Я с благодарностью кивнул. Нам бы очень пригодился маленький степняк с его навыками следопыта.

— Я тоже сходил бы, — вмешался Абрахам. — Потому как я никогда раньше не видал таких чудовищ в своей степи… и хотел бы побольше узнать о них.

— В твоей степи? — моментально окрысился Морут.

— Она такая же моя, как и твоя, — надменно заявил хазарин; и они вновь завели свой бесконечный спор на тему, кто раньше появился в степи и кто, следовательно, имеет больше прав на нее.

Порой мне кажется, что подобные препирательства являются для степных народов такой же привычной и успокаивающей чертой быта, как, скажем, для нас, северян, вид родной хижины с толстыми стенами… или знакомой с детства очажной ямы.

Воронья Кость тоже высказал желание пойти с нами, однако Сигурд рявкнул на него — куда более резко, чем обычно позволял себе, — и мальчишка без возражений подчинился.

Так что мы собрались и пошли к скале, оставив Сигурда с его дружиной возле озерца. Они тут же принялись собирать хворост, дабы развести костер. По всему было видно, что их пугает даже необходимость провести несколько часов в подобном месте. Люди старались не приближаться к мертвому телу Чешуйчатого, хотя труп Гезилы они оттащили в сторонку — дабы предать приличествующему погребению.

— Помните, я предостерегал Гезилу относительно сказочек этого Олава, — задумчиво произнес Абрахам. — Так все и вышло…

Судя по всему, хазарин был не прочь и дальше развивать эту тему, однако, поймав хмурые взгляды побратимов, счел за благо заткнуться. Вместо того он вернулся к безопасному спору с Морутом.

Мы шли примерно с час. К тому времени солнце уже высоко поднялось над горизонтом, но проклятую скалу солнечные лучи будто обходили стороной. У ее подножия по-прежнему клубился густой туман, холодный, словно глаз белого ворона. Туман этот белесыми щупальцами охватывал стволы корявых деревьев, пухлыми клочьями набивался в каждую мало-мальски заметную выбоину.

Не нравилось мне все это, и, как выяснилось, не зря. Именно из-за этого тумана мы и прозевали нападавших. Морут шел впереди, читая одному ему понятные знаки. Такие вещи, как перевернутый камень или сломанный сучок, многое говорили зоркому степняку. Приблизившись к узкому проходу меж двумя скалами, Морут опустился на колени, дабы исследовать землю. И в тот самый миг над его головой просвистело брошенное копье. Разминувшись со своей целью, копье пролетело лишних двадцать шагов и приземлилось прямо у моих ног.

— Стройся! — крикнул я, скорее, по привычке, потому как строиться здесь особо было некому.

Но, повинуясь все той же привычке, Квасир и Финн безмолвно скользнули ко мне и остановились, выставив щиты. Тем временем из-за скал выскочили трое. Они очень походили на своего убитого приятеля, хотя один из них держал в руках щит, а на другом присутствовала какая-никакая одежка — все те же пастушьи шкуры и кожаная шапка на голове. Я отметил, что кожа у последнего чистая — никаких признаков чешуйчатости.

Морут как стоял, припав на одно колено, так и откатился в сторону. Мгновение — и он скрылся в ближайших кустах. Абрахам с воинственным криком прыгнул вперед и принял на себя удар лопатой, предназначавшийся его маленькому недругу. Древко лопаты ощутимо огрело хазарина по обтянутому кольчугой плечу. Тот раздраженно зарычал и пустил в ход свой меч. И тут же раздался душераздирающий визг чешуйчатого обитателя болот — меч Абрахама вонзился ему меж ребер и пронзил насквозь.

Второй — тот, что в кожаной шапке — выбрал своей мишенью меня. Ох, напрасно он это сделал… Он бежал, высоко занеся над головой кирку с заостренным концом — очевидно, рассчитывал со всей дури обрушить ее на мой щит. Я видел его обезумевшие глаза и разверстый в диком крике рот посреди русой бороды.

В тот самый миг, когда нападавший наконец добежал и уже намеревался нанести свой победный удар, я просто отступил в сторону. Бедняга оказался зажатым между мною и Квасиром. Трудно сказать, от чьего меча он принял смерть… Оба наших клинка откромсали по изрядному куску от Кожаной Шапки. Он упал ничком, да так и остался лежать среди камней.

Последний — по виду самый могучий из всей троицы — остался безоружным, поскольку лишился копья в самом начале боя. Но оно ему, судя по всему, и не требовалось. Ибо этот боец повел себя как истинный берсерк. Рыча и брызгая слюной, он ринулся на Финна, который отступил на шаг назад и принял его натиск на щит. Чудище, как безумное, грызло щит и царапало своими когтями. Его лягушачья морда с выпученными глазами находилась всего в каком-то дюйме от лица побратима.

Сцепившись, они опрокинулись на землю. При этом раздался такой звук, будто кто-то ударил молотом по наковальне. Чешуйчатый — при всей своей внешней неуклюжести — оказался подвижным и быстрым, словно молодая кошка. Облаченный в боевые доспехи Финн явно уступал ему в скорости и ловкости. Он пропустил два ощутимых удара — один по щиту, другой непосредственно по ребрам. Я увидел, как мелькнули в воздухе отлетевшие колечки кольчуги, и хотел было броситься на помощь. Но Квасир молча положил руку мне на грудь, как бы говоря, что это схватка Финна. Только его… и валькнута.

Возразить я не успел — как и вообще не успел что-либо сделать, — потому как в этот миг с вершины ближайшего утеса сорвалось нечто и обрушилось прямо на плечи Квасира. Нападение застало Квасира врасплох. Не удержавшись на ногах, он упал на землю. Услышав крик побратима, я обернулся с уже занесенным мечом.

Наверное, мне следовало бы удержать удар, но я не успел: клинок мой со всего размаха обрушился на нападавшего. Он легко рассек козьи шкуры, скудную плоть, а также тонкий позвоночник мальчишки с темными растрепанными кудрями. Вопль, в котором прежде звучала ярость и ненависть, сменился предсмертным визгом, а затем и вовсе тишиной — когда разрубленный чуть ли не пополам парнишка упал на землю.

Тролль, с которым сражался Финн, увидел смерть мальчишки и отметил ее жутким воем. Наверное, он на какой-то миг отвлекся и ослабил хватку. Потому что Финн умудрился откатиться в сторону и швырнуть в противника своим многострадальным щитом. Тролль легко отбил щит, но Финну хватило этого мгновения — теперь он снова вел схватку. Годи пропел в воздухе, совершая обманное движение, и, когда чудище метнулось в сторону, дабы избежать удара, таки настиг его.

Тяжелый клинок обрушился на спину тролля — как раз на уровне поясницы — и почти наполовину скрылся в чешуйчатом теле. Существо упало на камни и осталось лежать, корчась и скребя когтями, будто выброшенный на берег краб. Финн прикончил его еще двумя ударами, после чего встал, тяжело дыша и опираясь на меч. Одной рукой он держался за ушибленный бок.

Силищу этого гада мы оценили чуть позже, когда осмотрели Финновы доспехи. Металлическая кольчуга была продрана насквозь — клянусь богами, я не лгу! И сделало это голыми когтями то самое чудовище, которое сейчас медленно остывало в луже собственной крови. Толстый простеганный акетон тоже пострадал: из него торчали клочья пушистого хлопка. Да что там говорить, даже нижняя льняная туника оказалась порвана. Хвала Одину, до тела когти не достали. На боку у побратима красовался лишь солидный кровоподтек от удара, но сама кожа осталась неповрежденной. Щит тоже представлял собой достойное зрелище: края обгрызены, а знак валькнута пересекают три глубокие, как борозды, царапины.

Мы внимательно рассмотрели убитое существо. Мощная, мускулистая тварь… голова покрыта сухим желтоватым пухом, какой бывает на старом молочае. И тем не менее… При всей своей странности это, несомненно, был человек. Он выглядел уже немолодым. Наверняка вожак в своей шайке, возможно, отец того самого мальчишки, которого я убил — неспроста же его так подкосила смерть мальца… По-своему, он был даже красив, этот болотный предводитель. Высокий, широкоплечий… Если б не чешуйчатая кожа, лягушачья гримаса и раззявленный, мокрый рот. В тех местах, где короста лопнула, просвечивало красные мышцы — в точности, как у первого убитого.

Тот монстр, которого прикончил Абрахам, успел окоченеть. Молодчик же, который достался нам с Квасиром, выглядел совершенно нормальным — обычный темноволосый рус, без малейших признаков коросты. Прикасаться к нему нам не хотелось, поэтому мы так и не выяснили, каков он под одеждой.

Ну, и, наконец, был еще мальчишка… наша последняя жертва. Славный парнишка с буйной шевелюрой, примерно одного возраста с Вороньей Костью. Лицо его было разбито в кровь, зубы выбиты. Впрочем, боли от падения на камни он уже не почувствовал. Куда там после удара-то мечом, надвое разрубившего позвоночник… Сейчас он валялся бесформенной кучей на земле — точно опорожненный винный бурдюк.

К горлу подступила мерзкая горечь, и мне пришлось сплюнуть. Меня не покидало отвратительное чувство, что нас одурачили. Эти люди вряд ли заслуживали зваться воинами… ну, если не считать того мужика, с которым схватился Финн. И, уж конечно, они не обладали способностью становиться невидимыми. Да имей они в запасе такую магию — позволяющую незаметно пересечь болото, преодолеть палисад и бесшумно уйти от погони, — то неужели бы не использовали ее против нас? Все это я высказал побратимам, щедро поделившись с ними своей горечью.

— Н-да, — согласился Квасир, смахивая изморозь с бороды. — Однако здесь изрядно пованивает протухшей треской.

Тем временем в двух шагах от нас происходила следующая сцена. Абрахам приблизился к кустам, в которых отсиживался наш маленький следопыт, и протянул тому руку. После секундного колебания Морут принял руку и поднялся с земли. Двое извечных недругов обменялись понимающими взглядами и одновременно усмехнулись.

— Мицпа, — тихо произнес Морут.

Владимир Набоков

Позже я выяснил, что слово это является молитвенным обращением к их богу, помогающему сохранить единство разлученных единоверцев.

Человек из СССР

— К тебе возношу свою молитву, Бог Израиля! — вторил ему Абрахам. — Благодарю тебя за то, не дал мне родиться рабом, язычником, женщиной… и такой вот тварью. Хакадош Барух Ху.

Драма в пяти действиях

Так и не согнав улыбки с лица, Морут осторожно двинулся вперед, а мы все последовали за ним. Шагали с такой опаской, будто земля могла в любой момент разверзнуться под нашими ногами. Не успели мы пройти и сотни шагов, как проводник наш вскинул руку в предостерегающем жесте.

— Здесь хижина, — вполголоса сказал он.

Хижина стояла на небольшом пятачке среди скал. Сработана она была на славу — длинная, шагов тридцать в длину, с закругленными, словно у драккара, концами и по виду очень прочная. Мне она напомнила жилища финнов — так называемые гаммы, — только финны строят свои дома из торфа. Я обратил внимание, что хижину возвели методом сухой кладки, а все щели меж камнями аккуратно законопатили сухим мхом и дополнительно промазали жидкой грязью. При всей своей длине хижина была на удивление низкой: крыша начиналась как раз на уровне моих плеч. Внутрь вела крепкая деревянная дверь с металлической обивкой.

Финн на пробу грохнул о дверь рукоятью своего Годи, и тут же в ответ послышались негромкие причитания. Оставалось лишь гадать, кого — или что — мы встретим за этими каменными стенами.

— Ну, по крайней мере, хозяева дома, — хищно ощерился Финн. — Хотя излишне гостеприимными их не назовешь…

Он пару раз пихнул дверь плечом — так, проверка на прочность, — затем разбежался и приложился как следует. Деревянная дверь не выдержала и треснула. После этого хватило одного хорошего удара ногой, чтоб она слетела с петель и рухнула внутрь дома. Плач и завывания стали громче.

Финн уже собирался нырнуть в низкую дверь, но я положил руку на косяк, преградив ему дорогу. Честно говоря, мне не слишком хотелось заходить внутрь, но это являлось моей обязанностью. Как-никак, я был ярлом…

— Вот именно поэтому мне не приходится ходить за дровами, — пояснил я с усмешкой.

Финн в ответ тоже ухмыльнулся и уступил дорогу с шутовским поклоном.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Внутри хижина оказалась не такой уж низкой. Очевидно, она была частична утоплена в скале, на которой стояла. Я низко согнулся и, загородившись щитом, юркнул в дверной проем. Пол в хижине оказался тоже каменным — в отличие от наших домов, где полы всегда земляные, хорошо утоптанные. Зато освещение было привычно-скудным, и я отчаянно заморгал, пытаясь поскорее сориентироваться в длинном, задымленном помещении. Меч я держал наготове, ибо одному Одину известно, что меня поджидало в этом рассаднике болотной нечисти.

Кабачок-подвал. В глубине — узкое продольное окно, полоса стекла, почти во всю длину помещения. Так как это окно находится на уровне тротуара, то видны ноги прохожих. Слева — дверь, завешенная синим сукном, ее порог на уровне нижнего края окна, и посетитель сходит в подвал по шести синим ступенькам. Справа от окна — наискось идущая стойка, за ней — по правой стене — полки с бутылками, и поближе к авансцене — низкая дверь, ведущая в погреб. Хозяин, видимо, постарался придать кабачку русский жанр, который выражается в синих бабах и павлинах, намалеванных на задней стене, над полосой окна, но дальше этого его фантазия не пошла. Время — около девяти часов весеннего вечера. В кабачке еще не началась жизнь — столы и стулья стоят как попало{1}. Федор Федорович, официант, наклонившись над стойкой, размещает в двух корзинах фрукты. В кабачке по-вечернему тускловато, — и от этого лицо Федор Федоровича и его белый китель кажутся особенно бледными. Ему лет двадцать пять, светлые волосы очень гладко прилизаны, профиль — острый, движенья не лишены какой-то молодцеватой небрежности. Виктор Иванович Ошивенский, хозяин кабачка, пухловатый, тяжеловатый, опрятного вида старик с седой бородкой и в пенснэ, прибивает к задней стене справа от окна большущий белый лист, на котором можно различить надпись «Цыганский Хор». Изредка в полосе окна слева направо, справа налево проходят ноги. На желтоватом фоне вечера они выделяются с плоской четкостью, словно вырезанные из черного картона{2}.

Я был готов ко всему, но только не к тому, с чем столкнулся. Навстречу мне сразу же рванулся тонкий жалобный голосок: «Пощадите нас!»



Их было четверо — все женщины. Одна из них выглядела откровенной старухой: оплывшее, изможденное тяжким трудом тело, уродливые морщинистые руки, прятавшиеся в складках убогой рваной юбки. Вторая женщина, помоложе, забилась в глубину алькова, где стояла грубо сколоченная кровать. Это ее тихий плач доносился сквозь двери. Еще одна обитательница хижины показалась мне довольно хорошенькой. Сначала я увидел лишь длинные светлые волосы. Затем заметил еще кое-что — смелый и независимый взгляд голубых глаз и крепкие мускулистые руки (клянусь богами, ее предплечье по мощности не уступало моему собственному). И этими самыми ручищами женщина прикрывала свой живот, словно пытаясь защитить то, что находилось внутри.

Ошивенский некоторое время прибивает, затем судорожно роняет молоток.

Ну а четвертой была совсем еще молодая девчонка, сидевшая на корточках возле погасшего очага. Она была обнажена, так что я смог хорошо разглядеть ее: лягушачья мордочка, вылупленные глаза, знакомые чешуйки на коже. О боги! Девчонка была вся чешуйчатая и очень, очень напуганная.



— Пощадите нас! — повторяла она на исковерканном норманнском наречии.

ОШИВЕНСКИЙ:

Женщина постарше начала плакать и причитать в голос. Светловолосая шагнула мне навстречу, руки ее были простерты вперед. И тут до меня дошло: это, наверное, и есть те самые похищенные поселянки. На мгновение меня охватила паника, я вспомнил жуткие истории про русалок. Однако здешние женщины настолько не походили на зеленоволосых искусительниц из рассказов Олава, что я сразу же успокоился.

Чорт!.. Прямо по ногтю…

— Вы из деревни? — громко спросил я.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

При звуках моего голоса девушка резко остановилась, будто споткнулась. Думаю, ее напугал резкий тон. Слов-то она понять не могла, ведь я не говорил по-полянски.

Я порылся в памяти в поисках названия их городища.

Что же это вы так неосторожно, Виктор Иванович. Здорово, должно быть, больно?

— Малкиев? — спросил я наконец.

ОШИВЕНСКИЙ:

Она кивнула, и ее головка с пшеничного цвета волосами слегка поникла — или это мне только показалось? Да нет же, вот она горько вздохнула. Непонятно.

Еще бы не больно… Ноготь, наверно, сойдет.

— Пощадите нас, — снова подала голос девочка-лягушка (она по-прежнему сидела возле очага).

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Я обратил внимание, что одна из ее детских грудей была чешуйчатой лишь наполовину. Вторая половина выглядела обычной — белого цвета, с наметившимся розоватым соском. Было ясно, что это единственные слова, которые она знает по-норманнски. Да и то удивительно: откуда ей вообще известна наша речь?

Давайте я прибью. А написано довольно красиво, правда? Нужно заметить, что я очень старался. Не буквы, а мечта.

Тем временем в дверях показались остальные участники нашей вылазки. Притихшие было женщины снова громко завыли. Я велел Абрахаму и Моруту вывести их наружу. Пока они забирали двоих — старуху и светловолосую, девчонка проворно отползла в уголок и там затаилась. Сидевшая в алькове женщина даже не шелохнулась. Только рыдала, да так жалобно, будто сердце ее разрывалось от горя.

ОШИВЕНСКИЙ:

— Пойдем, — сказал я как можно мягче и протянул к ней руку.

В конце концов, эти цыгане только лишний расход. Публики не прибавится. Не сегодня завтра мой кабачишко… — как вы думаете, может быть, в холодной воде подержать?

— Мой ребенок, — проговорила она сквозь слезы.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

То есть слов-то я, конечно, не понял, но вот жест, которым она показала куда-то вниз… а главное, боль в ее голосе — они говорили сами за себя. Я глянул вниз. Там действительно стояло некое подобие колыбели, в которой что-то ворочалось и мяукало по-кошачьи. Странный и тревожный звук.

Да, помогает. Ну вот, готово! На самом видном месте. Довольно эффектно.

ОШИВЕНСКИЙ:

Настолько странный, что я не поленился заглянуть в колыбельку. Там лежал новорожденный тролленыш. Мне сразу же припомнились подменыши, которых всякая лесная нечисть оставляет взамен похищенных младенцев. Иссиня-бледное тельце, расплющенная голова с лупоглазой, лягушачьей мордочкой. Так, все ясно. А вот с глазами было что-то не то: они казались кроваво-красными и мокрыми, как сырое мясо. Толстые губы растянуты в болезненной гримасе, кожа грубая и твердая, вся в воспаленных складочках. Кое-где эти складки потрескались и сочились какой-то мерзкой сукровицей. Не тело, а сплошное средоточие боли и страдания. Существо издавало тонкие мяукающие звуки.

…не сегодня завтра мой кабачишко лопнет. И опять изволь рыскать по этому проклятому Берлину, искать, придумывать что-то… А мне как-никак под семьдесят. И устал же я, ох как устал…

Я невольно отпрянул и посмотрел на женщину — очевидно, мать этого жуткого ужаса. Она плакала, бессильно уронив голову на грудь. Я понимал ее отчаяние. Ей, как и любой матери, хотелось взять на руки свое дитя. Приласкать его, успокоить… Но было совершенно очевидно, что любое прикосновение к этому куску мяса отзовется для него страшной болью.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Финну и Квасиру хватило одного взгляда, чтобы развернуться и ринуться на улицу.

Пожалуй, красивей будет, если так: белый виноград с апельсинами, а черный с бананами. Просто и аппетитно.

— Погоди, — окликнул я Квасира, — забери с собой женщину.

ОШИВЕНСКИЙ:

Мой внезапно охрипший голос эхом отдавался внутри металлического шлема. Квасир запнулся в дверях, затем вернулся и, подхватив женщину с постели, потащил ее наружу. Она продолжала плакать и звать свое дитя. Все остальные тоже вышли. В хижине остались лишь мы с Финном… и маленькая девочка, которая сжалась в комок, пытаясь выглядеть как можно меньше.

Который час?

Я посмотрел на Финна, а он на меня.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

— Пощадите, — снова пропищала малышка.

Девять. Я предложил бы сегодня иначе столики расставить. Все равно, когда на будущей неделе начнут распевать ваши цыгане, придется вон там место очистить.

Позже мы с Финном никогда не говорили об этом. Ни друг с другом, ни, тем более, с остальными… С теми, кто жаждал услышать героический рассказ о том, как ярл Орм со товарищи разгромили змеиное гнездо на болоте и под корень вырезали его жутких обитателей.

ОШИВЕНСКИЙ:



Я начинаю думать, что в самой затее кроется ошибка. Мне сперва казалось, что эдакий ночной кабак, подвал вроде «Бродячей Собаки»{3}, будет чем-то особенно привлекательным. Вот то, что ноги мелькают по тротуару, и известная — как это говорится? — ну, интимность, и так далее. Вы все-таки не слишком тесно ставьте.

И мы двинулись в обратный путь, туда, где нас поджидал Сигурд со своей дружиной. Позади себя мы оставили догоравшую хижину. Столб дыма поднимался над темной скалой: он тянулся в небо и изгибался, подобно волчьему хвосту.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Русы дивились на спасенных пленниц, пытались расспрашивать нас о случившемся. Но мы не стали ничего рассказывать… Просто сказали, что дело сделано, и все. Сигурд досадливо тер свой серебряный нос и дергал себя за бороду. Воронья Кость с любопытством рассматривал плачущих женщин. Он, как и все, не мог взять в толк, с чего это они так убиваются — раз их спасли, освободили из плена ужасных чудовищ. Мне-то все было понятно. Я знал, что слезы женщин вызваны болью потери. Они оплакивали своих погибших мужчин… И детей — новорожденного младенца и страхолюдную девочку, которая молила нас о пощаде.

Нет, по-моему, так выходит хорошо. А вот эту скатерть нужно переменить. Вино вчера пролили. Прямо — географическая карта.

ОШИВЕНСКИЙ:

Мы молчали, и в конце концов нас оставили в покое. Дальше мы ехали молча. Тишину нарушало лишь наше хриплое дыхание, женский плач да стук лошадиных копыт по мерзлой земле.

Именно. И стирка обходится тоже недешево, весьма недешево. Я вот и говорю: пожалуй, лучше было соорудить не подвал, — а просто кафе, ресторанчик, что-нибудь очень обыкновенное. Вы, Федор Федорович, в ус себе не дуете.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

А мне никак не удавалось отрешиться от этой истории. Я не знаю, кем были эти создания и что их сделало такими. Знаю только, что змеи всегда защищают свое потомство. Поэтому лучше убить их сразу и не ждать, пока тебя ужалят.

А зачем мне дуть? Только сквозняки распускать. Вы не беспокойтесь, Виктор Иванович, как-нибудь вылезем. Мне лично все равно, что делать, а лакеем быть, по-моему, даже весело. Я уже третий год наслаждаюсь самыми низкими профессиями, — даром что капитан артиллерии.

И все же… Они сражались, как единая семья — и чешуйчатые твари, и те, что выглядели обычными людьми. И, надо отдать им должное, сражались храбро — не хуже великого Бальдра. Бессильная злоба вскипала во мне всякий раз, как я вспоминал темноволосого мальчишку и красноглазого младенца… и в особенности маленькую девочку с ее тонким голоском: «Пощадите нас!»

ОШИВЕНСКИЙ:

Который час?

Наше возвращение в деревню вызвало радостный переполох. Люди ликовали, что наконец-то избавились от страшной угрозы со стороны водяных. Спасенные женщины перестали плакать, но продолжали сидеть грустные и молчаливые, как могильный камень. Они отказывались что-либо рассказывать своим родным и односельчанам.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Я тоже ничего не сказал Ковачу. Лишь заглянул в его прозрачные глаза и протянул на ладони свою находку. Для всех остальных это были невзрачные камешки, но он-то все понял. Старик молча забрал их у меня — ни о чем не спросил, ничего не объяснил. Когда я повернулся и пошел прочь, глаза его устремились мне вслед, словно две стрелы.

Да я же вам уже сказал: около девяти. Скоро начнут собираться. Вот эти ноги к нам.

Лопаты и кирки — вот что я нашел за домом на болоте… а также отвалы из вынутого грунта. А еще я обнаружил позади хижины вход в раскоп, укрепленный стволами деревьев. И возле него — небольшую кучку доброй железной руды, которую добывали эти создания. Добывали и приносили деревенским кузнецам — в обмен на то, в чем нуждались сами.



Сначала жители Малкиева давали им еду, затем скот… Но однажды членам маленького болотного клана потребовались еще и женщины — просто, чтобы род их не пресекся. Их трудно в этом обвинять. Каждый стремится выжить, независимо от кары, которую наложили на него боги. Но поселянам такая цена показалась слишком высокой.

И тогда в ход пошла внучка Ковача — светловолосая, с мощными мускулами на руках. У нас, северян, женщины обычно не работают на кузне. Хотя мне доводилось слышать о женщинах-кузнецах… и даже видеть сработанные ими мечи.

В полосе окна появились ноги, которые проходят сперва слева направо, останавливаются, идут назад, останавливаются опять, затем направляются справа налево. Это ноги Кузнецова, но в силуэтном виде, то есть плоские, черные, словно вырезанные из черного картона. Только их очертанья напоминают настоящие его ноги, которые (в серых штанах и плотных желтых башмаках) появятся на сцене вместе с их обладателем через две-три реплики.

Итак, Ковачу пришлось пожертвовать родной внучкой, помогавшей ему на кузне. И все ради того, чтобы заполучить железо, добывавшееся на болоте. Однако тамошние добытчики не могли с таким смириться. Для них это было равносильно смерти. Староста и в самом деле посылал людей на болото, как он и рассказывал. Но вовсе не за своими женщинами, а лишь для того, чтобы выжить с разработок чешуйчатый клан. Стоит ли удивляться, что никто из засланных поселян не вернулся обратно?



И тут судьба послала Ковачу подарок в лице князя Владимира с целым обозом бывалых воинов. Старый хитрован очень ловко обратал нас и отправил на болото биться с его недругами. Теперь война закончена, мы вернулись с его внучкой, которая почему-то заливается слезами. Обрадованный староста вознес благодарственную молитву своим богам, а затем велел односельчанам пошарить по закромам и готовиться к праздничному пиршеству.

ОШИВЕНСКИЙ:

Еще бы ему не быть довольным! Ведь хитрый старик получил все, что хотел. Соперники устранены нашими руками, а спасенные женщины укажут дорогу к скрытому на болоте железу. Таким образом, сельские кузнецы получат в пользование весьма ценные залежи железной руды. Причем получат практически задаром.

А в один прекрасный день и вовсе не соберутся. Знаете что, батюшка, спустите штору, включите свет. Да… В один прекрасный день… Мне рассказывал мой коллега по кабацким делам, этот, как его… Майер: все шло хорошо, ресторан работал отлично, — и вдруг нате вам: никого… Десять часов, одиннадцать, полночь — никого… Случайность, конечно.

Ну, что ж… Я желаю жителям Малкиева удачи в их начинании, хотя думаю, боги накажут их за то, что они сделали. Меня самого воспоминания об этой истории будут мучить до конца жизни. Что же касается Ковача, то вот она — его судьба: сидит рядом, мрачно уставясь в одну точку. Старик бережно гладит внучку по пшеничным волосам и не знает, что ему уготовано в будущем. Разок я поймал взгляд девушки и поразился той муке, что таилась в ее глазах. Но, помимо боли, я прочитал и еще кое-что — немую мольбу, просьбу о молчании. Ведь именно мне довелось увидеть ее в болотной хижине и заметить тот жест, которым она прикрыла свой живот при моем появлении.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Я не знаю, кого она родит следующим летом — она и сама не знает. Но есть у меня подозрение, что через год старый Ковач будет куда менее ласков со своей внучкой. И никакие ее навыки в кузнечном ремесле тут не помогут — пусть она выкует для деда хоть десяток прекрасных мечей!

Я говорил, что эти ноги к нам.



Для Владимира и Добрыни я подготовил краткий отчет о нашем походе на болото. Сигурд и Воронья Кость тоже присутствовали при беседе — очевидно, для того, чтоб удостоверить правдивость моего рассказа. Что ж, их право… Вот только знали они не все. Поэтому я с чистой совестью умолчал о том, что (или, вернее, кого) мы сожгли в болотной хижине. А также о том, что, возможно, появится на свет в этой степной деревушке.

Синее сукно на двери запузырилось.

Владимир выслушал меня благосклонно. По завершении повествования он кивнул с довольной улыбкой и сказал:



— Ты славно потрудился, Орм Убийца Медведя! Не удивлюсь, если скальды сложат саги о твоих подвигах, и не одно поколение викингов будет пересказывать эти саги у костров. А ты как думаешь, Олав?

ОШИВЕНСКИЙ:

— Я сам сложу такую сагу, — откликнулся Воронья Кость. — Тем более что я тоже там присутствовал и все видел собственными глазами.

Но случайность удивительная. Так никто и не пришел.

И они радостно улыбнулись друг другу — два маленьких восходящих солнца. Я в очередной раз подумал, что этим мальчикам уготовано большое будущее. Наверняка станут выдающимися правителями. Другое дело, что лично мне не хотелось бы находиться поблизости, когда эти двое повзрослеют и обретут всю полноту власти.



Участвовать в безумном веселье, охватившем всю деревню, не тянуло. Не в том я был настроении. А посему я решил прогуляться к реке. Тем более что и ночь выдалась роскошная. На небе сияла полная луна; в ее призрачном свете покрытая снегом земля казалась голубовато-белой. Я глубоко вдыхал чистый морозный воздух. Мне хотелось очиститься от той скверны, которую я ощущал внутри себя. Стоя в тени, я наблюдал, как на крыльцо выглянул Воронья Кость. Он долго и безуспешно высвистывал своего пса, затем снова ушел в дом.

Раздвинув сукно, появляется Кузнецов и останавливается на верхней ступеньке. Он в сером дорожном костюме, без шапки, желтый макинтош перекинут через руку. Это человек среднего роста с бритым невзрачным лицом, с прищуренными близорукими глазами. Волосы темные, слегка поредевшие на висках, галстук в горошинку бантиком. С первого взгляда никак не определишь, иностранец ли он или русский.

Подготовка к пиру шла полным ходом. Над деревней плыли такие соблазнительные запахи, что рот мой невольно наполнился слюной. Я знаю, как все будет. Торгунна станет осторожно пробовать местную стряпню и приправлять ее теми травками, что у нас еще остались. А все остальные будут жадно поглощать пищу, то и дело прикладываясь к пивным кружкам и поднимая тосты в честь доблестных гостей и хлебосольных хозяев. Люди будут глупо улыбаться и слагать хвалебные висы в честь Орма Убийцы Медведя. Финн Лошадиная Голова и Квасир Плевок тоже получат свою долю славы. В ходе застолья слава наших подвигов будет разрастаться, а количество истребленных тварей, соответственно, увеличиваться. И все это будет ложью — как и убитый медведь, от которого я некогда получил свое имя.



А Финн с Квасиром будут молча сидеть в уголочке и криво улыбаться. Потому что мысли их — как и мои собственные — неизбежно возвращаются к маленькой, добротно выстроенной хижине на болоте, от которой ныне осталось лишь дымящееся пепелище. Ни им, ни мне никогда не забыть, что именно сожгли мы в той хижине. Как не забыть — и не простить! — жестоких и бездушных людей, которые все это устроили.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

(Бодро.) Гутенабенд. (Он включает свет, спускает синие шторы. Проходящих ног уже не видно.)

Вдалеке послышался собачий лай, который перешел в жалобный вой. Затем все стихло. Мне это очень не понравилось… В наступившей тишине я услышал, как кто-то выкрикнул мое имя, и устало потащился в направлении реки, откуда (как мне казалось) донесся звук. Я подумал, что, наверное, кто-то из моих людей заметил волчью стаю и зовет меня на подмогу. Честно говоря, я так устал от своих черных мыслей, что был рад любой — пусть даже самой дурацкой — возможности отвлечься. Мне хотелось заняться каким-нибудь простым, обыденным делом и обо всем забыть. Где-то вдалеке грянула веселая музыка, и я невольно оглянулся на оставшуюся позади деревню.

ОШИВЕНСКИЙ:

Ну вот! Стоило на секундочку отвлечься, и я споткнулся. Да еще так неловко, что упал на одно колено и весь перепачкался. Проклиная все на свете, я снова поднялся на ноги и только потом разглядел предмет, валявшийся на земле. Немудрено, что я его не заметил на ходу. Ибо предмет оказался не чем иным, как белым псом Олава. А мои руки и колени были слишком мокрыми, чтобы грешить на снег.

(Низко и протяжно.) Гутенабенд.

КУЗНЕЦОВ:

Разглядывая кровь у себя на руках, я уловил краем глаза какое-то движение у себя за спиной. И тут же получил мощный удар по затылку, от которого искры посыпались из глаз. Удар этот сбил меня с ног, но окончательно не вырубил. Потому что я помню ослепительную вспышку боли в голове и накатившую за ней дурноту… помню даже, как меня вырвало кому-то на сапоги, и человек этот обложил меня на чем свет стоит.

(Осторожно сходит в подвал.) Здравствуйте. Скверно, что прямо от двери вниз — ступени.

Я сразу же вспомнил Коротышку Элдгрима и перепугался: а вдруг со мной случится такая же беда? Не хотелось бы, чтоб в голове у меня было, как на море после шторма — тишь да гладь… и полная пустота.

ОШИВЕНСКИЙ:

— Только дернись, и я еще добавлю! — прорычал чей-то незнакомый голос.

Виноват?

КУЗНЕЦОВ:

— Хватит болтать, — оборвал его другой. — Надень ему мешок на голову и оттащи к мальчишке. Да побыстрее.

Коварная штука, — особенно если посетитель уже нетрезв. Загремит. Вы бы устроили как-нибудь иначе.

О, вот этот голос я сразу узнал! Даже несмотря на то, что в голове у меня гремел гром и одна за другой вспыхивали маленькие молнии. А затем наступила темнота — это мне и впрямь натянули на голову мешок из-под зерна.

ОШИВЕНСКИЙ:

Но я все равно узнал голос. Монах Мартин!

Да, знаете, ничего не поделаешь, — подвал. А если тут помост приладить…

КУЗНЕЦОВ:

Мне сказали, что у вас в официантах служит барон Таубендорф. Я бы хотел его видеть.

ОШИВЕНСКИЙ:

10

Совершенно справедливо: он у меня уже две недели. Вы, может быть, присядете, — он должен прийти с минуты на минуту. Федор Федорович, который час?

От мешка меня освободили уже днем, когда, по мнению похитителей, мы достаточно удалились от села. Я с полминуты моргал слезящимися глазами, прежде чем мне удалось различить фигурку Олава, который сидел в углу подводы, как всегда, кутаясь в свой грязный плащ. На плаще были пятна крови.

КУЗНЕЦОВ:

День выдался ясным, небеса ярко голубели над головой. Но, несмотря на это, воздух искрился мельчайшими то ли снежинками, то ли крупицами льда. Морды лошадей были окутаны клубами пара, снег громко скрипел под полозьями телег. А мы все спешили по заснеженному морю, прокладывая себе путь среди жемчужно-белых сугробов.

Я не склонен ждать. Вы лучше скажите мне, где он живет.

— Как себя чувствуешь, ярл Орм? — спросил Олав, с интересом выглядывая из своей кучи мехов — он даже голову поворачивал то так, то эдак, чтобы лучше рассмотреть меня (я обратил внимание, что лицо мальчишки съежилось и побелело от мороза). — Тебя, похоже, здорово шандарахнули по голове.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Так оно и было. Если вы услышите от кого-нибудь, что он после солидного удара по башке тут же вскочил и кинулся на своего обидчика, можете быть уверены: врет, точно сивый мерин. Лично я в первый час после пробуждения даже головы не мог повернуть без того, чтоб все мои внутренности не скрутились в тугой узел. Поставленная на полозья подвода катилась довольно гладко, но даже легкие покачивания отзывались в голове непереносимой болью.

Барон приходит ровно в девять. К открытию сезона, так сказать. Он сию минутку будет здесь. Присядьте, пожалуйста. Извините, тут на стуле коробочка… гвозди…

Солнечный свет слепил глаза, так что в конце концов я вынужден был снова закрыть глаза. Но слышать-то я слышал все. Прежде всего — незнакомые голоса, судя по всему, принадлежавшие каким-то свеям и гетам. Затем, конечно, мерзкий скрипучий голос Мартина с его неистребимым саксонским выговором. Он ругался на погонщиков, понуждая ехать еще быстрее. Проклятый монах… Как же я его ненавидел! Вскоре к хору голосов присоединился еще один. Он показался мне смутно знакомым, но, как я ни старался, так и не смог вспомнить лица говорившего. Чувствовал только, что говорит кто-то из русов…

КУЗНЕЦОВ:

(Сел, коробка упала.) Не заметил.

В конце концов, собравшись с силами, я снова умудрился открыть глаза. Причем ресницы мои настолько обледенели, что я с трудом разлепил веки. На какой-то краткий миг я даже поддался панике: мне показалось, будто я ослеп. За то время, что я ехал с закрытыми глазами, картина не изменилась. Олав по-прежнему сидел, нахохлившись и по самые глаза закутавшись в шерстяной плащ и теплую шапку из длинного козьего меха. Он примостился в углу телеги, укрывшись от встречного ветра за грудой мешков с едой и кормом для лошадей. Однако от мороза мешки не спасали — мальчишка трясся так, что зуб на зуб не попадал, вся его шапка была усеяна мелкими сосульками. Еще одна сосулька, подлиннее, свисала с кончика носа. Воронья Кость ее не смахивал, и я понимал почему: ведь для этого требовалось выпростать руку из-под теплого плаща.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

Сделав над собой усилие, я дотянулся и сбил сосульку. Олав смущенно улыбнулся и сказал:

Не беспокойтесь… подберу… (Упал на одно колено перед Кузнецовым, подбирает рассыпанные гвозди.)

— Я уж думал, ты умер.

ОШИВЕНСКИЙ:

Выглядел он в этот миг, как обычный девятилетний мальчишка. Мне захотелось его подбодрить, и я выдавил из себя некое подобие улыбки, хоть это было и нелегко: лицо у меня застыло наподобие гипсовой маски — так и казалось, будто сейчас пойдет мелкими трещинами. В усах и бороде ощущались ледяные колтуны.

Некоторые как раз находят известную прелесть в том, что спускаешься сюда по ступенькам.

— Спорим, я выгляжу лучше тебя, — усмехнулся я. — Это твоя кровь?

КУЗНЕЦОВ:

Олав покачал головой.

Вся эта бутафория ни к чему. Как у вас идет дело? Вероятно, плохо?

— Блейка, — пояснил он с горестным вздохом.

ОШИВЕНСКИЙ:

Несмотря на сильный мороз, я весь взмок, прежде чем мне удалось перевести себя в сидячее положение. Зато я получил возможность бросить взгляд через бортик телеги и обнаружить, что едем мы сквозь заросли высокой пожелтевшей травы, до половины засыпанной снегом. Впереди маячил громоздкий силуэт возницы, который вел под уздцы изможденных лошадок. Осторожно повернув голову, я разглядел и другие фигуры и машинально пересчитал их. Похитителей было семеро.

Да, знаете, так себе… Русских мало, — богатых то есть, бедняков, конечно, уйма. А у немцев свои кабачки, свои привычки. Так, перебиваемся, каля-маля. Мне казалось сперва, что идея подвала…

— Ага! — послышался голос. — Раз уж ты оклемался, то вылезай из телеги. Нечего прохлаждаться…

КУЗНЕЦОВ:

Я увидел бородатого мужика, закутанного в овчинный плащ. Другой такой же плащ он намотал себе на голову — очевидно, для тепла. Рожа у него была красная, вспотевшая. Видать, топать за телегой по глубокому снегу было нелегко, и я в душе позлорадствовал.

Да, сейчас в нем пустовато. Сколько он вам стоит?

— Оставь его в покое, Тирфинг, — тут же раздался скрипучий голос Мартина (он показался из-за спины бородатого мужика). — Пусть сидит, где сидит. Так легче держать его на виду.

ОШИВЕНСКИЙ:

И монах снова скрылся из вида — прежде чем я нашел для него достойные проклятия.

Дороговато. Прямо скажу — дороговато. Мне сдают его. Ну — знаете, как сдают: если б там подвал мне нужен был под склад — то одна цена, а так — другая. А к этому еще прибавьте…

Теперь я вспомнил, что чернобородый германец по имени Тирфинг прежде ходил в хирдманнах Клеркона. Здесь же я увидел еще двоих Клерконовых людей. А вот следующая парочка поразила меня до глубины души. Сначала я не обратил внимания на двух мужиков, подошедших вытолкнуть из сугроба застрявшую подводу. Но затем, вглядевшись в опущенные лица, узнал в них собственных траллов — Друмбу и Хега.

КУЗНЕЦОВ:

Они были одеты в теплые меховые плащи — совершенно очевидно, у кого-то украденные, — на поясах болтались ножи и топоры. Только теперь я сообразил, что именно голос Друмбы мне показался знакомым.

Я у вас спрашиваю точную цифру.

ОШИВЕНСКИЙ:

Ну, конечно, как же я мог забыть: оба они из славян! Я обругал себя последними словами. Надо же было притащить рабов на их родину, не подумав, что при первой же возможностью они удерут. Клянусь задницей Одина! А как еще должны были повести себя люди, которые десять лет провели на чужбине и могли только мечтать о возвращении в родные места? Впрочем, кому же придет в голову интересоваться мыслями траллов?

Сто двадцать марок. И еще налог, — да какой…

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

— Владимир выследит вас обоих, — сказал я, обращаясь к островерхим макушкам их меховых шапок (лиц они так и не поднимали, очевидно, стыдясь глядеть мне в глаза). — Не подумали, что он с вами сделает за предательство?

(Он заглядывает под штору.) А вот и барон!

Хег вскинул голову, строптиво выдвинул подбородок.

КУЗНЕЦОВ:

— Лучше уж так, — сказал он, — чем подохнуть посреди заснеженной степи в погоне за какими-то сокровищами. Что толку нам с тех сокровищ?

Где?

Все правильно, с траллами никто делиться не будет.

ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:

— А тебе что пообещали? — спросил я у Друмбы, который вытолкнул наконец телегу и теперь стоял, потирая руки в старых, изношенных рукавицах.

По ногам можно узнать. Удивительная вещь — ноги.

— Достаточно, — бросил он нам вслед. — Мне пообещали, что в награду я получу свою долю от сокровищ… ну, и свободу, конечно.

ОШИВЕНСКИЙ:

— Глупец! — крикнул я в ответ. — Ты никогда не будешь свободным. Что ж до награды, то как тебе понравится заточенный кол в задницу?

И с вином не повезло. Мне навязали партию — будто по случаю. Оказывается…

Мой крик напугал лошадей, и они шарахнулись в сторону, норовя перейти на более резвый ход. Возница вынужден был откинуть шкуру, прежде надвинутую до самых глаз. Я увидел его лицо с черными кругами, нарисованными вокруг глаз — старый трюк степняков, направленный против ослепительного сияния Великой Белой.

— Можешь орать, сколько влезет, Орм, — рявкнул он со злобной ухмылкой. — Все равно тебя никто не услышит.



Торкель. Вот уж кто нимало не смутился. Он нахально щерился мне в лицо, и в глазах у меня помутилось от злости. Я даже сделал движение, чтобы выпрыгнуть из телеги и вцепиться в горло наглецу. Однако движение это отозвалось такой болью в голове, что я без сил свалился обратно.

Входит Таубендорф. Он в шляпе, без пальто, худой, с подстриженными усами, в очень потрепанном, но еще изящном смокинге. Он остановился на первой ступени, потом стремительно сбегает вниз.

— Поздравляю, Торкель, — сказал я, придя в себя. — Ты совершил свою самую большую ошибку. Немалое достижение, учитывая, что вся твоя предыдущая жизнь была сплошной цепью ошибок и неудач. Похоже, Норны окончательно разочаровались в тебе. Ибо теперь ясно: они решили распустить полотно твоей судьбы.



На мгновение Торкель нахмурился, размышляя над моими словами. Затем безразлично пожал плечами.

КУЗНЕЦОВ:

— Напротив, — сказал он. — Я думаю, что теперь-то в моей судьбе произойдет счастливый перелом. Мы намереваемся продать тебя и мальчишку Ярополку. А взамен получим кучу денег и безопасность. Всяко лучше, чем блуждать по замерзшей степи в поисках сомнительных сокровищ.

(Встал.) Здорово, Коля!

ТАУБЕНДОРФ:

Вот оно что! Идея наверняка принадлежит Мартину… Вот только непонятно, что сам монах с этого получит.

Фу ты, как хорошо! Сколько зим, сколько лет! Больше зим, чем лет…

Я задал вопрос Торкелю, и он снова пожал плечами.

КУЗНЕЦОВ:

— Вестимо что, — сказал он. — Свое ненаглядное копье, а также возможность сбежать и не принимать участие в вашем дурацком походе.

Нет, всего только восемь месяцев. Здравствуй, душа, здравствуй.

Говоря это, он бросил взгляд вперед — туда, где шагал Мартин. За спиной у монаха болтались две котомки, нечесаные патлы развевались на ветру. Ему наверняка было холодно в рваной рясе и огромных кожаных башмаках. Но он продолжал упрямо идти вперед, лишь рука, сжимавшая корявый посох, побелела до синевы.

ТАУБЕНДОРФ:

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? После всего, что слышал об этом монахе?

Постой же… Дай-ка на тебя посмотреть… Виктор Иванович, прошу жаловать: это мой большой друг. Ошивенский. Айда в погреб, Федор Федорович.

И снова по лицу Торкеля скользнула тень сомнения, но он мотнул головой и сказал:



— Ладно, скоро увидим. До Киева недалеко уж осталось.

Ошивенский и Федор Федорович уходят в дверь направо.

— Ты никогда не доберешься до Киева.



Он насмешливо хмыкнул, затем дернул вожжами, подгоняя изнуренную лошадку.

ТАУБЕНДОРФ:

— Ну, да, — согласился он. — Нам придется поторопиться. Насколько я понимаю, Владимир обязательно захочет вернуть тебя обратно. Ведь ты обещал ему показать дорогу к сокровищам Атли. А Сигурд Меченый бросится на поиски своего племянника… Да только в степи им нас не догнать, а потом — когда вы уже будете в руках у Свенельда — что они смогут поделать?

(Смеется.) Мой шеф глуховат. Но он — золотой человек. Ну, Алеша, скорей — пока мы одни — рассказывай!

Мне страшно хотелось ответить Торкелю. Бросить ему в лицо что-нибудь умное и ядовитое, такое, чтобы сразить наповал. Но, увы, язык мой словно прилип к небу, и я не мог вымолвить ни слова.

КУЗНЕЦОВ:

Потому что, к сожалению, он говорил правду. Эта ночь, которую они по сути выиграли у Владимира, значила очень много. Теперь, если даже юный князь загонит лошадей насмерть, им нас не перехватить по дороге в Киев. Должно быть, все эти мысли отразились на моем лице, потому что Олав вздохнул и поглубже закутался в свой плащ. Зимний ветер завывал и гремел обледеневшими метелками ковыля.

Это неприятно: отчего ты волнуешься?

ТАУБЕНДОРФ:

Конечно, наши товарищи из Обетного Братства пустятся в погоню. И уж они-то не отступятся, будут идти за нами до самого конца. Я сказал об этом Торкелю, заодно напомнив ему, что он нарушил данную клятву. Мой бывший хирдманн заметно помрачнел. Видно было, что мысль эта и прежде мучила его, как незатянувшаяся рана. Я же своими словами повернул нож в этой самой ране.

Ну, рассказывай же!.. Ты надолго приехал?

— Ты ведь помнишь, Торкель, обет, который принес: «Да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим свою клятву».

КУЗНЕЦОВ:

Он невольно вздрогнул и бросил тоскливый взгляд туда, где шагал Мартин. Я понял, какой довод использовал хитрый монах, чтобы переманить на свою сторону Торкеля. Наверняка пообещал, что христианский бог защитит его. И лишь сейчас до Торкеля дошло: Белому Христу придется поднапрячься, дабы оградить отступника не только от гнева Одина, но и от ярости бывших побратимов.

Погодя. Я только с вокзала и раньше всего хочу знать…