старался избегать встреч с пресс-центром. Это было нетрудно. В обязанности Елены Георгиевны входило делать подборку наиболее интересных статей из ежедневных газет, она оставляла её в приемной и удалялась под неприязненным взглядом Марины Евгеньевны.

4

Пресс-центр вошла в кабинет, плотно прикрыла дверь и страстно, как в голливудских фильмах, прильнула к Олегу Николаевичу.

Теперь вы увидите ее (ежели цензор не сочтет дальнейшее оскорблением религиозного чувства) преклонившей колена в медовой дымке переполненной русской церкви, сладко плачущей бок о бок с женой или вдовой (она-то в точности знала — с кем) генерала, чье похищение так ловко устроил ее муж, и так толково произвели те крупные, расторопные, безымянные мужчины, которых шеф прислал в Париж.

— Олежек, я так за тобой соскучилась, ты не был уже две недели!

— Сядь, — приказал Михеев. — Поправь юбку. Застегни блузку. Ты в офисе, а не в ночном клубе. Если еще раз на работе ты назовешь меня Олежиком, уволю к чертовой матери! А теперь слушай. Тебе из редакции журнала «Финансы» звонили?

Вы увидите ее также в иной день, два-три года спустя, поющей в одной квартирке на рю Жорж-Санд для тесного круга поклонников, — смотрите, глаза ее чуть сужаются, поющая улыбка тает, это муж, задержанный улаживаньем последних деталей одного подручного дельца, проскальзывает в залу и с мягким укором отвергает попытку седого полковника уступить ему место; и сквозь бессознательные рулады, изливаемые в десятитысячный раз, она (слегка близорукая, как Анна Каренина) вглядывается в мужа, пытаясь различить некие знаки, и вот, когда та, наконец, потонула, и уплыли расписные челны, и последний предательский круг на поверхности Волги-реки (округ Самара) расточился в унылой вечности, — ибо эту песню она всегда пела последней, — муж подошел к ней и голосом, которого не могли заглушить никакие хлопки человеческих рук, произнес:

— Нет.

— Маша, завтра уж дерево срубят!

— Не спеши, вспомни. Они могли попросить какие-нибудь цифры о холдинге.

— Какие цифры? Я не знаю никаких цифр! Что происходит, Олежек? Ты сам на себя не похож.

Пустячок насчет дерева был единственной актерской шалостью, которую Голубков позволил себе за все время своей мирной, по-голубиному серой карьеры. Мы простим ему эту несдержанность, если припомним, что речь шла о последнем из генералов, стоявших у него на пути, и что события следующего дня автоматически приводили его к избранию. Последнее время их друзья ласково подшучивали (птичка русского юмора легко насыщается крошками) над забавной распрей двух больших детей: она вздорно настаивала, чтобы срубили разросшийся старый тополь, затемнявший окно ее студии в их летнем пригородном домике, а он уверял, что этот стойкий старик — среди ее поклонников самый цветущий (уморительно, правда?) и хотя бы поэтому следует его пощадить. Отметим еще грубовато-добродушную дородную даму в горностаевом палантине, корящую галантного генерала за слишком поспешную капитуляцию, и сияющую улыбку Славской, раскрывшей холодные, словно студень, объятия.

— Опять?!

— Олег Николаевич. Извини.

Назавтра, под вечер, генерал Голубков проводил жену к портнихе, посидел там несколько времени, читая «Paris-Soir», а затем был ею отправлен за платьем, которое она собиралась расставить, да запамятовала прихватить. Через уместные промежутки времени она сносно изображала телефонные переговоры с домом, громогласно направляя мужнины поиски. Армянка-портниха и белошвейка, маленькая княгиня Туманова, немало потешались в смежной комнате над разнообразием ее деревенской божбы (помогавшей не пересушить роль, для импровизирования которой одного лишь воображения ей не хватало). Это сшитое на живую нитку алиби предназначалось не для латания прошлого на случай, если вдруг что-то не сладится, — ибо «не сладиться» ничего не могло; а просто должно было снабдить человека, итак стоявшего вне любых подозрений, рутинным отчетом о его передвижениях, если кому-либо приспичит вдруг выяснять, кто видел генерала Федченко последним. Перерыв достаточное количество воображаемых гардеробов, Голубков объявился с платьем (разумеется, давно лежавшим в машине). Пока жена продолжала примерку, он успел дочитать газету.

— Сделай вот что. Поезжай в редакцию «Финансов» и выясни, откуда они получили информацию о нас.

5

— О нас с тобой? — испугался пресс-центр.

— Дура! О «Росинвесте»!

Тридцати пяти, примерно, минут его отсутствия хватило с лихвой. Около того времени, когда она принялась дурачиться с молчащим вмертвую телефоном, он, уже подобрав генерала на пустынном углу, вез его на выдуманное свидание, заблаговременно обставленное так, чтобы сделать его таинственность натуральной, а участие в нем — непременным долгом. Через несколько минут, он заглушил мотор, и оба вылезли из машины.

— Это не та улица, — сказал генерал Федченко.

— Про какую информацию ты говоришь?

— Не та, — сказал генерал Голубков, — но машину лучше оставить здесь. Не нужно, чтобы она маячила перед кафе. Мы пройдем этой улочкой, тут рядом. Всего две минуты ходьбы.

Олег Николаевич посмотрел на её кукольное личико, на невинные голубые глаза и безнадежно махнул рукой:

— Хорошо, пойдемте, — сказал старик и откашлялся.

Улицы в этой части Парижа носят имена различных философов, и ту, которой они пошли, некий начитанный отец города назвал «рю Пьер-Лябим». Она неторопливо втекала, минуя темную церковь и какие-то строительные леса, в смутный квартал запертых особняков, отрешенно стоявших посреди собственных парков за чугунными оградами, на которых медлили по пути с голых ветвей на мокрую мостовую умирающие кленовые листья. По левой стороне улочки тянулась длинная стена, и там и сям виднелась на шершавой ее седине кирпичная крестословица; в одном месте имелась в этой стене зеленая дверца.

— Ладно, никуда не нужно ехать. Съезжу сам. Скажи Марине Евгеньевне, пусть вызовет машину.

Когда они приблизились к ней, генерал Голубков извлек покрытый боевыми шрамами портсигар и остановился, закуривая. Генерал Федченко, человек не курящий, но вежливый, остановился тоже. Дул, ероша сумерки, порывистый ветер, первая спичка погасла.

Пресс-центр покинула кабинет, цокая по паркету каблучками и умело покачивая соблазнительными бедрами.

— Я все же считаю, — сказал генерал Федченко, возобновляя разговор об одном незначительном деле, которое они на ходу обсуждали, — я все же считаю, — сказал он (чтобы хоть что-то сказать, стоя так близко к зеленой дверце), — что уж если отец Федор непременно желает платить за все это жилье из собственных средств, то мы могли бы хоть топливом его обеспечивать.

«Бардак, а не офис! К черту, нужно с этим кончать», — решительно подумал Олег Николаевич.

И вторая спичка погасла. Спина прохожего, смутно маячившая вдали, наконец исчезла. Во весь голос генерал Голубков выбранил ветер и, поскольку то был сигнал к нападению, зеленая дверь отпахнулась, и три пары рук с невероятной скоростью и сноровкой смахнули старика с глаз долой. Дверца захлопнулась. Генерал Голубков закурил, наконец, и торопливо пошел назад.

Больше никто старика не видел. Тихие иностранцы, на один тихий месяц снявшие некий тихий особнячок, оказались невинными датчанами или голландцами. Обман зрения, не более. Нет никакой зеленой двери, есть только серая, и ее никакими человеческими силами не взломать. Тщетно я рылся в превосходных энциклопедиях: философа по имени Пьер Лябим не существует.

Но было уже поздно.

Но я — я заглядывал гадине в глаза. Ходит у нас, у русских, пословица: «всего двое и есть — смерть, да совесть». Тем-то и замечательна человеческая природа, что можно порой совершить добро и того не заметить, но зло всякий творит сознательно. Один ужасный преступник, чья жена была еще хуже него, однажды рассказывал мне, — я был в ту пору священником, — что его вечно томил потаенный стыд за то, что стыд, еще более потаенный, не позволяет ему спросить у жены: презирает ли она его в сердце своем или сама втайне гадает, не презирает ли он ее в сердце своем. Поэтому я хорошо представляю, какие были лица у генерала Голубкова и его жены, когда они, наконец, остались одни.

6

IV

Впрочем, ненадолго. Часов около десяти вечера генерал Р. известил по телефону генерала Л., Секретаря Б. Б., что госпожа Федченко крайне встревожена необъяснимым отсутствием мужа. Тут только вспомнил генерал Л., что около полудня Председатель сказал ему — словно бы мельком (но таков уже был обычай старика), — что должен кое-что сделать в городе, ближе к вечеру, и что если он не вернется к восьми, то не будет ли генерал Л. любезен прочесть записку, оставленную в среднем ящике председательского стола. Теперь два генерала кинулись к кабинету, помешкали там недолго, побежали назад за ключами, забытыми генералом Л., и наконец, совершенно убегавшись, отыскали записку. В ней говорилось: «Меня гнетет странное предчувствие, которого я, может быть, впоследствии устыжусь. На 5.30 у меня назначена встреча в кафе на рю Декарт, 45. Предстоит знакомство с информатором с той стороны. Я подозреваю ловушку. Встречу готовил генерал Голубков, он же отвезет меня в своей машине.»

Редакция журнала «Финансы» размещалась на Новодмитровской улице, ответвлявшейся от Новослободской, в офисном здании постройки 70-х годов и тогда, вероятно, считавшимся образчиком современной архитектуры. Шестнадцать этажей, стекло и бетон — как Новый Арбат, который старожилы называли вставной челюстью Москвы. Сейчас оно выглядело неряшливым кубом, возвышавшимся над промзоной: немытые стекла, потемневший от времени и грязи бетон. После праздничной Новослободской, набитой разноцветной рекламой, — задворки.

Опустим слова генерала Л., и ответные речи генерала Р. Ясно одно — соображали оба туго, да к тому же много потратили времени на путанные телефонные препирательства с гневливым владельцем кафе. Уже около полуночи Славская, кутаясь в цветистый халат и стараясь казаться заспанной, впустила их в дом. Ей не хотелось тревожить мужа, уже, как она уверяла, уснувшего. Ей хотелось узнать, в чем дело, уж не стряслось ли чего с генералом Федченко?

В «мерседесе» Михеева был GPS-навигатор. Он привел точно по адресу, здание было всего в пятидесяти метрах, но улицу в этом месте прерывали железнодорожные пути Савеловского вокзала, через которые был устроен пешеходный переход с деревянными щитами между рельсами.

— Он исчез, — сообщил честный генерал Л.

— Попробуем подъехать с другой стороны? — предложил водитель Николай Степанович, которого Олег Николаевич ценил за неразговорчивость.

— Ах! — сказала Славская и упала без чувств, едва не обрушив при этом маленькую гостиную. Что бы ни думало большинство ее поклонников, сцена потеряла в ее лице не так уж и много.

— Только время терять, пройду.

Так или иначе генералы умудрились не проговориться Голубкову о записке, и он, сопровождая их в штаб-квартиру Б. Б., полагал, что генералы и вправду намерены обсудить с ним, звонить ли в полицию сразу или прежде посоветоваться с восьмидесятивосьмилетним адмиралом Громобоевым, который по какой-то смутной причине считался Соломоном Б. Б.

Он вышел из машины и сразу пожалел о своём решении. Дул противный ветер, срывался снег, щиты были покрыты липкой грязью. Настроение Олега Николаевича окончательно испортилось, когда в просторном фойе с мраморным полом он обнаружил милиционера возле вертушки. Без пропуска не пускали.

— Что это значит? — спросил генерал Л., протягивая Голубкову роковую записку. — Прочитайте внимательно, прошу вас.

— Мне нужно в редакцию журнала «Финансы», — обратился он к дежурной в окошечке с надписью «Бюро пропусков».

Голубков прочитал внимательно — и сразу же понял, что все погибло. Мы не станем заглядывать в бездну его чувств. Пожав узкими плечами, он возвратил записку.

— Заявка на вас есть?

— Нет.

— Если это действительно писал генерал, — сказал он, — а должен признать, рука очень похожа, то я могу сказать лишь одно — кто-то выдал себя за меня. Впрочем, я имею основания думать, что адмирал Громобоев сможет меня оправдать. Предлагаю сейчас же ехать к нему.

— Позвоните по внутреннему телефону. Спустят заявку, тогда выпишу пропуск.

— Да, — сказал генерал Л., — поедем сейчас же, хоть время и позднее.

Рядом с телефоном на стене висел список фирм, разместившихся в здании. Михеев нашел «Финансы» и задумался, кому звонить. Он давно был избавлен от таких забот, все его деловые встречи готовили в секретариате, и теперь он невольно чувствовал себя иностранцем в незнакомой стране. С главным редактором постороннего посетителя вряд ли соединят. Вот с кем соединят — с отделом рекламы. Он оказался прав, минут через десять в фойе появился очень любезный молодой человек, выписал пропуск и проводил Михалева в кабинетик, который он делил с тремя сотрудниками.

Генерал Голубков, со свистом надев дождевик, вышел первым. Генерал Р. помог генералу Л. отыскать его шарф. Шарф соскользнул за одно из тех кресел в прихожей, чей удел — принимать в себя не людей, а вещи. Генерал Л. вздохнул и надел старую фетровую шляпу, использовав для исполнения этого тонкого дела обе руки. Затем он шагнул к двери.

— Вы сделали правильный выбор. Реклама у нас дорогая, но попадает точно в целевую аудиторию. Что вы хотите рекламировать? Товары, услуги, оборудование, технологии?

— Минуту, генерал, — понизив голос, сказал генерал Р. — Я хочу кое о чем вас спросить. Как офицер офицеру, — вы совершенно уверены, что… ну, что генерал Голубков говорит правду?

— Я хочу дать рекламу моей фирмы в целом, — прервал Олег Николаевич. — Лучший способ — попасть в ваш рейтинг. Я правильно рассуждаю?

— Это нам и следует выяснить, — ответил генерал Л., принадлежавший к числу людей, которые думают, будто всякое предложение, если в нем все слова на месте, непременно что-нибудь значит.

— Это не ко мне, — сразу поскучнел рекламщик, поняв, что комиссионных он не получит. — Пойдемте познакомлю вас с человеком, который этим занимается.

Человек, который этим занимался, грузно восседал за столом с ноутбуком в таком же маленьком кабинете, но один. Ему было лет шестьдесят. Мощная лысина, выбритые до синевы щеки. Усов нет, зато ухоженная бородка от уха до уха, под подбородком, рыжая, шкиперская, придававшая ему высокомерный вид. Сходство со шкипером усиливала прямая трубка с янтарным мундштуком. При этом трубку он не курил, а производил на ней какие-то действия, разложив перед собой что-то вроде маникюрного набора со скребками.

В дверях они слегка поддержали друг дружку за локотки. Наконец генерал постарше принял уступку и не без лихости вышел. Затем оба остановились на площадке, ибо лестница поразила их полным своим безмолвием. «Генерал!» — крикнул в пролет генерал Л. Затем они посмотрели один на другого. Затем торопливо и неловко загрохотали по выщербленным ступеням вниз и вышли наружу, и встали под черной моросью, и посмотрели туда, сюда, и снова один на другого.

Олег Николаевич с подозрениям относился к людям с бородами. Особенно с такими, требующими массу времени, чтобы их обихаживать. Чаще всего они были бездельниками. Когда деловой партнер оказывался бородатым, он прерывал переговоры. Если же при этом они еще и курили трубку, тут сразу можно было ставить клеймо: бездельник и самовлюбленный болтун. Но этот, с трубкой и шкиперской бородкой, был нужен Михееву не как деловой партнер. По быстрому взгляду, который он бросил на посетителя и умело оценил костюм от Армани и галстук от Нины Риччи, Олег Николаевич понял, что с этим человеком можно договориться. Многолетние занятия бизнесом научили его быстро разби раться в людях. Так он нашел следователя Сашу Кириллова, так он нашел адвоката, члена Общественной палаты, оказавшего Михееву немало услуг. Стоил адвокат дорого, но затраты окупались.

Ее арестовали ранним утром следующего дня. Во все время следствия она ни разу не вышла из образа убитой горем невинности. Французская полиция, исследуя возможные версии, проявляла странную вялость, словно бы считая исчезновение русских генералов своего рода занятным туземным обычаем, восточным дивом, процессом распада, без которого, пожалую, лучше бы и обойтись, да поди его упреди. Создавалось, впрочем, впечатление, что о технике трюка с исчезновением Surete[2] знает куда больше, чем позволяет ей высказать дипломатическая осмотрительность. Европейские газеты писали о деле сочувственно, но как бы посмеиваясь и скучая. В общем, большого шума «L\'affaire Slavska»[3] не наделало, — русская эмиграция была решительно не в фокусе. По забавному совпадению и немецкое, и советское агентства печати коротко сообщили, что два генерала Белых скрылись из Парижа, прихватив с собой казну Белой Армии.

Фамилия у хозяина кабинета была Штокман, а имя Рудольф Иванович.

7

— Как вы отбираете фигурантов для своих рейтингов? — спросил Олег Николаевич, когда с процедурой знакомства было покончено.

Судебное разбирательство получилось на удивление путанным и недоказательным, свидетели отнюдь не блистали, а окончательный приговор, вынесенный Славской по обвинению в насильственном похищении, был юридически очень спорным. Незначащие мелочи постоянно заслоняли основной предмет разбирательства. Люди, не внушающие доверия, вспоминали именно то, что требовалось, и наоборот. Всплыл какой-то счет, подписанный неким Гастоном Куло, фермером, «pour un arbre abattu».[4] Генерал Л. и генерал Р. ужасно намучились в лапах ката-адвоката. Парижский «клошар», живописно небритое существо с хорошо вызревшим красочным носом (эта роль и вовсе простая) из тех, что таскают все свое земное достояние в обширных карманах, а износивши последний носок, обертывают ступню слоями драной газеты, и вечно сидят, растопыря ноги и приладив пообок бутылку вина, под осыпающейся стеной какого-нибудь недостроенного дома, который никогда и не будет достроен, потряс публику рассказом о виденном им из удобного угла грубом обращении с пожилым человеком. Две русские дамы, из которых одну какое-то время тому лечили от острой формы истерии, показали, что в день преступления видели, как генерал Голубков куда-то вез в машине генерала Федченко. Русский скрипач, обедая в вагоне-ресторане немецкого поезда… — впрочем, что пользы пересказывать все эти несуразные домыслы.

— О, это очень, очень сложный процесс! — заявил Штокман с многозначительным видом. — На первом этапе мы определяем круг лиц, претендующих на место в рейтинге. На втором этапе производится оценка состояний. Величина капитала складывается из стоимости пакетов акций, недвижимости и всех прочих доходов. На третьем этапе проводится анализ капиталов фигурантов с целью исключить из них средства, потраченные на покупку новых активов. Наша методика позволяет довольно точно определить состояние человека. В отличие от стандартной методики, учитывающей только стоимость акций.

— Как вы оцениваете незавершенные проекты?

Мелькают последние кадры — Славская в тюрьме. Смиренно вяжет в углу. Пишет, обливаясь слезами, письма к госпоже Федченко, утверждая в них, что теперь они — сестры, потому что мужья обеих схвачены большевиками. Просит разрешить ей губную помаду. Рыдает и молится в объятиях бледной юной русской монашенки, которая пришла поведать о бывшем ей видении, в котором открылась невиновность генерала Голубкова. Причитает, требуя вернуть ей Новый Завет, который полиция держит у себя, — держит, главным образом, подальше от экспертов, так славно начавших расшифровывать кое-какие заметки, нацарапанные на полях Евангелия от Иоанна. Вскоре после начала Второй Мировой Войны, у нее обнаружилось непонятное внутреннее расстройство, и когда одним летним утром три немецких офицера появились в тюремной больнице и пожелали увидеть ее, немедленно, — им сказали, что она умерла, — и может быть, не солгали.

— Это один из самых сложных моментов. Особенно с девелоперскими компаниями. На начальной стадии мы их вообще не считаем, плюсуем прибыль только на стадии завершения. Мы учитываем также аналитические отчеты ведущих инвестиционных компаний, Центрального банка, Федеральной службы по финансовым рынкам, анонимные экспертные оценки. Погрешность наших расчетов никогда не превышает десяти процентов. Если учесть, что данные «Финанса» можно использовать только в неофициальном порядке, это вполне приемлемо, не так ли?

Штокман набил трубку табаком из замшевого кисета, примял желтым от никотина ногтем, но прикуривать не стал. Пожаловался:

Остается только гадать, сумел ли муж дать ей знать о себе или он счел более безопасным предоставить жену ее собственным горестям. Куда он отправился, бедный perdu?[5] Зеркалами возможности не заменишь замочную скважину знания. Быть может, он отыскал свой рай в Германии, получив там незначительную административную должность в Училище юных шпионов Бедекера. Быть может, он воротился в страну, где некогда в одиночку брал города. Быть может, и нет. Быть может, некто, самый-самый большой шеф, призвал его к себе и с легким иностранным акцентом, с вкрадчивостью хорошо всем нам известного сорта, сказал: «Боюсь, друг мой, вы больше нам не нужны», — и едва только Х повернулся, чтобы уйти, как мягкий указательный палец доктора Пуппенмейстера нажал неприметную кнопку на краешке безучастного письменного стола, и люк разверзся под Х, и он полетел навстречу смерти (он, который «слишком много знал») или переломал свои курьезные кости, рухнув прямо в гостиную пожилой четы, обитающей этажом ниже.

— Пожарники лютуют, прямо беда. Как я понимаю, вы хотите попасть в наш список самых богатых людей России? Как видите, это очень непросто.

Как бы там ни было, представление закончилось. Вы помогаете вашей девушке надеть пальто и присоединяетесь к медленно ползущему в направлении выхода потоку вам подобных. Запасные выходы распахиваются в неожиданные боковые приделы ночи, втягивая ближние к ним ручейки. Если вы, подобно мне, предпочитаете для простоты ориентирования выходить в те же двери, какими вошли, вы скоро снова минуете афиши, что показались такими притягательными часа два назад. Русский кавалерист в полупольском мундире, склоняется с поло-пони, чтобы сгрести красотку в красных сапожках и каракулевой папахе, из-под которой выбиваются черные локоны. Триумфальная Арка трется плечом о Кремль с тусклыми его куполами. Сверкая моноклем, агент Иностранной Державы вручает генералу Голубкову связку секретных бумаг… Скорее, дети, выйдем отсюда в трезвую темноту, в шаркающую безмятежность привычных панелей, в прочный мир, полный хороших веснушчатых мальчиков и духа товарищества. Здравствуй, реальность! Как освежает вещественная сигарета после всех этих вздорных волнений! Видишь, и тот тощий, подтянутый человечек тоже раскурил свою «Lookee», постучав ею о старенький кожаный портсигар.

— Нет, — возразил Олег Николаевич. — Я в него уже попал. Под номером двести пятьдесят три.



— Вот как? — переспросил Штокман. Он пошуршал клавишами ноутбука и признал, как показалось Михееву, с некоторым разочарованием. — В самом деле. Два миллиарда шестьсот миллионов рублей. Позд равляю, это большое достижение. Тогда я не понимаю, какова цель вашего визита?

Бостон, 1943

— Я хочу знать, как появились эти миллиарды. Как вы считали?



— Это конфиденциальная информация.

^{Перевод с английского С. Ильина.}

— Рудольф Иванович, мы с вами деловые люди и понимаем что к чему. Время — деньги. Информация — тоже деньги. — С этими словами Олег Николаевич достал из кармана узкий желтый конверт со слюдяным окошком, в котором зеленели американский рубли, и положил на стол. — Здесь три тысячи долларов. Продолжим разговор?

Штокман покосился на дверь и смахнул конверт в ящик письменного стола.

2. Как-то раз в Алеппо…

— Внимательно слушаю вас, господин Михеев. Что конкретно вас интересует?

Дорогой В. Среди прочего это письмо должно сообщить вам, что я, наконец, здесь, в стране, куда вели столь многие закаты. Одним из первых, кого я здесь встретил, оказался наш добрый старый Глеб Александрович Гекко, угрюмо пересекавший Колумбус-авеню в поисках petit cafe du coin,[6] которого ни один из нас троих никогда уж больше не посетит. Он, похоже, считает, что так ли, этак ли, а вы изменили нашей отечественной словесности, он сообщил мне ваш адрес, неодобрительно покачав седой головой, как бы давая понять, что получить весточку от меня — это радость, которой вы не заслуживаете.

— Вся раскладка по моей фирме.

Штокман отложил трубку и придвинул к себе ноутбук. Минут через десять он вывел справку на принтер и молча протянул листок Михееву. В справке было два десятка позиций с ценой активов, не слишком отличавшейся от той, что еще сегодня днем считал Олег Николаевич. Получались примерно те же полтора миллиарда. И только в самом конце стояло: «Девелоперский проект. Фармацевтическая фабрика. Прибыль 1,3 миллиарда рублей».

У меня есть сюжет для вас. Что напоминает мне — то есть сама эта фраза напоминает мне — о днях, когда мы писали наши первые, булькающие, словно парное молоко, вирши, и все вокруг — роза, лужа, светящееся окно, — кричало нам: «Мы рифмы!», как, верно, кричало оно когда-то Ченстону и Калмбруду: «I\'m a rhyme!». Да, мы живем в удобнейшей вселенной. Мы играем, мы умираем — ig-rhyme, umi-rhyme. И гулкие души русских глаголов ссужают смыслом бурные жесты деревьев или какую-нибудь брошенную газету, скользящую и застывающую, и шаркающую снова, бесплодно хлопоча, бескрыло подскакивая вдоль бесконечной, выметенной ветром набережной. Впрочем, именно теперь я не поэт. Я обращаюсь к вам, как та плаксивая дама у Чехова, снедаемая желанием быть описанной.

— Всё правильно? — поинтересовался Штокман.

Я женился — позвольте прикинуть — через месяц, что ли, после вашего отъезда из Франции и за несколько недель до того, как миролюбивые немцы с ревом вломились в Париж. И хоть я могу предъявить документальные доказательства моего брака, я ныне положительно уверен, что жена моя никогда не существовала. Ее имя может быть вам известным из какого-то иного источника, но все равно: это имя иллюзии. Я потому и способен говорить о ней с такой отрешенностью, как если б я был персонажем рассказа (одного из ваших рассказов, говоря точнее).

— Почти.

То была любовь скорее с первого прикосновения, чем с первого взгляда, ибо я и раньше несколько раз встречал ее, не испытывая никаких особенных чувств: но однажды ночью я провожал ее домой и какой-то сказанный ею забавный пустяк заставил меня со смехом склониться и легко поцеловать ее волосы, — что говорить, всем нам знаком тот слепящий удар, который получаешь, подбирая простую куколку с пола тщательно заброшенного дома: сам солдат ничего не слышит, он ощущает лишь экстатическое беззвучие и безграничное расширение того, что было во всю его жизнь игольчатой точкой света в темном центре его существа. Собственно, причина, по которой мы мыслим смерть в небесных понятиях, в том-то и состоит, что видимая нами твердь, особенно ночью (над нашим угасшим Парижем с сухопарыми арками бульвара Эксельманс и непрестанным альпийским плеском безлюдных его писсуаров), есть наиболее точный и вечный символ того огромного безмолвного взрыва.

— Я же говорил, что наши эксперты не ошибаются.

— Кроме двух позиций. «Росинвест» мне не принадлежит. Его акции находятся у меня в трастовом управлении. Я всего лишь наемный менеджер.

Но я никак не могу ее разглядеть. Она остается туманной, как лучшее из моих стихотворений — то, столь жестоко осмеянное вами в «Литературных Записках». Пытаясь представить ее, я вынужден цепляться рассудком за крохотную бурую родинку на ее пушистом предплечье, — как в непонятном предложении сосредоточиваешься на знаке препинания. Может быть, если б она почаще прибегала к гриму или прибегала к нему с пущим постоянством, я смог бы теперь увидеть ее лицо или хотя бы нежные поперечные борозды сухих, жарко румяных губ; но ничего не выходит, хоть я все еще ощущаю порой их уклончивое касание, словно чувства играют со мною в жмурки, в том всхлипывающем сне, где мы с ней неуклюже цепляемся друг за дружку посреди надрывающего сердце тумана, и я не различаю цвета ее глаз из-за пустого сияния слез, переполнивших их и утопивших райки.

— Минутку! — встревожился Штокман и снова углубился в компьютер. — Нет никакой ошибки, — через несколько минут сообщил он. — ЗАО «Росинвест» перерегистрировано на вас три месяца назад. Основание: дарственная прежнего владельца Гольцова. Это данные Московской регистрационной палаты. Странно, что вы этого не знали. Если действительно не знали. Какая вторая неточность?

Она была много моложе меня, — не как Натали дивных плеч и длинных серег в сравненье со смуглым Пушкиным, — но все-таки и у нас имелся зазор, достаточный для той обратной романтики, что находит отраду в подражании судьбе неповторимого гения (до ревности, до грязи, до острой боли, с которой видишь, как миндалевые глаза за павлиньими перьями веера обращаются к ее белокурому Кассио), — раз уж не получается подражать его стихам. Правда, мои ей нравились, вряд ли она раззевалась бы, как делала та, другая, всякий раз что стихотворению мужа случалось превзойти длиною сонет. И если она для меня осталась фантомом, то, верно, и я тем же был для нее: думаю, ее привлекли лишь потемки моей поэзии; а там она продрала в завесе дыру и увидела неприятное лицо чужака.

— Фармацевтическая фабрика. Проект не будет осуществлен.

— Я вас не понимаю. Вы хотите сказать, что попали в рейтинг по ошибке?

Как вам известно, уже в течение долгого времени я собирался последовать примеру вашего счастливого бегства. Она описала мне своего дядю, жившего, по ее словам, в Нью-Йорке: он преподавал в колледже на юге верховую езду и в конце концов женился на богатой американке; у них была дочка, глухорожденная. Она говорила, что давным-давно потеряла их адрес, но несколько дней погодя адрес чудесным образом нашелся, и мы написали драматическое письмо, на которое так и не дождались ответа. Да это было не так уж и важно, поскольку я тем временем получил солидный аффидевит от профессора Ломченко из Чикаго; однако, совсем еще немногое успели мы сделать для обзаведения нужными бумагами, как началось вторжение, а между тем я предвидел, что если мы застрянем в Париже, то раньше ли, позже, но какой-нибудь участливый соотечественник укажет заинтересованной стороне несколько мест в одной моей книге, где я говорю, что Германия, при всех ее черных грехах, все же обречена навек остаться всесветным посмешищем.

— Да, это я и хочу сказать.

Так начался наш злополучный медовый месяц. Сдавленные и сотрясаемые в гуще апокалиптического исхода, ожидающие поездов, которые безо всякого расписания шли неизвестно куда, бредущие сквозь затхлые декорации абстрактных городов, живущие в вечных сумерках физического изнурения, мы бежали; и чем дальше мы убегали, тем ясней становилось, что понукает нас нечто большее, чем дуролом в сапогах и пряжках, оснащенный набором по-разному приводимого в движение хлама — нечто иное, чего он был только символом, нечто чудовищное и неуяснимое, безвременная и безликая масса незапамятного ужаса, который и здесь, в зеленой пустоте Центрального Парка, еще наваливается на меня со спины.

— Очень странно, — повторил Штокман. — Многие готовы заплатить немалые деньги, чтобы попасть в наш список. Вы не исключение. Не понимаю, зачем вы ломаете эту комедию.

О, она сносила все достаточно стойко, — со своего рода изумленным весельем. Впрочем, однажды, ни с того ни с сего она принялась вдруг рыдать посреди соболезнующего вагона.

— Я ничего не платил.

— Собака, — говорила она, — мы бросили собаку. Я не могу забыть несчастной собаки.

— Значит, заплатили за вас.

Неподдельность ее горя поразила меня, потому что собаки у нас не было.

— Кто? Сколько?

— Я знаю, — сказала она, — но я попыталась представить, что мы все же купили того сеттера. Только подумай, как бы он теперь скулил за запертой дверью.

— Этого я не знаю. Такими делами занимаются другие люди.

И о покупке сеттера никогда разговоров никаких не велось.

И еще не хотелось бы мне позабыть кусок большой дороги и семью беженцев (две женщины, ребенок), у которой умер в пути старик отец или дед. На небе в беспорядке толпились черного и телесного цвета тучи, уродливый солнечный луч бил из-за шапки холма, а покойник лежал на спине под рыжим платаном. Женщины попытались руками и палкой вырыть при дороге могилу, но земля оказалась слишком тверда, они отступились и сидели бок о бок среди малокровных маков, чуть в стороне от трупа и его задранной вверх бороды. И только мальчик все скреб и скоблил, и дергал траву, пока не отвалил плоского камня и не замер на корточках, забыв о цели своих важных трудов; вытянув тонкую выразительную шею, подставлявшую все позвонки палачу, он с удивленьем и упоением наблюдал тысячи мелких, бурых, бурлящих муравьев, метавшихся в стороны, разбегавшихся, мчавших к безопасным местам в Гар, в Од, в Дром, в Вар, в Восточные Пиренеи, — мы с ней ненадолго остановились лишь в По.

— Так узнайте, — раздраженно бросил Олег Николаевич. — За три тысячи баксов можно оторвать задницу от стула?

Попасть в Испанию оказалось трудно, и мы решили отправиться в Ниццу. В городке по имени Фожер (остановка десять минут) я вытиснулся из поезда, чтобы купить еды. Когда через пару минут я вернулся, поезд ушел, а сварливый старик, отвечающий за зиявшую передо мной жестокую пустоту (жаркое сияние угольной пыли меж равнодушных голых рельс и одинокий кусок апельсиновой кожуры), грубо заявил, что я вообще не имел права тут выходить.

Штокман оскорбленно вскинулся, но быстро понял, что он в проигрышном положении. Можно не только лишиться трех тысяч долларов, которые он уже считал своими, но и огрести кучу проблем от этого непонятного посетителя. Он молча вышел. Вернулся минут через двадцать. Не садясь, как бы давая этим понять, что хочет как можно быстрее избавиться от неприятного и чем-то опасного собеседника, сообщил:

В лучшем мире я добился бы, чтобы мою жену отыскали и объяснили бы ей, как поступить (билеты и большая часть денег остались при мне), но в тех обстоятельствах моя бредовая борьба с телефоном оказалась бесплодной, и я оставил в покое стаю слабеньких голосков, облаивавших меня издалека, послал две-три телеграммы, которые, вероятно, только сейчас и отправляются в путь, и поздно вечером поехал местным поездом в Монпелье, дальше которого вряд ли доплелся бы ее поезд. Там я ее не нашел, и пришлось выбирать между двух вариантов: продолжать намеченный путь, поскольку она могла сесть на марсельский поезд, к которому я едва-едва не поспел, или ехать назад, потому что она могла вернуться в Фожер. Не помню уже, какие путанные рассуждения привели меня в Марсель и в Ниццу.

— Кто — неизвестно. Ваш доброжелатель, он не назвался. Переговоры шли по телефону, а деньги привез курьер.

Помимо таких рутинных действий, как препровождение ложных сведений в некое количество малообещающих мест, полиция ничем мне помочь не смогла; один полицейский наорал на меня за надоедливость, другой увернулся от дела, усомнясь в подлинности моего брачного свидетельства, поскольку печать на нем стояла с той стороны, какую он предпочел счесть для нее непригодной; третий, жирный «комиссар» с водянисто-карими глазками, признался, что он, когда не на службе, тоже пишет стихи. Я навещал различных моих знакомых из тех многочисленных русских, что обитали в Ницце или замешкались на ее берегах. Я слушал, как те из них, в чьих жилах оказалась еврейская кровь, рассказывают о своих обреченных сородичах, вбиваемых в поезда, идущие в ад; и пока я сидел в каком-нибудь битком набитом кафе, глядя на млечно-голубое море, а из-за моей спины доносился, как из пустой раковины, шелест, снова и снова повествующий о резне и разлуке, о сером рае за океаном, о повадках и прихотях суровых консулов в собственном моем положении проступало по контрасту нечто пошло жовиальное.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч долларов.

Через неделю после моего приезда сюда ленивый сыщик зашел за мной и отвел по кривой и смрадной улочке к дому в черных подтеках, с которого время и грязь почти уже стерли слово «отель»; здесь, сообщил он, отыскалась моя жена. Девушка, которую он предъявил, оказалась, конечно, совершенно мне неизвестной, однако мой друг Хольмс несколько времени пытался принудить ее и меня признаться, что мы женаты, а ее молчаливый и мускулистый постельный партнер стоял рядом и слушал, скрестив голые руки на полосатой груди.