– О бедный Джеффри!

– Почему? Копоть смоется, порошинки сами выйдут из-под кожи. А если не выйдут – тоже не страшно. Глупо требовать изящества от вензеля, начертанного на глиняном заборе.

– Не смейте так говорить!

– К черту, сударыня! Стоит ли нам ссориться из-за моей физиономии?

– Вы – невоспитанный грубиян и не заслуживаете сочувствия. А грубите вы потому, что надеялись найти что-то против той женщины и не нашли. Вот вы и злитесь. А мне придется отправляться в Ньюгейт. Так ведь?

– Если вы снова пытаетесь читать мои мысли…

– Разве не так?

– Нет. Может быть, но лишь в самом худшем случае и совсем ненадолго. А кое-что против этой женщины все же есть.

– Джеффри, что вы ищете?

– Брачный контракт. Я говорил вам в «Таверне прусского короля», что после вашего бегства во Францию она и ее «брат» жили здесь. Я также сказал, что никакие они не брат и сестра, а муж и жена.

– Ну и что с того? Тогда же вы сказали, что с точки зрения закона это никакое не оружие против нее.

– Вы не поняли, Пег. Я говорю еще об одном брачном контракте. Если в то время, когда она, краснея, стояла под венцом с мистером Тонишем, у нее был муж – не покойный или несуществующий мистер Крессвелл, а реальный муж, – тогда понятно было бы, чего она так бесится. Ее ведь могут выслать из страны за двоемужие. И она, конечно, не остановится перед убийством человека, который, по ее мнению, имеет доказательства истины.

– Эта женщина? – вырвалось у Пег. Она высвободила руки из-под плаща и закрыла ими лицо. – Эта женщина! О, я прыгала бы от радости, если бы ее планы разрушились! Но я не верю: она слишком осмотрительна.

– Вы в этом уверены?

– Я… я уже ни в чем не уверена.

– Наша добрая Лавиния бывает чрезвычайно неосмотрительна, о чем свидетельствует один эпизод, произошедший здесь, в этой комнате. Но я не стану его пересказывать. В ней соединились осмотрительность и безрассудство, расточительность и скаредность, хитрость и глупость, что проявилось во многих ее поступках. Существуют и другие доказательства того, что у нее есть еще один муж, равно как и того, что на ней – не одно преступление.

Джеффри замолчал.

– Чуть не забыл, – произнес он неожиданно, – Конечно! Другие доказательства! Выше голову, Пег! Если судья Филдинг снова не вмешается, я вытащу вас из этого дела, не дожидаясь завтрашнего дня. Где Брогден?

– Внизу. Там, где я его оставила.

Но Брогден находился гораздо ближе. Джеффри обнаружил это, едва он открыл дверь и выглянул в коридор. Брогден стоял на верхней площадке, повернувшись к Джеффри правым боком: казалось, что он собирается спускаться вниз.

Джеффри окликнул его по имени, потом подбежал к нему. Брогден остановился, повернул голову; посмотрел на Джеффри сквозь очки.

– Диринг! – крикнул Джеффри.

– Простите?

– Диринг! Один из двух констеблей, которых прислали мне сегодня утром. Второй был Лампкин – предатель; он за взятку отпустил майора Скелли.

– Мне известно, кто такой Диринг. – В голосе Брогдена послышалось раздражение. – Зачем он вам нужен?

– Он уже вернулся на Боу-стрит? После того как мы с вами расстались в турецких банях, он обо мне спрашивал?

Джеффри протянул руку и едва удержался, чтобы не потрясти Брогдена за рукав. Маленький клерк взглянул на него с удивлением.

– Да. Диринг возвратился. Но он уже сменился с дежурства.

– Придется его вызвать. Я хорошо заплатил ему, чтобы он поработал на меня. И, надеюсь, не ошибся. Если этот чертов судья снова не влезет, Диринг сумеет нам многое прояснить.

– Минуточку, мистер Уинн, – произнес спокойный, уверенный, чуть резковатый голос за спиной Джеффри. – Вечно вы торопитесь. Давайте по порядку. Я думаю, прежде вы сами должны кое-что нам объяснить.

Дверь в комнату сэра Мортимера Ролстона была сейчас распахнута. Стоя на лестничной площадке, Джеффри мог видеть, что происходит в комнате наискосок от него.

Две высокие ширмы – одна из тисненой испанской кожи, другая – из французского гобелена – почти закрывали вход в альков, в котором стояла кровать. Рядом с ширмами находилось кресло, и в нем, высоко задрав подбородок, в величественной позе сидел судья Филдинг собственной персоной.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

К стенке… К стенке… Нет уж, довольно, натерпелись. Все лучше. И за стенку спасибо.

Боу-стрит принимает вызов

Совершенно очевидно, что мистер Филдинг уже некоторое время находился там. Очевидно также, что атмосфера комнаты, в которой лежал больной, действовала на него ничуть не более, чем все прочие малоприятные аспекты его службы. Не менее очевидно, что он собирался оставаться в комнате столько, сколько потребуется.

ОШИВЕНСКАЯ:

Ты его так, больше расспрашивай — что, мол, как, мол…

При нормальном освещении ширмы, стоящие в ногах кровати у входа в альков, являли богатейшее разнообразие красок. Сейчас они казались такими же темными и мрачными, как одежда главного судьи. Лишь его силуэт можно было разглядеть при свете единственной свечи, горевшей на комоде у стены слева. Итак, Джон Филдинг сидел в кресле, слегка помахивая перед собой хлыстиком. Он был без парика, в шляпе, глубоко надвинутой на лоб; лицо его с незрячими глазами пугало своим спокойствием.

ОШИВЕНСКИЙ:

Брогден мгновенно превратился из обычного человека. в послушную сторожевую собаку и поспешил занять место подле своего хозяина. Джеффри последовал за ним, поспешно ступая по обюссонскому ковру. Если Брогден ожидал бури, он не ошибся: штормовые сигналы поступили к нему сразу с двух сторон.

И чести не жалко. Довольно. О чем ревешь-то?

– Добрый вечер, Джеффри, – произнес магистрат.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Добрый вечер, сэр.

Васиной могилки все равно не найдем. Нет могилки. Хоть всю Россию обшарь…

– Вы, похоже, не очень удивлены тем, что я здесь.

ОШИВЕНСКИЙ:

– Нет, сэр, я наконец все понял. Вы и есть тот самый призрак. Это вы внесли тревогу в этот дом.

Ты лучше посылочку приготовь. Черт побрал бы эти газеты — так и шуршат под ногами… Я и сам сейчас зареву. Брось, Женя…

– Ну что ж, будем надеяться, – сказал не без удовлетворения судья Филдинг, – что и в злодеев мое присутствие также вселяет страх. Или вы не согласны?

ОШИВЕНСКАЯ:

– В принципе согласен, сэр, если вы говорите о настоящих злодеях, а не о людях, которые намеревались послужить вам, но не встретили никакой помощи с вашей стороны.

Не верю я ему. Такой и украсть может.

ОШИВЕНСКИЙ:

– Именно! – подтвердил судья Филдинг, рубанув по воздуху своим хлыстиком.

(Сел у стола.) Чепуху мелешь; не в том дело. И зачем халву посылаешь, — тоже неизвестно.

В коридоре прозвучали легкие шаги. Судья Филдинг прислушался. Шаги замерли, и в комнату вошла Пег.

ОШИВЕНСКАЯ:

Какой-то звук послышался из-за ширмы; кто-то пытался высечь огонь. Замерцала еще одна свеча. Сквозь узкую щель между двумя ширмами Джеффри видел только запахнутый полог в ногах кровати. Непонятно было, кто еще мог находиться там, кроме самого сэра Мортимера Ролстона, лежащего в постели. В то же время Джеффри явственно слышал, как кто-то движется между кроватью и стеной, ставит на стол подсвечник.

Да халва это так. Главное, чтобы материю довез…

ОШИВЕНСКИЙ:

Пег тоже взглянула туда. Она сбросила плащ и держала его на согнутой руке. Грязь на светлом открытом платье еще более подчеркивалась белизной ее плеч; жемчуга, которыми была расшита оранжевая с голубым накидка, пообрывались. Весь вид девушки свидетельствовал об испуге, и когда мистер Филдинг повернулся в ее сторону, она в страхе отступила, как будто судья взглянул ей прямо в глаза.

А вот где денег взять, чтобы с хозяйкой разделаться, — ты вот что скажи мне! (На слове «денег» сильно бьет ладонью по столу.) Крик ее попуга<и>чий так мне все и слышится…

– Он – там? – спросила Пег, указывая на альков. – Мой дядя? Могу я взглянуть на него?

ОШИВЕНСКАЯ:

– Он – там. Но никто из вас не должен говорить с ним прежде меня; и тогда – я тоже не уверен.

Еще бы веревочку…



– Я… я хотела как лучше.

Стук в дверь, входит Марианна. Она в скромном темном костюме, словно в трауре.

Прежде чем ответить, судья немного помедлил.



– Все мы хотели как лучше, – сказал он резко. Потом вновь погрузился в какие-то свои мысли. – Но это не оправдание.

ОШИВЕНСКИЙ:

– Для кого? – спросил Джеффри.

(Без энтузиазма.) А, добро пожаловать…

– Да уж не для вас, конечно. Я не стану все же торопиться с выводами, чтобы они снова не получились слишком поспешными.

МАРИАННА:

– Вы говорите «снова», сэр?

Простите… вы укладываетесь… я вам помешаю…

ОШИВЕНСКАЯ:

– Да. Что это за история, которую Брогден якобы услышал от сей молодой дамы? Будто вы встретились с майором Скелли на мосту через канал в саду и застрелили его в перестрелке. Можете вы доказать, что это не было преднамеренное убийство?

Входите, голубушка, ничего — мы уже кончили.

– Могу, – ответил Джеффри, стараясь сдерживать себя. – Скажите им, Пег: вы были свидетельницей. Намеревался я убить его?

МАРИАННА:

– Что вы! Все было совсем наоборот! – закричала Пег, обращаясь к судье. – Майор Скелли напал и угрожал Джеффри и обманул его: он сказал, что у него только один пистолет – тот, который он выбросил.

Да… Если можно…

Так, тараторя, она пересказала всю историю, иногда путаясь в деталях, но в целом – достаточно точно. Несколько раз Брогден уже готов был вмешаться, но сдерживался.

ОШИВЕНСКИЙ:

– Кажется, не врет, – бросил судья Филдинг. – Вообще, все похоже на правду. Тем не менее эту юную леди вряд ли можно назвать лицом незаинтересованным. Неплохо, если бы нашелся какой-нибудь другой свидетель.

Погребок-то мой помните? А? Хороший был погребок, а? Проходящие ноги, а? Вот и допрыгались. Четвертым классом к праотцам.

– Есть еще один свидетель, – сказал Джеффри.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Вы сами?

Бледная вы какая. Голубушка, да что с вами? Лица на вас нет.

– Нет. Отставной старший сержант Королевского нортумберлендского фузилерского полка Чарлз Пилбим. Вам знакомо это имя. Сегодня утром вы посылали меня к нему. У него отменная репутация. Если вы соблаговолите снять с него показания, он под присягой подтвердит все, что здесь говорилось.

МАРИАННА:

– Ну что ж, это уже более надежно. – Судья Филдинг глубоко вздохнул, хлыстик в его руке задвигался медленнее. – Когда вы отправились в Рэнилег, было ли у вас намерение убить мистера Скелли?

Ах, не надо так на меня смотреть. Пожалуйста, не надо.

– Нет, ни в коем случае. Но я опасался встретиться с ним там, и тогда мне пришлось бы принять его условия встречи.

ОШИВЕНСКИЙ:

– То есть, говоря попросту, могла возникнуть необходимость в смерти майора Скелли?

(Встает.) Ну, Женя, благослови. Пойду с хозяйкой разговоры разговари<ва>ть. Может быть сжалится.

– В известном смысле да.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Почему могла возникнуть такая необходимость?

Иди, иди. Мы здесь с Марианночкой чайку попьем. Ах, забыла я — простите — посуда-то вся уложена. (Ошивенский ушел.)

– Поскольку вы считали, что Пег можно будет не сажать в тюрьму лишь в том случае, если нам удастся сцапать майора Скелли. Так ведь, сэр?

МАРИАННА:

– Так.

Евгения Васильевна, со мной случилось несчастье.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Но вы не пожелали принять совершенно явные свидетельства преступного умысла. Сегодня в Галерее миссис Сомон майор Скелли предпринял свою первую попытку убить меня, используя для этого любые доступные ему средства. По словам присутствующего здесь Брогдена, который, судя по всему, говорил от вашего имени, вам недостаточно было бы просто узнать, что майор Скелли проткнул меня сзади, если при этом не было бы никаких свидетелей, кроме меня самого. Какие еще доказательства нужны вам, сэр? Сколько вам нужно свидетелей? Доколе будете вы играть краплеными картами с людьми, которые находятся у вас же на службе? И наконец, достойный магистрат, что-то я не припомню тех времен, когда вы «говорили попросту».

То-то я смотрю, душенька, вы такая вялая, тихая, узнать нельзя.

– Прошу вас поверить, – сказал судья Филдинг, медленно поднимаясь на ноги, – что сейчас такое время настало.

МАРИАННА:

Ширмы, закрывающие альков, слегка раздвинулись. Можно было видеть руки, раздвинувшие их, а затем в образовавшемся проеме показался худощавый человек, державшийся столь уверенно и одетый с таким безукоризненным изяществом, что относительно его профессии можно было лишь строить предположения.

Да, большое несчастье. Я только что была на первом представлении{16}.

На вид незнакомцу было лет сорок. Его пышные манжеты прятались в рукавах черного атласного камзола, отделанного серебряным шитьем; из-под камзола виднелся черный с белым жилет. Руки, раздвинувшие ширмы, поражали своей ослепительной белизной. Приятного тембра голос звучал уверенно и властно.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Судья Филдинг, – произнес незнакомец.

Какое такое представленье, душенька?

– Да, доктор Хантер?

МАРИАННА:

– Кризис миновал; во всяком случае, мы так полагаем, – сказал доктор Уильям Хантер, указав кивком на кровать у себя за спиной. – Сэр Мортимер будет жить.

Ах, вы же знаете. Я играла для кинематографа. И вот вчера в первый раз показывали фильм.

Он раздвинул ширмы пошире. По-прежнему нельзя было разглядеть, что делается за плотно закрытым балдахином из узорчатой парчи, закрывающим кровать больного. Но теперь Джеффри имел возможность заглянуть в альков. У изголовья кровати, рядом со столиком, на котором горела свеча, стоял доктор Джордж Эйбил; его неопрятный вид бросался в глаза не менее, чем строгое изящество его коллеги. Он неподвижно стоял, держась рукой за подбородок, и глядел на своего пациента, который стонал и ворочался на постели.

ОШИВЕНСКАЯ:

Так какое же несчастье? Пожар, что ли, был?

Пег негромко вскрикнула. Доктор Хантер сделал ей знак замолчать и вновь обратился к судье Филдингу.

МАРИАННА:

– Вы говорили, что вам срочно нужно получить показания или выслушать заявление этого больного.

Да, пожар. У меня все сгорело: мои мечты, моя вера в себя, моя жизнь. Полный банкрот.

– Это по-прежнему так, – мрачно подтвердил магистрат. Его непроницаемое лицо повернулось к Джеффри.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Это будет возможно, если мы с доктором Эйбилом станем наблюдать его и дальше, на протяжении всей ночи. Однако заклинаю вас всем, что вам дорого, не превращать комнату больного в зал суда. Если вам угодно метать молнии в этого молодого человека, делайте это где-нибудь в другом месте.

А я как раз хотела вас кое о чем попросить, моя дорогая. Но это после, после. Говорите.

– Будет исполнено. Однако, доктор, вы утверждаете, что этот джентльмен пошел на поправку. Можете вы дать нам какие-то гарантии?

МАРИАННА:

– Дорогой сэр, я – не Всевышний. Но думаю, что он поправится. И поэтому…

Я увидела себя на экране. Это было чудовищно. Я так ждала минуты, когда увижу себя, и вот дождалась. Сплошной ужас. В одном месте, например, я лежу плашмя на диване и потом встаю. И вот пока снимали, мне казалось, что я такая легкая, такая живая. А тут… Евгения Васильевна, я встала, простите, задом, — выпятила зад и грузно повернулась. И все было в таком же духе. Жесты фальшивые, убийственные{17}. А тут эта гадина, Пиа Мора, плывет, как лебедь. Стыдно…

Доктор Хантер замолчал.

ОШИВЕНСКАЯ:

В открытую дверь, выкликая Джона Филдинга по имени, влетел не кто иной, как Хьюз, мажордом, с подбитым железом жезлом. Он, конечно же, подслушивал за дверью; это было столь же очевидно, как и то, что его вдруг охватили чувства, которые сам он, видимо, принял за угрызения совести.

Не беда, голубушка. Вот посмотрели бы вы, как я выхожу на паспортных карточках. Бог знает, какая морда.

Хьюз весь согнулся от подобострастия, так что косичка его парика прямо летела вслед за ним по воздуху. Он несся головой вперед, и казалось, будто вот-вот боднет слепого судью. Брогден с возмущенным видом стал на пути мажордома и выставил вперед руку.

МАРИАННА:

– В чем дело? – спросил клерк, явно подражая тону самого судьи Филдинга. – Что такое произошло, милейший, что заставило вас ворваться сюда?

И это еще цветочки: фильм показывали только своим. Но теперь он пойдет по Берлину, а потом по всему миру и вместе с ним мои дурацкие жесты, мои гримасы, моя невероятная походка…

– Прошу вас, сэр, – взмолился Хьюз, прижимая к груди своей жезл. – Не задерживайте меня! Вы не смеете меня задерживать! Я должен сообщить этому джентльмену нечто чрезвычайно важное. Ради справедливости, в интересах истины…

ОШИВЕНСКАЯ:

Но коротышка Брогден тем не менее не подпускал Хьюза к судье.

Я вот что хотела попросить вас, моя дорогая. Нам нужно переезжать и нет ни гроша. Не могли бы вы — ну, так марочек пятьдесят — одолжить?

– Ваша честь, – сказал он. – Мне отвратительно видеть, как вас пытаются побеспокоить, но все же я просил бы вас обратить свой взор на этого человека.

МАРИАННА:

– Его личность мне знакома, – сказал Джон Филдинг, который приходил в негодование от какого бы то ни было намека на его слепоту. – Ладно, пусть говорит. Любой должен иметь доступ ко мне; в противном случае я – ничто. – Он принял величественную позу; можно было поклясться, что судья смотрит прямо в глаза Хьюзу. – В чем дело, милейший?

Одолжить? Ах, вы вот о чем?.. Да… Я сегодня как в тумане. Нет, Евгения Васильевна, у меня тоже ничего нет. Весь мой заработок я потратила на платья.

– В интересах истины!..

ОШИВЕНСКАЯ:

– Перестаньте, – перебил судья, поворачиваясь к Джеффри и Пег. – Мисс Ролстон! Мистер Уинн! Там под нами, по-моему, находится гостиная. За вестибюлем, слева от входа. Ступайте туда, вы оба. А я вскоре присоединюсь к вам.

– Ступайте! – повторил он, как только Джеффри сделал протестующий жест. – Что-то мы все вдруг стали заботиться об истине и справедливости. Будем надеяться, мистер Уинн, что пример этого человека послужит для вашей пользы.

Ах вы, модница. Ну, ничего не поделаешь…

– И для вашей, сэр, – сказал Джеффри.

Он взял Пег за руку. В тишине, ощущая на себе груз незаданных вопросов, он вывел ее в коридор, откуда они спустились в мраморный вестибюль, в котором ярко горели свечи.

МАРИАННА:

Как и в вестибюле, в гостиной был мраморный пол и высокий сводчатый потолок, поддерживаемый двойными ионическими колоннами в стиле Уильяма Кента[53]. Там тоже горели свечи; их свет падал на арфу и клавесин под двумя рядами портретов на стене. То, что новая мебель в китайском стиле плохо гармонирует с более старыми элементами убранства, видимо, порадовало Джеффри. Отметив это, он начал ходить взад и вперед по комнате.

На платья! Я себе купила дивное, белое, модель. И знаете для чего? Чтобы… Ах, да что говорить!..

– Дяде лучше, – обратилась к нему Пег. – Он поправится. Вы ведь слышали, что сказал доктор Хантер?

– Да.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Тогда в чем же дело? О чем вы думаете?

– Пег, я не смею вам сказать.

– Господи Боже, но отчего? У вас такие плохие новости?

– Нет. Прежде всего потому, что я опасаюсь, что они окажутся хорошими.

Говорите, говорите; я, знаете, гроб-могила, никогда не сплетничаю.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас, когда я сам ни в чем не уверен, это, возможно, и к лучшему. Но вы же слышали: все стали заботиться об истине и справедливости. К тому же на богоподобном лике мистера Филдинга отразились некоторые колебания. Ему совсем не нравится то, что он услышал здесь или о чем догадался сегодня.

МАРИАННА:

– Что вы имеете в виду?

Наплевать мне на фильм. Вовсе не в нем дело. А дело в том, что я полюбила, полюбила, как дура. Попалась, значит. И он меня бросил. Вот и все.

– Слушайте!

ОШИВЕНСКАЯ:

Нелегко разобрать, о чем говорят в доме, стены которого резонируют, словно духовой ящик органа. Хотя сверху до Джеффри и Пег доносились громкие голоса (особенно выделялся голос судьи Филдинга), эхо совершенно заглушало отдельные слова.

Кто же это, немец, что ли?

Затем наступило молчание. Джеффри постукивал костяшками пальцев по крышке клавесина. Неожиданно на лестнице, ведущей в вестибюль, послышались шаги. Спускались два человека: у одного из них походка была тяжелая и медленная, другой ступал легко, но старался попадать в такт первому.

МАРИАННА:

В проеме сводчатой двери показался судья Филдинг; яркий свет падал на его лицо; шляпа была еще глубже надвинута на лоб. Судья, как всегда, помахивал перед собой хлыстиком, хотя сейчас его вел Брогден, который шел слева от судьи, держась так незаметно, что его присутствие просто не ощущалось.

Пускай будет немец, китаец — не все ли равно… Или американец.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Они ждут вас, ваша честь, – шепнул клерк.

Перемелется, душенька. Всем не сладко живется. Марочку, вашу тезку и мою внучку, тоже вот муж бросил. Значит, за то, что гражданским браком венчались. Да, житье не сладкое. Куда мы вот денемся с моим стариком, куда денемся, просто не знаю.

– Вы полагаете, я сам этого не знаю? Я что, не слышу, как они дышат? Отойдите!

МАРИАННА:

– Как будет угодно вашей чести.

Евгения Васильевна, можно по телефону поговорить?

Брогден отступил назад. Магистрат, постояв мгновение с опущенной головой, поднял ее, и в этом движении ощущалось, что судья весьма гордится собой.

– Джеффри, – обратился он к молодому человеку, – надеетесь ли вы, а также эта девица, избежать наказания за все содеянное вами?

ОШИВЕНСКАЯ:

– Сэр, – ответил Джеффри, подавляя в себе искушение избрать несколько иной тон для ответа. – Сэр, мы очень на это надеемся.

А вы в комнату пройдите. Там съехал жилец, а телефон остался. Не бойтесь, не бойтесь, пустая комната. (Марианна уходит в дверь, что в задней стене.)

– То-то же. Готовы ли вы откровенно признать все свои ошибки? Обещаете не юлить далее и не пытаться оправдать себя?



– Я постараюсь, сэр.

Ошивенская, кряхтя, придерживая рукой подол, отпихивает ногой чемодан в угол. Нагибается, пробует замок. Стук в дверь.

– Ради истины, как сказал бы Хьюз.



– Нет. Ради Пег.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Ну что ж, уже кое-что. Не много, но кое-что. Когда сегодня утром вы ушли от меня, с тем чтобы днем отправиться на Лондонский мост, в этом было заранее обдуманное намерение ограбить Ребекку Брейсгердл, предпочитавшую имя Грейс Делайт.

Тут судья Филдинг протянул руку в направлении Джеффри.

Войдите — херайн. (Входит поспешно Кузнецов.)

– Да, – добавил он, предвидя возражения. – Теперь-то я знаю о завещании в пользу наследника или наследииков Тома Уинна. Я знаю об этом, поскольку мистер Джервас Финч, служащий у Хуксона, несколько поспешно предоставивший вам кредит в ожидании подтверждения завещания, явился ко мне сегодня вечером для того, чтобы кое о чем расспросить. Но я узнал обо всем только в восьмом часу, то есть уже после того, как направил к вам Брогдена с ультиматумом. В любом случае это не меняет этической стороны дела. Вы сами знали о завещании до того, как обнаружили его?

КУЗНЕЦОВ:

Однако и катавасия у вас!

– Нет.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Хотя вы знали – или, по крайней мере, подозревали – о существовании клада?

– Да, я подозревал об этом.

Вот спасибо, что зашли… Вот спасибо…

– Я тоже.

КУЗНЕЦОВ:

И судья Филдинг махнул своим хлыстиком.

Мне жена передала вашу просьбу. Я пришел за пакетом.

– Многие, Джеффри, слышали историю о сумасшедшем Томе Уинне и его легендарной возлюбленной. Но лишь несколько человек – и не последним был среди них главный магистрат, который должен знать такие вещи по долгу службы, – знали, что женщина эта – Грейс Делайт. Сегодня утром, когда я допрашивал присутствующую здесь девицу Ролстон и она, как я вам и рассказывал, сообщила мне больше, чем думала сообщить, и больше, чем сама знала, мне стало ясно, что вы задумали ограбление.

ОШИВЕНСКАЯ:

Как же, как же… большое вам спасибо.

– И вы, – вскричала Пег, – устроили эту ловушку? Из-за того, что я сказала?

КУЗНЕЦОВ:

– Именно. – Судья Филдинг снова повернулся к Джеффри. – Я дал вам возможность рассказать о драгоценностях мне; вы ею не воспользовались. Я предостерег вас; вы не вняли предостережению. Я даже отправил вас с небольшим поручением в Челси, надеясь, что у вас будет время и вы передумаете. Вам все было нипочем. Подумали вы о том, как все это выглядит?

Я спешу.

– Как выглядит?

ОШИВЕНСКАЯ:

– Да. Не жалея слов, вы разглагольствовали о необходимости пресечь действия двух негодяев – Хэмнита Тониша и Лавинии Крессвелл, а сами готовы были повести себя не лучше, чем они. Можете ли вы после этого жаловаться, что я вел с вами нечестную игру? Станете ли вы удивляться, что я подвергал сомнению все ваши свидетельства?

Ах, да, ведь муж хотел с вами побеседовать. У него очень важный к вам разговор.

– Я…

КУЗНЕЦОВ:

– Так станете?

Мой поезд уходит в семь часов. Мне до отъезда еще нужно побывать в одном месте.

– Нет, – ответил Джеффри, помолчав секунду. – Нет, не стану. Гнев часто толкает нас к необдуманным поступкам. И все же я не понимаю…

ОШИВЕНСКАЯ:

– Чего вы не понимаете?

Муж внизу, он сию минутку придет. Обождали бы, батюшка?

– У вас были основания не доверять мне. Тем не менее, если судить по вашему тону (как вы любите судить по моему) может сложиться впечатление, что вы взываете к чему-то во мне, или что-то мне предлагаете, или же делаете вид, что по-прежнему верите в мою порядочность.

КУЗНЕЦОВ:

Сейчас не могу. А пакетик ваш не легкий. Если хотите, могу еще раз заглянуть — по дороге на вокзал?

– Делаю вид, что верю? – воскликнул судья. – Не знаю почему, но я в нее действительно-таки верю.

ОШИВЕНСКАЯ:

– Почему?

Вот уж было бы хорошо! Тут вот адрес записан, разберете?

– Вы могли бы присягнуть, что все это время знали о существовании завещания, и никто не смог бы вас опровергнуть. Скажите-ка мне теперь: для того чтобы завладеть драгоценностями, могли бы вы убить старуху?

КУЗНЕЦОВ:

– Не знаю. Не думаю.

Да, конечно. Только теперь не Морская, а улица Герцена{18}.

– Если бы завещание не открыло вам, что вы и так можете взять эти драгоценности, что они все равно ваши, смогли бы вы привести свой план в исполнение?

ОШИВЕНСКАЯ:

– Я…

Куды нам знать: Герцен, Троцкий, не разберешь их… Посылочку не потеряйте. Привет милой Ольге Павловне.

– Нет, – решительно сказал судья Филдинг. – Нет, даже на это вы не решились бы. И все же кто-то ее убил. То, что это – убийство, и вы, и я знали с самого начала.

КУЗНЕЦОВ:

– Сэр, только сегодня утром вы говорили, что это – естественная смерть.

Да нет, я уж с ней простился. До свиданья. Зайду через полчаса. (Он уходит.)

– Разве? Ерунда! – бросил магистрат. Он наклонился вперед; от напряжения лицо его пошло морщинами. – Я слеп, но не во всем. Не обращайте внимания на мои слова, когда я хочу что-то из вас вытянуть. Грейс Делайт убили. Вы знаете, кто это сделал?



– Да. – Джеффри облизнул пересохшие губы. – Думаю, что знаю.

Марианна возвращается, вяло переходит через комнату, вяло опускается на стул.

– Сможете вы представить доказательства?



– Наверное, смогу, если потребуется.

МАРИАННА: