С электродов парализатора слетает молния и ударяет меня в грудь: ноги подламываются, я валюсь вперед, лицом вниз. Слышу Димкин голос: «Вы что, рехнулись?..» Но тут еще один разряд бьет меня в спину, и поток воспоминаний обрывается.
Я открываю глаза, и мой взгляд натыкается на отпечаток ноги на влажном песке. Отпечаток больше моего: здесь ступил Димка. А вот еще один, поменьше… от злости у меня кружится голова. Проклятая брюнетка!.. Я иду по ее следу, как ищейка, — но вскоре тот теряется. Ага, здесь они поднялись на катер.
Я поднимаю взгляд, но катера нет: пока я валялась без сознания, тот, ясное дело, уплыл. Я всматриваюсь в море и вижу остров; рядом — маленькое белое пятно. У меня на глазах катер приближается к острову, сливается с белой полосой прибоя и исчезает. Наверное, причаливает к берегу.
Неужто брюнетка столь глупа? Неужели не побоялась, что я приду в себя и прослежу за ней?..
Глава 9
Наверное, она остановилась на этом острове ненадолго — ну, там подобрать сообщника или еще что-нибудь. А потом двинется дальше… надо немедленно оповестить полицию! Пока брюнетка не скрылась!
Когда я отъехал от дома, в котором Флойд Риггенс когда-то жил с женой и детьми, солнце клонилось к западу и горы окрасились в оранжево-розовые тона. Влившись в нескончаемый поток машин, я проехал по долине, наслаждаясь картинами темнеющего неба. Интересно, радуется ли Маргарет Риггенс видам неба и гор. Впрочем, возможно, они от нее слишком далеко и она их просто не видит. Когда тебе больно, то смотришь в основном на свой дом.
Но как я доберусь до полицейского участка? Ведь я не умею управлять машиной! И позвонить не могу — мобильный остался в гостинице… да и сигнала здесь, скорее всего, нет.
Я миновал северную границу Бербанка и Пакоймы, затем спустился вниз по Колдуотеру и доехал до маленького заведения под названием «Маззарино», где делают лучшую пиццу в Лос-Анджелесе. Я заказал вегетарианскую пиццу и анчоусы, и когда через пятнадцать минут припарковался у своего дома, пицца была еще теплой.
В глазах у меня закипают слезы: дура я, дура, дура, дура! Ведь предлагал же Димка научить меня водить!
Я открыл «Фальстаф», отрезал кусок пиццы, положил в кошачью миску анчоусы, вот только кота дома не оказалось. Я его позвал и немного подождал, но он так и не появился. Видимо, ушел заниматься своими кошачьими делами.
Что ж, придется идти к дороге и голосовать.
Я ел пиццу, пил пиво и пытался смотреть телевизор, но меня не оставляли мысли о Маргарет Риггенс и о том, что я, возможно, не с того начал. Как только звучит слово «преступление», на ум сразу приходит слово «деньги». А может быть, тут дело совсем в другом. Может быть, Марк Турман совершил преступление иного рода. И может быть, не он один. Может быть, это Марк и Флойд. Или весь их отряд. Откуда мне знать: а вдруг в преступной деятельности замешано все население Калифорнии и только я один остался честным и благородным. Нет, я и Дженнифер Шеридан. Я так и заснул, размышляя на эту тему.
Делаю несколько шагов… и останавливаюсь. Пытаюсь вспомнить, много ли видела машин по пути сюда, — две-три, не больше. Насколько я помню карту, в этой части полуострова селений нет.
В шесть минут одиннадцатого на следующий день я позвонил знакомому копу из Северного Голливуда. Мне ответил мужской голос:
В отчаянии валюсь на песок. Пока я буду мотаться за полицией, ненавистная брюнетка увезет моего жениха неизвестно куда. И убьет его, наверное… или соблазнит! Ведь мужики такие слабые: увидят смазливую бабенку и сразу пускают слюни, — отчаяние у меня сменяется злостью. Я представляю, как подкрадываюсь к гадине и, прежде чем та хватается за парализатор, вцепляюсь ей в волосы!..
Господи, на что я теряю драгоценное время?!
Я вскакиваю на ноги, пытаюсь оценить расстояние до острова — может, километр, а может, и все три: ориентиров нет, понять трудно. Ладно, разберемся — ведь я хорошая пловчиха, даже выступала за сборную МГУ… в любом случае выбора нет: если бежать за подмогой, брюнетка улизнет — и кто тогда спасет Димку?
Я подхожу к линии прибоя и пробую ногой воду.
— Детективы.
2
— Это ты, Григгс?
Это был мой второй знакомый из Северного Голливуда. Чарли Григгс.
Я открываю глаза и медленно, с усилием сажусь — в задницу впивается что-то острое. Внутри черепа бьют колокола… пытаюсь встать, но голова кружится, и я валюсь на бок.
— А это кто?
Черт!.. Что со мной?!
— Догадайся с трех раз.
Григгс повесил трубку.
Упираясь руками в битый кирпич, встаю на четвереньки. Справа от меня высятся развалины церкви, слеза — выгоревший сквер (от деревьев остались обугленные пеньки: видать, кто-то поработал огнеметом). Прямо по курсу я вижу кучу мусора и, на самой верхушке, муравья. Несколько секунд тупо разглядываю его… наконец понимаю: это — Чапай.
«Не правда ли, хорошее чувство юмора?»
— Чапай! — зову я хрипло. — Иди сюда, насекомый!
Я снова набрал номер, и мне снова ответил Григгс.
Муравей подбегает и, негромко стрекоча, тычется мне в лицо.
— Ладно, даю тебе подсказку. Меня называют Королем Детективов и Рок-н-Ролла, — заявил я. — Но родился я не в Тапело,
[11] штат Миссисипи.
Преодолевая головокружение, встаю, ощупываю череп. На лбу обнаруживается огромная шишка.
— Я сразу догадался, что это ты. Мне было просто любопытно, позвонишь ты еще раз или нет. Хех-хех-хех, — Григгс всегда так смеется.
А где Нюта?..
— Дай мне Лу.
— А волшебное слово?
С кряхтением сажусь на поваленный столб, закрываю глаза и массирую веки. Пытаюсь вспомнить… в голове мелькают лишь разрозненные картинки: вот мы с Серегой копаемся в развалинах музыкальной фабрики, вот находим почти не поврежденную арфу… нет, это было утром. Вот обмениваем арфу на мешок турнепса и двух копченых улиток… в памяти всплывают бородатые рожи крестьян и запах навоза — ага, это на Тамбовском рынке, ближе к вечеру, часов в пять.
— Да ладно тебе, Чарли!
Что было потом?
— Что нужно сказать, умник? Хочешь говорить с Лу, говори, что нужно сказать. Хех-хех-хех.
А ведь он уже вполне взрослый.
Потом наступают сумерки. Бездомные зажигают свои костры — если смотреть с холма, костры складываются в цепочки, повторяя сетку улиц. Мы с Нютой идем по Оружейной — Чапай то забегает вперед, то отстает, роясь в развалинах. Вдруг Нюта испуганно хватается за мою руку: «Дима, пойдем домой!» Из сумрака выступают смутные фигуры… я с удивлением чувствую исходящую от них угрозу. Что за чушь?.. Ведь мы у себя в районе, нас туг знает каждая блоха. «Не бойся! — я обнимаю Нюту, пытаюсь ее успокоить. — Ведь мы у себя в районе, нас тут знает каждая блоха». Мы подходим ближе: незнакомцев пятеро, все в темной, влажно блестящей одежде (кажется, резиновой), на головах — шлемы и сдвинутые на лбы защитные очки.
— Я еще до тебя доберусь, Григгс!
— Хех-хех-хех.
Дети подземелья!..
Григгс явно напрашивался.
Нютино плечо дрожит у меня под рукой. Я хватаюсь за пистолет.
— Я дам Джо твой адрес.
Смех прекратился, и примерно через сорок секунд Лу Пойтрас взял трубку:
— Стоять!
— Я плачу своим ребятам не за то, чтобы они с тобой лясы точили.
В глаза ударяет луч фонарика, рядом с которым (так, чтобы я видел) — оружейное дуло. Прищуриваюсь, стараясь разглядеть, что находится позади фонарика, и вижу высоченного детину с «калашом». Ствол автомата направлен мне в живот.
— Григгс вот уже пятнадцать лет нормально не работает.
— А мы ему платим не за то, чтобы он работал. Мы его держим, потому что он приколист. Вроде тебя.
— Федор, Кирюха!
Еще один комедиант выискался.
Один громила забирает мой пистолет, другой хватает Нюту за руку и тащит в темноту.
— Четыре месяца назад во время ареста в Южно-Центральном округе, который производил отряд КБР, погиб человек. С кем я мог бы об этом поговорить?
— Подожди. — Пойтраса не было минут восемь. Вернувшись, он сообщил мне: — Подозреваемого звали Чарльз Льюис Вашингтон.
— Дима! — истерически кричит девушка.
— Хорошо.
Я записал новые сведения в блокнот.
Я кидаюсь вслед… но тут же останавливаюсь, получив сокрушительный удар в лоб — очевидно, рукояткой пистолета. Мир озаряется снопом вылетевших у меня из глаз искр, а потом становится темно…
— В Голливуде работает один парень. Зовут его Энди Мэлоун, он был моим напарником. Сейчас он начальник дневной смены. Недавно ушел из семьдесят седьмого. Хочешь с ним пообщаться?
Стук мотающейся на ветру форточки в доме напротив возвращает меня в настоящее. Чапай растянулся на земле и грызет найденную в мусоре консервную банку — с легкостью прокусывает проржавевшую жесть, из банки лезет густая бурая масса.
— Хочу.
— Я ему позвоню и договорюсь.
«Вот ведь идиот! — кляну я себя. — Зачем полез на рожон?!» Досада и злость охватывают меня… нет, не только досада и злость — я ощущаю резкую, почти физическую боль в груди: у меня отняли Нюту! Что делать? Кого звать на подмогу?.. Судорожно перебираю в памяти знакомых и понимаю, что обратиться могу лишь к Сереге: остальные рисковать ради меня не станут. А к Сереге обращаться не хочу я сам — у него жена и трое детей; если с ним что-то случится, кто будет их кормить?
— Спасибо, Лу.
— Не забыл, что ты мне должен двенадцать баксов?
Достаю из ножной кобуры, не замеченной бандитами, второй пистолет. Проверяю обойму — вроде полная — и вскакиваю с поваленного столба. Чапай вопросительно поднимает голову. «Ищи! — говорю я. — Нюта!» Муравей носится зигзагами: голова опущена, антенны непрерывно шевелятся — ощупывают землю, пробуют на вкус воздух. Наконец он берет след и устремляется в темноту; я зажигаю фонарик и, спотыкаясь о битые кирпичи, кидаюсь вдогонку.
Я пощелкал языком, делая вид, что нас разъединили. Это всегда срабатывает.
Через сорок минут я припарковался перед стеклянной дверью полицейского участка Голливуда и прошел мимо трех чернокожих женщин, стоявших на тротуаре у входа в комнату для посетителей с высоким потолком и полом, выложенным белой плиткой. На стене у стеклянной входной двери висит телефон-автомат и стоят мягкие стулья, чтобы можно было со всеми удобствами ждать своей очереди. Стены выкрашены в голубой цвет, стекло пуленепробиваемое. Длинный стол, покрытый жаростойким пластиком, за которым сидели трое полицейских в форме — две женщины и мужчина, — отделял от входа три четверти помещения. Одна женщина и мужчина разговаривали по телефону, вторая женщина что-то писала в маленьком черном блокноте. Рядом с телефоном-автоматом расположились мужчина и женщина. Латиноамериканцы. Мужчина сидел, упершись локтями в колени, и медленно раскачивался. Вид у него был озабоченный. Женщина гладила его по спине и что-то тихонько нашептывала на ухо. У нее тоже был озабоченный вид.
Поначалу Чапай бежит по улице, потом сворачивает в какую-то арку; мы оказываемся во дворе, окруженном непонятно как уцелевшими многоэтажками. В центре двора темнеет что-то большое. Следуя за Чапаем, подбегаю ближе и вижу памятник: одетый в борцовское кимоно президент гордо выпячивает усеянную орденами грудь. Рядом с памятником обнаруживается канализационный люк — муравей скребет его лапой.
Я прошел мимо них к женщине-полицейскому, которая писала в блокноте.
Поводив лучом фонарика по земле, нахожу обрезок трубы и подцепляю крышку люка. Раздается скрежет. Мало-помалу крышка съезжает в сторону.
— Элвис Коул к сержанту Мэлоуну, — заявил я.
— Он вас ждет?
— Вперед! — командую я.
— Да.
Чапай исчезает в темном отверстии. Светя себе под ноги, я следую за ним.
— Посидите.
Она вышла из-за стола и скрылась за дверью, ведущей во внутренние помещения участка. С той стороны, что была отведена для посетителей, тоже имелась дверь — толстая и, судя по внешнему виду, тяжелая. Похоже, пробить ее можно было только реактивным снарядом. Через какое-то время женщина-полицейский вернулась.
3
— Он сейчас закончит и через пару минут выйдет, — сообщила она.
— Хорошо, — ответил я и стал ждать.
Я плыву уже с полчаса… а может, и час, не знаю. Пятиметровые волны то бросают меня в небо, то валят в узкие ущелья между гребнями. Арабелла висит в метре над водой и чуть впереди, я держу курс на нее — что очень удобно, ибо начинаются сумерки и остров с катером виден плохо. Брызги хлещут меня по лицу, соленая пена лезет в рот… с начала моего заплыва волнение заметно усилилось.
В участок вошла хорошо одетая чернокожая женщина и спросила, здесь ли Хоббс. Дежурная, которая ходила к Мэлоуну, что-то бросила в телефонную трубку, и довольно скоро из-за тяжелой двери появился высокий мускулистый мужчина, тоже чернокожий. Увидев женщину, он улыбнулся, а она улыбнулась ему в ответ. Он протянул ей руку, она ее пожала, и они вышли за стеклянную дверь, чтобы подержаться за руки на свободе. Любовь в полицейском участке. Мимо влюбленных прошли два пакистанца. Одному было около пятидесяти, другому — лет сорок. Старший явно нервничал. Тот, что помоложе, подошел к столу и сказал:
Хорошо хоть вода теплая — намного теплее, чем в северной части полуострова.
— Мы хотели бы поговорить с шефом полиции.
Он сказал это так громко, что латиноамериканец перестал раскачиваться. Два дежурных офицера посмотрели друг на друга и улыбнулись. Женщина, разговаривавшая по телефону, как ни в чем не бывало продолжила разговор. Думаю, если ты работаешь в полицейском участке Голливуда, тебя уже ничем невозможно удивить. Дежурный офицер откинулся на спинку, посмотрел на дверь позади стола и крикнул:
Или, вернее, плохо. Потому что в теплой воде водятся опасные насекомые… ощущение незащищенности покалывает мне пятки.
— К нам гражданин, который хочет видеть шефа.
Из-за двери вышел белобрысый лейтенант, посмотрел на пакистанцев и наградил дежурного хмурым взглядом.
Перед тем как отправиться в путешествие, я подобрала обломок раковины с острым краем и спрятала в трусы (вспомнив, насколько те крошечные, озабоченно проверяю, на месте ли осколок, — слава богу, на месте). И все-таки непонятно, о чем я думала, когда покупала этот блядский купальник!
— Кончай заниматься ерундой и позаботься об этих людях.
— Вы шеф? — поинтересовался более молодой пакистанец.
Меня выносит на очередной гребень и…
— Шеф на заседании городского совета, — ответил лейтенант. — Я могу вам помочь?
В этот момент открылась тяжелая дверь, и я увидел широкоплечего сержанта в форме.
Склон следующей волны усеян ярко-красными пятнами: красное на синем — очень красиво.
— Это вы Коул?
Водомерки!
— Угу.
У Мэлоуна были песочного цвета волосы, могучие руки и загар человека, проводящего много времени на свежем воздухе. На левой стороне груди, под полицейским значком, я заметил красно-зелено-золотую ленточку и знак за меткую стрельбу. Вьетнам.
Я выхватываю осколок раковины и выставляю перед собой. На мгновение все вокруг застывает, как на снимке: висящая в воздухе Арабелла, летящие по ветру клочья белой пены, круглая луна, плывущая над темной горой острова. И водомерки: растопыренные лапы, лаково блестящие панцири — примерно метр в диаметре.
— Энди Мэлоун, — представился он. — Мы можем поговорить у меня в кабинете.
А потом…
Я пожал протянутую мне руку и последовал за ним к двери.
Мы прошли по длинному коридору мимо трех автоматов по продаже конфет, одного с безалкогольными напитками и пары комнат отдыха для посетителей участка. В дальнем конце коридора стоял стол регистрации, где пара копов обрабатывали тощего чернокожего паренька. Один коп был белым, другой — чернокожим, у обоих могучие руки и плечи, словно они не вылезали из тренажерного зала. Наверное, если работаешь в зоне боевых действий, приходится иметь устрашающий вид. Белый коп пытался расстегнуть наручники, а черный махал пальцем примерно в двух дюймах от носа паренька и твердил:
Потом я переваливаю через гребень и, вытянувшись в струну, скольжу вниз — быстрее, быстрее… осколок раковины зажат в вытянутой руке. Водомерки расходятся веером (пропускают меня, чтобы напасть сзади)… я пролетаю сквозь их стаю и, сделав кувырок, поворачиваюсь — как раз чтобы успеть полоснуть раковиной по сунувшейся ко мне морде.
— Ты меня слушаешь?
Но мальчонка, похоже, его не слушал и не собирался слушать. Плохие парни всегда так себя ведут.
С распоротым глазом, водомерка заваливается набок и судорожно бьет ногами. Ее товарки отскакивают в стороны… но тут же бросаются на раненое насекомое. Раздается громкий неприятный хруст: жвалы раздирают хитиновый панцирь.
Мы подошли к двери с табличкой «КАБИНЕТ СЕРЖАНТА», напротив которой стояла пара деревянных скамеек. Войдя в кабинет, Мэлоун закрыл дверь и спросил:
Однако досмотреть представление мне не удается: незаметно для себя я переваливаю через очередной гребень и, потеряв равновесие, падаю спиной назад. Волны крутят и вертят меня… я не понимаю, где верх, где низ. В нос набивается едкая, соленая вода.
— Кофе хотите?
— Спасибо, не откажусь.
А когда я выныриваю, то вижу летящую на меня водомерку — насекомое катится, как лыжник, по склону волны. Я отмахиваюсь раковиной, но попадаю в пустоту… вернее не в пустоту, а в широко разинутые жвалы. Ладонь прокалывает острейшая боль, раковина выскальзывает из пальцев. Две пары когтистых лап хватают меня за плечи и бока; к лицу приближается бородавчатая морда — превозмогая боль в прокушенной руке и отвращение, я пытаюсь морду эту оттолкнуть…
Мэлоун протянул мне картонный стаканчик с кофе и сел за заваленный бумагами стол. Он не предложил ни сахара, ни сливок. Может, у него их не было.
Я уселся на жесткий стул напротив него, и мы, прихлебывая кофе, внимательно посмотрели друг на друга.
Но тут что-то большое падает водомерке на спину раздается хруст, лапы насекомого разжимаются. Меня относит в сторону, а водомерка, вздымая тучи брызг, погружается в воду. Я вижу в спине у нее дыру, в которой пузырится густая белая гадость.
— Мой приятель Лу Пойтрас сказал, что вас интересует Чарльз Льюис Вашингтон, — произнес он.
Арабелла висит в воздухе и плотоядно щелкает жвалами.
— Интересует.
— Вы частный детектив.
4
— Точно.
Кофе был горячим, горьким и, судя по всему, сваренным еще утром.
Я осторожно спрыгиваю на пол и свечу по сторонам фонариком: коридор уходит в бесконечность. От стены до стены примерно четыре метра, от пола до потолка примерно три. По стенам тянутся ржавые трубы. Воздух едкий — у меня начинают слезиться глаза… здесь явно не помешали бы защитные очки.
— Удается что-нибудь заработать?
Чапай стрекочет и гарцует от нетерпения.
— Ну, на этом не слишком-то разбогатеешь.
Он сделал еще глоток кофе и улыбнулся.
«Ладно, пошли», — ударяясь о стены, мои слова вереницей уносятся в бесконечность. Муравей бросается вперед, я — за ним.
— С тех пор как начались беспорядки из-за Родни Кинга, жена пристает ко мне, чтобы я уволился из полиции. Прошло столько времени, а она все не может успокоиться. — Он тряхнул головой и поставил стаканчик на стол. — Итак, почему вас заинтересовал Чарльз Льюис Вашингтон?
— Его имя возникло в деле, над которым я сейчас работаю, и мне не мешало бы его проверить.
На раскисшем бетоне пола — лужи, на влажном бетоне стен — разводы плесени. Иногда в стенах коридора открываются боковые проходы, но Чапай бежит прямо. Равномерные движения его ног действуют на меня отупляюще. Острая боль из-за утраты Нюты чуть ослабела: вовлеченность в действие — вопреки логике — внушает ложные надежды.
Мэлоун кивнул и отхлебнул кофе из стаканчика. Похоже, его не беспокоил отвратительный вкус. Наверное, привык уже.
— А откуда вы знаете Пойтраса?
Мои ботинки шлепают по лужам; лапы Чапая цокают, как подкованные.
— Познакомились во время расследования. А потом подружились.
Мэлоун снова кивнул и откинулся на спинку кресла, которое протестующе заскрипело.
Вдруг муравей останавливается и поднимает голову, не то прислушиваясь, не то принюхиваясь. Я тоже встаю — вокруг висит тишина… не знаю, как Чапай, но я слышу лишь собственное хриплое дыхание. Впрочем (жду еще несколько секунд), сзади доносится тихий гул. Я также ощущаю вибрацию: пол под ногами дрожит, будто сюда мчится стадо буйволов — если б буйволы еще водились на Земле, конечно…
— Лу говорит, вы были во Вьетнаме.
— Да.
Если мы останемся на месте, нас неминуемо затопчут.
Он поставил стакан и скрестил на груди руки.
— Я был там в шестьдесят восьмом.
Чапай возбужденно мечется взад-вперед; я пытаюсь вспомнить, когда мы миновали последний боковой проход… кажется, давно. Пробегаю вперед, но ответвлений нет и там — деваться некуда!
— А я в семьдесят первом.
Неожиданно Чапай прыгает на стену и лезет вверх — долезает до потолка и повисает там вверх ногами. Он глядит на меня и тревожно стрекочет.
Кресло снова скрипнуло. Мэлоун кивнул и задумчиво произнес:
А куда прикажете деваться мне?
— Когда речь заходит о Вьетнаме, все думают, что это шестидесятые. Многие забыли, что наши ребята оставались там до двадцать девятого марта семьдесят третьего.
— Многим на это вообще наплевать.
Топот бесчисленных ног становится громче — я уже различаю звуки отдельных шагов. Подо мной трясется пол.
Он едва заметно улыбнулся:
По стене коридора тянется труба; я пытаюсь взобраться на нее, но проржавевший металл ломается, и я падаю. Пробую залезть в другом месте, но труба ломается опять.
— Да уж. Мы надрали кой-кому задницы в Саудовской Аравии. В качестве компенсации.
На мгновение меня охватывает паника: по спине катится пот, сердце колотится в горле. Слушая нарастающий гул, я свечу фонариком в черную глубину коридора — луч выхватывает глазастую, усатую морду… еще одну… еще одну… Ноги тараканов сгибаются и разгибаются, как рычаги машин; трехметровые усы непрерывно шевелятся.
— Не забудьте про Панаму и Гренаду.
Сейчас они опрокинут меня — и тогда конец!
Он улыбнулся еще шире:
— Если надрать достаточное количество задниц, можно забыть про неудачи. Кому охота вспоминать про поражения, когда вокруг столько победителей?
Я цепляю фонарь за пуговицу, бросаюсь к висящему на потолке Чапаю — подпрыгиваю и хватаюсь за него, поджав ноги. Истошно стрекоча, муравей вцепляется в изъеденный коррозией бетон… не дай бог насекомый разозлится и цапнет меня за руку!
— Эй, Мэлоун, мы же не такие старые?
Мэлоун рассмеялся, положил руки на стол и спросил:
И вот первый таракан проносится под нами… пара секунд, и они уже несутся непрерывным потоком. Десятки тонких дрожащих усов скользят по мне, ощупывая на ходу, под их прикосновениями тело мое медленно раскачивается. «Чапай, дружище, потерпи!» — умоляю я муравья.
— И что же вы хотите услышать про Вашингтона?
Наконец последний таракан исчезает в глубине туннеля. Я разжимаю затекшие пальцы, спрыгиваю на пол. Рядом шмякается Чапай и, упершись передними лапами мне в колено, сердито стрекочет — ругается на меня. «Спасибо, насекомый! — я чешу у него под подбородком. — Спас своего хозяина!» Потом смотрю на истоптанный тараканами бетон пола и озабоченно говорю: «Чапай, след!»
Я рассказал ему, что меня интересует.
Мэлоун подошел к пошкрябанному серому шкафу, достал какую-то папку и положил на стол. Он несколько минут ее листал, затем закрыл. Заглянуть в нее мне он не предложил.
Несколько секунд муравей щупает антеннами пол, а потом бросается в темноту туннеля.
— Вашингтон работал в ломбарде на Бродвее, в Южно-Центральном округе. Мы получили информацию, что там появляется оружие, захваченное во время беспорядков. Парни из КБР стали присматриваться к этой лавочке, а потом отправились туда с ордером на арест.
— Но у них все пошло не так.
5
Я плыву вдоль острова. Справа от меня ревут волны, разбиваясь о каменную стену, — от нее надо держаться подальше. Но и отплывать далеко тоже нельзя, иначе я не замечу проход внутрь острова, куда зашел катер. Солнце давно село; единственным источником света является луна.
— Вроде того. Вашингтон думал, что покупает десять тысяч краденых патронов, полицейские считали, что у них все под контролем, но когда они достали свои значки, Вашингтон слетел с катушек и решил оказать сопротивление. Он нырнул под прилавок и вылез оттуда с пистолетом, но наши парни, памятуя о Родни Кинге, не стали в него стрелять. Возникла потасовка, и Вашингтон ударился головой. Вот такие дела.
Волны мотают меня вверх и вниз, в руках и ногах клубится усталость. Сколько я плыву — час? полтора?.. Прокушенная водомеркой ладонь быстро наполняется пульсирующей болью.
— Я слышал, там были кой-какие неувязки.
— Без неувязок не бывает.
Проход в скалах открывается внезапно: он узок — метров двадцать, не шире. Сильное течение тянет меня внутрь — очевидно, сейчас прилив. Ага, понятно: прилив, наверное, и помешал брюнетке покинуть остров.
— А что у вас есть на Вашингтона?
Я перестаю грести: течение само затаскивает меня в пролив; корректируя курс гребками, я несусь по узкому извилистому коридору и наконец оказываюсь в лагуне.
Мэлоун снова проверил отчет:
— Двадцать восемь лет. Куча приводов.
Волны и ветер стихают, будто их и не было.
— Он был в лавке один?
— Один. Родные словно с цепи сорвались. У нас тут даже пикеты были. Смерть в результате противоправных действий. Но они забрали свое заявление.
Лагуна представляет собой круглое озерцо с крутыми скалистыми берегами. Выбраться на сушу можно лишь на дальней стороне — там виднеется цепочка фонарей… похоже на набережную. Откуда? Разве здесь кто-то живет?.. Удивиться я, однако, не успеваю, ибо замечаю катер: он пришвартован в дальнем конце набережной. В иллюминаторах горит свет.
— Город вмешался?
— Нет. Сами отказались. Послушайте, Коул, это было правомерное применение оружия. Даже чертовы телевизионщики так сказали, а вы ведь знаете этих подонков. Они обожают раздувать конфликты.
У меня заходится сердце: цель близка, теперь все зависит от меня — стараясь не шлепать по воде руками, я плыву к берегу. Арабелла неслышной тенью скользит впереди. Лунные блики играют на воде.
— Могу я прочитать отчет?
Мэлоун некоторое время смотрел на меня, и я видел, что ему моя просьба не понравилась, затем пожал плечами и подтолкнул ко мне отчет.
Вдруг стрекоза притормаживает и поворачивается ко мне… нет, не ко мне — она смотрит на что-то позади меня. Я тоже оборачиваюсь: на поверхности воды, метрах в Десяти от меня, — длинный извилистый след.
— В моем присутствии. Не могу позволить вам сделать копию или взять отчет с собой.
Пиявка!
— Разумеется.
Я изо всех сил плыву к берегу… у меня есть шанс, ибо пиявки — тихоходы; если б я не вымоталась, то легко бы Уплыла от нее. Однако руки и ноги мои налиты свинцом, сил и дыхания почти не осталось.
Я прочитал отчет. В нем было то же самое, что сказал Мэлоун, только подробнее. Его составил лейтенант Эрик Дис, командир отряда. Гарсиа, Пинкворт и Риггенс вошли в ломбард, изображая продавцов. Турман и Дис оставались снаружи. Когда стало ясно, что сделка состоится, Гарсиа представился полицейским, сообщил Вашингтону, что он арестован, и тут Дис и Турман вошли внутрь. Когда они собрались надеть на Вашингтона наручники, тот вырвался из рук державших его Пинкворта и Риггенса и вытащил оружие. Полицейские попытались схватить подозреваемого, не применяя силу, Пинкворт и Риггенс получили серьезные ранения. Вашингтона по несколько раз ударили все пятеро членов отряда, но он отказался подчиниться. А затем, когда командир отряда Эрик Дис толкнул его, он ударился головой о металлический угол витрины и умер. Дис взял всю ответственность на себя. К отчету прилагалось заключение отдела внутренних расследований и письмо о том, что дело закрыто. В нем говорилось, что полицейские не допустили никаких противоправных действий. Кроме того, имелись заключение о смерти, отчет коронера и досье на Чарльза Льюиса Вашингтона, где подробно перечислялись все его аресты.
Арабелла носится над водой — но что она может сделать? Вот если б пиявка показалась на поверхности…
— А как насчет Риггенса?
— Ну что тут скажешь? У него свои проблемы, но вы читали отчет. Они действовали командой.
Правой-левой, правой-левой — руки мои рубят воду, как пропеллеры. Цепочка фонарей на набережной быстро приближается… вот я уже вижу место, где можно выбраться на сушу: там к воде сбегает широкая лестница.
— А вам не показалось странным, что пятеро полицейских не смогли арестовать подозреваемого и позволили ему разбиться насмерть? — поинтересовался я.
И в тот момент, когда я касаюсь нижней ступеньки, мягкие губы охватывают мою левую ступню, в кожу впиваются десятки мелких, острых зубов. Руки мои соскальзывают с мокрого мрамора — пиявка тянет меня в черную глубину. Глотнуть воздуха я не успеваю.
— Черт возьми, Коул, вы же знаете, как это бывает. Дерьмо случается. Парень был бандитом и выбрал неправильное время, чтобы достать пистолет. Наши ребята пытались сделать все как полагается, но у них не получилось. Вот и все дела. Никому не нужен еще один Родни Кинг.
Я кивнул.
Не знаю, как мне удается сохранить присутствие духа… верно, потому, что рядом нет Димки и мне не нужно изображать из себя слабую женщину.
— Я могу записать адрес семьи Вашингтона?
— Нет проблем.
Извернувшись, я вонзаю ногти в скользкую массу, охватывающую мою ступню. Меня дергает вбок, потом переворачивает: пиявка извивается и бьется, пытаясь вырваться, — но я держу крепко! Держу до тех пор, пока она не разжимает зубов… задыхаясь, пробкой вылетаю на поверхность и барахтаюсь по направлению к берегу.
— Есть идеи, почему они забрали жалобу?
Я выбираюсь из воды, ползу, оставляя кровавый след, вверх по ступенькам и, оказавшись на набережной, валюсь в обморок.
— Устали, — пожал плечами Мэлоун. — Я провел четыре года в Южно-Центральном округе. Мы все устали. — Он снова пожал плечами. — Никто никогда не отказывается от обвинения в смерти в результате противоправных действий, выдвинутого против Полицейского управления. Адвокаты с удовольствием берутся за такие дела, а городской совет их поддерживает. Но кто знает?
— Да. Кто знает, Мэлоун. Спасибо за помощь.
6
Я вернул ему отчет и направился к двери.
— Коул, — окликнул он меня.
— Что?
— Я знаю, что пишут в газетах про Южно-Центральный округ, но те, кто там работает, в большинстве своем хорошие люди. Именно поэтому я прослужил там четыре года.
Я сижу на полу, подложив под зад тараканье крыло и привалившись спиной к стене. На коленях у меня лежит пистолет. Как только я сел, Чапай канул в темноту, но, если его позвать или просто свистнуть, он немедленно прибежит.
— Большинство людей, как правило, хорошие.
Он кивнул и, помолчав, сказал:
Мы находимся в боковом коридоре, метрах в пятидесяти от выхода из туннеля. А может, входа в какое-то помещение, не знаю… так или иначе, там есть источник света и пост детей подземелья: два парня в резиновых комбинезонах. Слава богу, я заметил их раньше, чем они меня, и свернул в удачно подвернувшееся ответвление.
— Я не знаю, чем вы занимаетесь или куда направляетесь, но остерегайтесь бандитов. Полицейское управление держит улицы под контролем, но бандиты всячески пытаются им мешать. Вы меня поняли?
— Лучше, чем мне хотелось бы.
Пол вокруг меня завален разложившимися, полуразложившимися и совсем свежими тараканьими трупами — вонь стоит невыносимая… Панцири тараканов испещрены пулевыми отверстиями: видать, насекомые часто сюда лезут, а охранники их расстреливают. Между трупами неслышно передвигаются слизняки: сползлись на бесплатное угощение.
Я вышел, сел в машину и поехал в Южно-Центральный округ Лос-Анджелеса.
И что теперь? Может, охранников удастся обойти?
Несколько секунд я размышляю… нет, не получится. Если даже найдется обходной путь — он тоже охраняется. А если не охраняется и там можно пройти — то где Чапай будет искать Нютин след?
Глава 10
Может, сделать вид, что сдаюсь, — а как подберусь к охранникам поближе, тут я их и положу!
Я проехал Западный Голливуд, затем юго-восточную часть Беверли-Хиллз через парк Ла-Сьенега, свернул на шоссе I-10 и двинулся на восток до Гавани, потом повернул на юг, мимо университета и Экспозишн-парк и оказался в Южно-Центральном округе.
Уже на шоссе мир начинает меняться. Бетонные звукоизоляционные стены, установленные вдоль дороги, знаки на развязках покрыты граффити, и если ты умеешь их читать, то сразу понимаешь, что это не дело рук молодых латиноамериканских шалопаев, мечтающих прославиться. Нет, это бандитские группировки метят свою территорию, угрожают и рассказывают, кого убили и кого собираются убить. Именно то, что тебе необходимо, когда ищешь развязку.
Несколько секунд размышляю… нет, не получится. Близко они меня не подпустят: изрешетят из автоматов, как таракана, — а потом будут разбираться.
Я покинул шоссе у Флоренс, проехал под Гувером, затем повернул на юг, на Восемьдесят вторую улицу. На Бродвее и Флоренс полно магазинов, торгующих спиртным и продуктами, заправочных станций и прочих заведений. В отличие от Гувера и пересекающих его улиц, где находятся жилые дома. Возле магазинов и лавок ошиваются безработные, здесь все стены расписаны граффити и создается впечатление толчеи, зато улицы с жилыми домами приятно от них отличаются. Оштукатуренные и обшитые вагонкой бунгало — свежеокрашенные, ухоженные, с аккуратными двориками и маленькими садиками, как и повсюду в Лос-Анджелесе.
Тук. Тук. Тук. Тук…
Пожилые люди сидели на крылечках или работали в своих садиках, подрезая розы, детишки раскатывали на велосипедах. На подъездных дорожках стояли чистенькие американские машины. Прикрепленные к шестам спутниковые тарелки напоминали черные алюминиевые хризантемы. Их было очень много, причем все совершенно одинаковые, словно представитель компании по их продаже ходил от дома к дому и в результате окучил весь район.
На стенах домов не было даже намека на граффити, а улицы и дворы поражали воображение чистотой, но все же окна и двери домов были забраны надежными металлическими решетками. И это говорило о том, что здесь идет война. В мирное время системы защиты никому не нужны.
Вздрогнув, осторожно поднимаюсь на ноги. Сжимая в потной руке пистолет, подхожу к входу в главный туннель. Оттуда доносится громкий стук… я всматриваюсь в темноту и различаю лежащего на спине таракана: он монотонно бьет ногой в стену. Видать, недавно подстрелили. Я вспоминаю стадо, чуть не затоптавшее нас с Чапаем.
Из полицейского отчета я знал, что Чарльз Льюис Вашингтон жил с матерью Идой Лией Вашингтон в розовом бунгало на Восемьдесят второй улице, к западу от Гувера. И Ида Лия Вашингтон после смерти сына так и не сменила местожительства. Я увидел симпатичный домик со спутниковой тарелкой, башенкой на заднем дворе и ухоженным «бьюиком» на подъездной дорожке. Открытое крыльцо было увито листьями красного дерева и ярко-желтой плетистой розой.
Вдруг муравей материализуется у моей ноги и застывает в позе кентавра: передняя часть туловища приподнята, передние лапы сложены на груди.
Я остановился у тротуара перед домом и прошел по узкой дорожке на крыльцо. Розы пахли просто восхитительно. Не успел я позвонить, как дверь открылась и я увидел стройного чернокожего парня. Я слышал звуки музыки, но они явно доносились из другого дома.
Он почуял что-то опасное.
— Чем могу помочь? — поинтересовался молодой человек.
Я дал ему одну из своих карточек:
Замираю, но слышу лишь стук тараканьей ноги по стене коридора и стук собственного сердца о стенки грудной клетки. Последний кажется намного громче… затем я различаю звуки шагов и голоса. По стенам коридора мечутся лучи фонарей.
— Меня зовут Элвис Коул. Я частный детектив и хотел бы побеседовать с миссис Идой Лией Вашингтон.
Прижавшись спиной к стене, взвожу затвор пистолета — раздается громоподобный щелчок… я в ужасе приседаю. Но охранники щелчка не слышат: они минуют меня и останавливаются около недостреленного таракана. «Говорьил я тебье, мюдилла! — у того, что повыше, сильный французский прононс. — У менья ухо — альмаз». — «Не ухо, а глаз, — поправляет другой. — Учи русский язык, чурка парижская». Француз передергивает затвор «калаша», а я тем временем целюсь ему в спину.
Молодой человек был в простой белой футболке, голубых рабочих штанах, белых тапочках, на руке — часы из фальшивого золота. Браслет ярким пятном выделялся на темной коже. Он прочитал мою визитку и внимательно на меня посмотрел.
— О чем?
Тра-та-та-та-та…
— О Чарльзе Льюисе Вашингтоне.
— Льюис умер.
Выстрел пистолета теряется в автоматной очереди — как, собственно, и было задумано; француз без звука валится вперед. Наступает тишина. Второй охранник с удивлением таращится на мертвого. «Пьеруха, ты чиво?..» — Он осторожно касается лежащего ногой. «Не шевелись! говорю я, выступая из бокового туннеля. — Одно движение — стреляю». Парень застывает в неловкой позе. Я подхожу, стаскиваю с него автомат и вешаю себе на плечо: «Повернись». По-хорошему, его сразу б надо было завалить… вот только комбинезон портить неохота.
— Знаю. Именно об этом я и хочу поговорить.
Он еще несколько секунд смотрел на меня, словно пытаясь принять решение, но решение это касалось вещей, не имеющих ко мне никакого отношения. Потом он чуть отступил назад и открыл дверь пошире.
— Хорошо, входите, пожалуйста.
На физиономии охранника — насколько это позволяют разглядеть защитные очки — заискивающая улыбка. Голубые кудри выбиваются из-под шлема и липнут к потному лбу. «Не убивай! — молит парень. — Я никому не скажу!..» Тон его настолько жалок, что я теряю бдительность…
Тут-то он и кидается на меня.
Я прошел мимо него в маленькую аккуратную гостиную. Старик, которому было, наверное, лет триста, и девушка, не старше шестнадцати, смотрели телевизор. Девушка сидела на бордовом плюшевом диване, украшенном вышитыми подушечками, а старик — в кресле-качалке. В руке он держал банку «Скрэппла». Оба посмотрели на меня с любопытством, смешанным с удивлением. Еще бы — белый парень пришел в гости. Под ногами у девушки путался малыш лет трех, и она поспешила взять его на руки. Девушка явно не тянула на маму малыша, но в жизни чего только не бывает. По полу были разбросаны игрушки.
Пистолет и фонарик вылетают у меня из рук, автомат слетает с плеча. Мы катимся по полу; тараканьи панцири хрустят под нашими телами. Я оказываюсь сверху и изо всех сил бью парня по скользкой морде — раз, другой…
— Привет! — поздоровался я с широкой улыбкой.
Ох-х-х!!!