Лебедев Andrew



Проститут

ПРОСТИТУТ



Модный роман

Au dessus des maisons.

Au dessus des rayons,

Y a plus beaucoup d\'attraction

Mickey 3D \"Matador\" 2006

А внизу, а внизу – всё крыши домов, и районы, районы, районы…

Микки 3Д, альбом \"Матадор\" 2006



ПРОЛОГ



Увидав как-то по телевизору свою бывшую ученицу-двоечницу Валю Мокрушкину, учитель истории второй средней школы города Моршанска Иван Алексеевич Бортников со вздохом сказал своей супруге, тоже кстати, учительнице:

– Вот оно, следствие нарушения главной заповеди Божьей: \"В поте лица будете добывать себе хлеб свой\"…

Иван Алексеевич по причине учительской бедности своей, а также из-за чрезмерного ума и образованности, был человеком ироническим, во всех явлениях современной жизни видел только примитивный и циничный разгул самого низменного. Но относиться к разврату со спокойным юморком, как он старался, не удавалось.

– Сказано было Адаму, изгоняемому из рая: \"В поте лица будешь зарабатывать себе хлеб свой\". И было по сказанному долго-предолго…

Супруга Ивана Алексеевича – учительница пения и рисования – последнее время много болела и мужа своего обожаемого слушала преимущественно лежа.

– Вот и трудились адамовы дети в полях с утра до ночи, и все нормально было с нравственностью! Некогда было обо всех этих флиртах, топлессах, наркотиках и дискотеках думать. Потому что пахали от зари до зари!

Учительница пения и рисования молча кивала и улыбалась, думая про себя, до чего же умный ее муж Иван Алексеевич, и до чего же несправедливы власть и государство, недооценившие умственные потенции ее супруга. Ему бы в депутаты, а он вот – в учителях прозябает…

– Производительность труда все испортила, – продолжал рассуждать Иван Алексеевич.

– Время свободное в избытке появилось, вот и расплодились эти продюсеры, рэперы, стриптизеры! Как тля и плесень по телу общества расползлись!

– Да, Ванечка, расползлись, – поддакнула с кровати больная жена. Ей тоже не нравились эти рэперы и стриптизеры, ей больше по душе были программы про классическую музыку, историю и литературу по каналу \"Культура\"… Но тем не менее, те каналы, по которым мелькали рэперы со стриптизерами, она тоже смотрела.

Смотрела и брезгливо поджимала губки, – мол, фу, какую гадость показывают.

– Покуда Божью заповедь выполняли, покуда с утра до ночи трудились в поте лица, некогда было о разврате думать, – нудил Иван Алексеевич. – А вот как появились машины, облегчающие труд, наказанный Богом человеку, из кустов снова змей-искуситель выполз и сбил человека с пути истинного. Человек-то по замыслу Божьему на что время своё свободное должен был тратить?

Иван Алексеевич принял картинную позу и вопросительно, как на ученицу в классе, поглядел на супругу.

– На искусство, на занятие художественными промыслами, – заученно произнесла жена хорошо выученный урок.

– Правильно! – кивнул Иван Алексеевич. – На занятие искусством, призванное восславить и Бога, и человека. А эти чем занимаются?!

Иван Алексеевич снова принял драматически вопросительную позу и указал на мерцавший в углу экран телевизора.

– На ерунду всякую, – вздохнув, ответила жена.

– Точно, – безнадежно махнув рукой, подвел итог Иван Алексеевич. – Кончится все тем, что Богу снова придется вмешаться в дела человечьи. И спросит Он этих рэперов-шмэперов: \"Что я вам заповедовал? Искусством Бога славить… А вы что?

Сиськами да жопами голыми на телевидении трясете!\" Услыхав слова \"сиськи\" и \"жопы\", супруга Ивана Алексеевича недовольно поморщилась:

– Да ну тебя, Ваня, не выражайся.

– А что? – пожав плечами, воскликнул Иван Алексеевич. – А то я не прав? Выгонят, выгонят их снова из рая…



1. Сексуальная Капля яда



А показывали тогда по молодежному каналу интервью с солистками новой группы \"Carton Babies\" – с некой Каплей и ее коллегой Лулу.

В отчаянно накрашенной полураздетой Капле Иван Алексеевич и признал тогда свою бывшую ученицу Валю Макрушкину.

В давным-давно сданном в архив классном журнале эта девочка, теперь такая вызывающе яркая и бесстыже неприкрытая в своей откровенной сексуальности, именовалась Валей Макрушкиной.

Здесь, на телевидении, что также подтверждалось миллионными тиражами всевозможных флаерсов, постеров, обложек журналов и афиш, она была не простушкой Валей Макрушкиной, а гламурной безбашенной сексуалкой по прозвищу Капля.

Почему Капля?

А потому что первый хит \"Carton Babies\", запущенный в жесткую ротацию на телеканал \"Мюзик ТВ\", назывался \"Капли яда\"…

Клип этот придумал сам Мэлс Фаризов – продюсер и фактический хозяин \"Carton Babies\", а также полусотни других групп, солистов и солисток самой разнообразной половой ориентации.

Александр Сергеевич Пушкин

Полтора года назад звериный порыв, исходящий от провинциальной девицы, в энтузиазме своем готовой облизать, обсосать и одарить своими примитивными сексуальными ласками кого угодно – от знаменитого продюсера и до шофера, лишь бы попасть в святая святых на ТВ, чем-то задел Мэлса Фаризова. На тот момент Мэлз уже две недели пребывал в перманентном алкогольно-кокаиновом похмелье и от похмелья этого находился в состоянии некой философской задумчивости. Он поглядел на эту провинциальную шлюшку и вяло сказал:

Заметки по Русской истории XVIII века

– А что? А хрен его знает, может и попробовать? Экая, однако, капля яда из нее вытекет…

Что он имел в виду под каплей яда? Никто тогда не переспросил.

По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком всё еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны на веки; воспоминания старины мало по малу исчезали. Народ упорным постоянством удержав бороду и русской кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и военные чиновники более и более умножались; иностранцы в то время столь нужные, пользовались прежними правами; схоластической педантизм по прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечественные таланты стали изредко появляться и щедро были награждаемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе.[1]

Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество может быть более, чем Наполеон.[2]

Бригадир охранников, готовый было уже выкинуть Валю Макрушкину на улицу, после такого философского резюме своего хозяина был вынужден отложить привычное действие, которое обычно следовало за оральным сексом в исполнении очередной соискательницы аудиенции у знаменитого продюсера. Здоровенный шкаф под два метра ростом, все еще крепко сжимавший тонкое запястье Вали Макрушкиной, нердоуменно переспросил:

– Так что? Куда ее? В студию отвезти или…

Аристокрация после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие: к счастию, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для проччих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестиян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас на ряду с просвещенными народами Европы. Памятниками неудачного борения Аристокрации с Деспотизмом остались только два указа Петра III-го о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться.

– В студию, – кивнул Мэлс Фаризов. – Попробуем ее в паре с этой новенькой, с Лулу.

Так вот и попала Валя Макрушкина в обойму звездочек самого великого Мэлса.

Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила ‹их› на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве. Много было званых и много избранных; но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя странного Потемкина будет отмечено рукою Истории. Он разделит с Екатериною часть воинской ее славы, ибо ему обязаны мы Черным морем и блестящими, хоть и бесплодными победами в северной Турции.[3]

Попала, потому как вдруг привиделось ему с утра, что весь он переполнен ядом. И что весь мир тоже переполнен ядом… То ли ядом любви… В смысле – инфекциями, передающимися половым путем, включая ВИЧ и недавно обнаруженную у Мэлса застарелую, дважды по небрежности венерологов пропущенную уреаплазму… То ли ядом познания и ядом бытия…

Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем История оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ угнетенный наместниками, казну расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России.

Кто его знает, гения, что ему почудилось, когда он увидал испуганно-отрешенное блядское личико Вали Макрушкиной?

Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле равностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, хранимой доныне в одном из присудственных мест государства,[4] об обезьяне графа Зубова, о кофейнике к.‹нязя› К.‹утузова› и проч. и проч.

На то он и гений, чтобы в на все готовой шлюшке увидать будущую богиню шоу-бизнеса.

Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста всё крало и всё было продажно. Таким образом развратная государыня развратила и свое государство.

Два дня Валю беспрерывно фотографировали.

Екатерина уничтожила звание (справедливее название) рабства, а раздарила около милиона государственных крестиян (т. е. свободных хлебопашцев), и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку — а тайная канцелярия процветала под ее патриархальньм правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первый лучи его, перешел из рук Шишковского[5] в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами — и Фон-Визин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность.

Красили, переодевали, потом смывали макияж, снова переодевали, снова красили и снимали, снимали, снимали и снимали.

Ей даже надоело.

Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает, и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными; может быть нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех проччих, дает нам особенный национальный характер.

И даже удивляло, что никто при этом ее не бил и не заставлял ежеминутно выполнять рабьи сексуальные обязанности, к чему она привыкла в своей жизни до попадания к Мэлсу.

В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических. Там оно, признавая главою своею папу, составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению. У нас, напротив того, завися, как и все проччие состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии, оно всегда было посредником между народом и государем как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей Историею, следственно и просвещением. Екатерина знала всё это, и имела свои виды.

– Однако сделай ее похожей на каплю яда, – сказал Мэлс главному дизайнеру своих проектов моднющему фото-художнику Савве Мартимьянову, более известному под кличкой Савэлло. – Я уже компоузерам нашим накреативил, заказал хиточек с текстом, где рефреном пойдет тема капли яда…

– Тема капли яда? – пожав плечами, переспросил Савэлло. – Не хер делать, легко!

Современные иностранные писатели осыпали Екатерину чрезмерными похвалами: очень естественно; они знали ее только по переписке с Вольтером и по рассказам тех именно, коим она позволяла путешествовать. Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная, имела в Европе свое действие; Наказ ее читали везде и на всех языках. Довольно было, чтобы поставить ее наряду с Титами и Траянами; но, перечитывая сей лицемерный Наказ, нельзя воздержаться от праведного негодования. Простительно было фернейскому философу превозносить добродетели Тартюфа в юпке и в короне, он не знал, он не мог знать истины, но подлость русских писателей для меня непонятна.

Савэлло не нравилось работать с этой моделью.

Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы. Русские защитники Самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvernement est un despotisme mitigé par la strangulation.[6]

2 авг. 1822

Если эту существо, облаченное в колготки \"Sanpellegrino\" и белье от \"Victoria\'s Secret\" можно было вообще назвать моделью.

Справочный том: Дополнения и исправления

Покуда – это было не моделью, а студнем.

Пушкин А. С. Том XI: [Дополнения и исправления] // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959.

Но Мэлс заказал эту работу и дал денег.

Справочный том: Дополнения и исправления. Указатели. — 1959. — С. 58–62.

Приходилось выдумывать, вертеть-крутить, креативить.

<ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ XVIII ВЕКА>

К исходу второго вечера Савэлло, утомленный провинциальными ужимками Вали – Капельки и ее постоянными намеками на готовность к оральному сексу, в чем она, по скудоумию своему, видела верх либерализованного шарма и этакий гламурный стиль жизни, Савелло придумал-таки образ и сделал серию снимков…

В основном тексте допущены две опечатки. Следует читать:

А к утру Мэлсу привезли и текст песни с клавиром, цифровкой и даже с наигранной самим компоузером Сливой на его \"Ямахе\" фонограммой \"минус один\".

На стр. 15, строка 28, не „разделил“, а „разделит“.[7]

Мэлс послушал.

На стр. 16, строка 13, не „Одобренные“, а „Ободренные“.[8]

Ему понравилось.

В других редакциях пропущен текст черновика двух отрывков статьи (находится в тетради ЛБ 2365, на листах 66 об. и 67).

– Все признаки хитовости присутствуют, – удовлетворенно кивнул он, – волоките эту маршанскую дурочку в студию и Лулушку-проститутку к ней в придачу. У нас осталось оплаченное время от Сташевского, будем записывать \"Carton Babies\".

Опубликовано И. Л. Фейнбергом в статье „Неизданный черновик Пушкина“ — „Вестник Академии наук СССР“, 1956, № 3, стр. 118–122.

– А эта маршанская Капля, она хоть петь-то может? – уже в машине на всякий случай поинтересовался помощник Мэлса – Коля Сигал (по паспорту Сигалёв).

Приводим эти отрывки:

– А меня не интересует, поет она там или нет, – отмахнулся Мэлс. – Лулушка будет петь, у нее голос и вообще музыкальное образование. Она вытянет, а там и подголоски наложим в студии, сессионных девок поназапишем. В первый раз, что ли?

<1>

– Так и на хера нам эта маршанская? – недоуменно хмыкнул Коля Сигал.

– А у маршанской, братец, у нее шарм эссенцированно блядский и какой-то особенно трагический при этом, как в поэзии серебряного века, понимаешь? – пояснил Мэлс, доставая серебряную пудреницу с кокаином.

(ЛБ 2365, л. 66 об.)

– А-а-а! – изобразил понимание Коля Сигал. – Одна у нас петь будет, а другая -фэйсом торговать.

– Верно мыслишь, – кивнул Мэлс, звучно втягивая в ноздрю порцию на сто пятьдесят евро.

Униженная Швеция и[9] уничтоженная Польша[10] вот истинные права[11] Екатерины на благодарность Русск.<ого> Народа[12] — но со временем[13] Истина оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельн<ость> ее деспотизма[14] под маскою кротости и терпимости, народ угнетенный[15] ее наместниками, казну расхищенную любовниками[16], покажет важные ошибки ее[17] в политической экономии, ничтожность в законодательстве[18], отвратительное фиглярство[19] в сношениях [с] философами [18] ст<олетия>[20]



<2>

***

(ЛБ 2365, л. 67)



(справедливее[21] название) рабства; а раздарила[22] око<ло> 200 000 государственных крестиан[23] (т. е. свободных хлебопашцев)[24] и закрепостила[25] вольную Малороссию. Ек.<атерина> уничтожила пытку и тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением[26] — Екатерина любила просвещение — и Новиков[27], распространивший первые лучи его, из рук[28] кровавого Шишковского перешел во мрак[29] темницы, Радищев [был сослан][30] в Сибирь до конца жизни <?> ее <?>[31], Кн.<яжнин> умер под розгами[32] и Фон-Визин[33], которого она боялась, не избежал бы той же участи, если б не чрезвычайная[34] его известность.

В студии Валя-Капелька была сперва даже разочарована.

——

Ш.<ишковский> домашний палач кроткой Ек.<атерины>[35].

Петь в комнатку за стеклом, где стояли микрофоны, прикрытые такими смешными круглыми занавесочками, – пошли ее напарница по группе Лулу и еще две девушки из так называемых студийных сессионисток. А ее – восходящую звезду московского MTV-шного гламура, как Валя себя уже представляла, – туда, в эту комнатку, отгороженную от аппаратной огромным толстым звуконепроницаемым стеклом, даже не пригласили.



В аппаратной, возле большого с кнопками и полосками фэйдеров стола, похожего на космический пульт управления звездолетом из фильма Джорджа Лукаса, расположились Мэлс, компоузер Слива и звукорежиссер Андрюша.

– А эта ядовитая у нас чё, совсем петь не будет? – спросил компоузер Слива, перехватив уже сорок пятый пламенный взгляд восходящей звезды московского гламура.

– А нах она как певица нужна, – вальяжно положив ноги на край дорогого пульта, ответил Мэлс. – Достаточно того, что Лулу с подпевками поёт, а эта будет визуальный имидж создавать, уж больно много в ней этого яду блядско-человечьего…

– Ну ты, Мэлс, даёшь! – ухмыльнулся звукорежиссер Андрюша. – Ты ее по Ламборозо подбирал, что ли?

– Ага, я ее вижу эдакой рафинированной сукой, – задумчиво сказал Мэлс.

– Героиня нашего времени, – хмыкнул Андрюша.

– Героиня от слова героин, – вставил компоузер Слива.

– Я ее отдам Бальзамову в раскрутку, он мне должен, – продолжил Мэлс. – Пристрою в какое-нибудь модное телешоу. Только сперва месяц с небольшим клип \"Carton Babies\" в жесткой ротации на MTV покрутим, а потом я ее к Бальзамову на шоу засуну, пускай пипл от нее потащится.

– Бальзамов? – хмыкнул Андрюша. – Он же проститут.

– А мне-то какая разница, – лениво отозвался Мэлс. – То, что он проститут, мне в нашем бизнесе не мешает.