В основном женщины, но судмедэксперт был уверен, что есть и шесть мужчин. И столько же детей.
Таковы были окончательные данные по некрополю шахты «Лекувр».
На поляне Людивина повернулась к Фреду Вронски, который умащивал бороду бальзамом, словно все это его не касалось.
– Сколько закрытых шахт во Франции?
Инженер поморщился, сделав вид, что копается в памяти, но ответил сразу:
– Выдано более трех тысяч концессий, на каждом участке несколько карьеров, если вы об этом.
Людивина подсчитала: в среднем по три на площадку, около десяти тысяч потенциальных колодцев. Возможно, гораздо больше. Они нашли два массовых захоронения. Неужели есть еще? Невероятно. Как им удалось убить столько людей и ни разу не попасться?
Ее затошнило.
Хипстер-денди откашлялся и произнес:
– Я тут подумал, что эти ваши типы наверняка соображают в горном деле.
– С чего вы взяли?
– С того, что оба выбрали те шахты, где не добывали уголь, и при этом самого распространенного типа. Ну или в целом самые известные.
– Что это меняет?
– В плане спокойствия – меняет все. Если в шахте добывали каменный уголь, там может рвануть рудничный газ. Поэтому моя контора должна как минимум знать, где находятся газовые карманы. В первую очередь для предотвращения взрывов. Если уголь больше не добывают, это не значит, что газ не выделяется. Он может просачиваться, накапливаться, подниматься. Мы это замеряем. На двух шахтах, где нашли трупы, уголь не добывали. Так что там нет и проверок. Мертвые зоны, которые никого не волнуют. В первый раз я подумал, что это везение, а вот во второй решил, что…
– Вы правильно решили.
Людивина с самого начала чувствовала, что шахта «Фулхайм» выбрана не просто так, Харон ее знал. И дело не только в том, что он вырос в этих краях, – он разбирался в горном деле, наверняка там работал. Объяснение Вронски подтвердило, что преступник не случайный прохожий. Он знал, как все устроено.
– Когда закрылся «Гектор»?
– В 1974-м.
Давно. Очень давно. Но если Харон начал работать лет в четырнадцать – а тогда это было вполне реально – и до банкротства шахты трудился два или три года, сейчас ему за шестьдесят. Около того.
Торранс закончила разговор по мобильнику и вернулась. По улыбке можно было догадаться, что она говорила с дочерью. И они продолжили рассуждать с того места, на котором остановилась Людивина. Фред Вронски не упускал ни слова, и они отошли подальше, спасаясь от нездорового любопытства инженера. Тот в качестве компенсации принялся любоваться их ягодицами. Тот еще персонаж, но сегодня утром Людивина была выше этого.
Жандармы отдела расследований находились в галереях вместе с прокурором и несколькими руководителями из главного управления, которые прибыли рано утром, осознав размах дела.
– Вы видели номер на табличке у входа в могильник? – спросила Торранс, когда они шли по лесной тропинке.
– Восьмерку?
– Если он так же внимателен к деталям, как Харон, я не верю в случайность. Он мог зайти через любой проход, но выбрал этот.
Ничего не понимая, Людивина остановилась и развела руками:
– Символика!
– Ага. Ясно… Восьмерка у китайцев – это процветание, если не ошибаюсь.
– Простите, но я сомневаюсь, что в тридцать пятом азиатская культура была здесь так уж популярна, никому не пришла бы в голову эта аллюзия. Вспомните о нравах эпохи в этом отдаленном уголке Франции. Об основе крестьянской рабочей культуры. О религии! У христиан восьмой день – этот день Воскресения, число возрождения через крещение.
– Я не знала.
– Вспомните об этом, когда войдете в церковь, увидите восьмиугольные купели и чашу для святой воды. Восемь – число бессмертия. А в горизонтальном положении – петля бесконечности.
При других обстоятельствах Людивина сказала бы себе, что они заходят слишком далеко в своих толкованиях, ищут смысл в малейшей зацепке, но она знала, что высокоорганизованные серийные убийцы такого типа, особенно с манией контроля, редко делают что-то случайно. Вероятно, Торранс права: он выбрал галерею номер восемь осознанно. Это было частью ритуала и имело для него большое значение.
– Напоминает навязчивые идеи Харона, – прокомментировала она. – Харон – смерть, а этот – вечная жизнь.
– Я подумала о том же. Не вижу пока реальной связи между ними, но она точно была.
Людивина чувствовала себя недоучкой по сравнению с начальницей. Ее снова охватили сомнения. Это усталость, прекрати немедленно!
– Вы все это знаете? – восхищенно спросила она через минуту. – В смысле, символику всего вообще?
Торранс снова превратилась в неукротимую хищную кошку. Она оглядела лес, как свои владения, и повернулась к Людивине. Внезапно улыбка смягчила ее лицо.
– Я все это нагуглила на рассвете.
– Вы меня утешили, – выдохнула Людивина.
Торранс зашагала дальше, озорно добавив:
– Но я хотя бы сообразила это сделать.
Генерал де Жюйя появился рано утром и сразу надел белый комбинезон, чтобы спуститься в колодец. Он мгновенно взял дело в свои руки, много ходил взад и вперед, беседовал, потея, под сенью дубов то с судьями, то с другими офицерами. Вызвал Ферицци, встретил автобус мобильной лаборатории, когда тот наконец прибыл около полудня.
Людивина и Торранс наблюдали за суетой судмедэкспертов, за тихими переговорами следователей и судей, но ни Сеньон, ни Франк, ни Магали не удосужились подойти и сообщить, что затевается. Все были слишком заняты.
Людивина заметила патологоанатома с вибропилой и поняла, что он собирается распилить кости. Значит, начали брать ДНК скелетов. Зачем эта срочность, почему не поработать в комфортной и безопасной прозекторской?
Днем де Жюйя наконец подошел к ним. Его красивые глаза словно вылиняли от напряжения. Даже акцент звучал не так певуче.
– Возвращайтесь в штаб шахты «Фулхайм», – приказал он. – Поработайте с профилями, которые вы запросили. Здесь предстоит сделать еще много анализов, прежде чем вы получите материал, пригодный для работы. Я пришлю вам отчеты, как только они будут готовы.
– Что происходит, генерал? – спросила Торранс. Она ясно видела: есть что-то еще.
За последние несколько дней и особенно в последние часы генерал отчасти утратил невозмутимость. Его неуверенность хорошо чувствовалась.
– Я отправлю образцы в Понтуаз для дальнейшей экспертизы. Мы пока ни в чем не уверены, будет правильнее, если вы займетесь тем, что есть. Отправляйтесь, нельзя терять времени.
Людивина и Люси переглянулись.
В глубинах «Лекувра» что-то произошло. Нечто, потрясшее весь штаб.
Де Жюйя одарил их донельзя фальшивой улыбкой. Обманчиво бодрой. Он даже не старался изображать убедительность, лишь вежливо попросил подчиниться.
И не задавать лишних вопросов.
32
Панорамное окно командного пункта шахты «Фулхайм» было грязным, как и всегда. Когда наступил вечер, пейзаж покрылся пыльным налетом.
Людивина подумала, что как-то совсем не скучала по этому месту.
В просторном помещении было тихо, дежурили только старший сержант Бардан и старший вахмистр Рьес. Они сортировали информацию, поступившую в ответ на многочисленные запросы. Гильем Чинь, бывший коллега Людивины по парижскому отделу расследований, только что покинул шахту и отправился спать в отель.
– Не надумали отдохнуть? – спросила Торранс у Рьеса.
– Сначала найду вам что-нибудь пожевать, – ответил тот и вышел.
Бардан пожал плечами и указал на стопки бумаг:
– Тут куча работы, есть чем заняться.
Торранс села рядом с ним, Людивина придвинула стул.
– Какие новости?
Бардан несколько раз прищелкнул языком, оглядываясь.
– Так. Синие папки – списки сотрудников шахты, когда она функционировала. Нет гарантий, что списки полные, особенно до войны. Желтая стопка – те, кто работал последние десять лет, до закрытия. Внутри вторая папка – имена тех, кого мы нашли, и адреса, куда они переехали. Над этим вовсю работаем, но времени занимает уйму, честно говоря.
– А скрепленные страницы? – спросила Торранс, указывая на три тонкие стопки.
– Бывшие сотрудники с судимостями. Отсортированы по степени тяжести. Все внесены в базу Analyst Notebook, там же записи телефонных разговоров за год, мы их сейчас систематизируем. Это с номеров, которые были активны в этом районе до обнаружения тел. Когда закончим, сверим с базой номера подозреваемых, которых отберем из тех, что перед вами.
– Вы исключали тех, кому за семьдесят? – уточнила Торранс. – Харон, конечно, спортсмен, но есть же пределы. Анн Кари тоже была атлеткой, она бы справилась с мужчиной слабее себя.
– Прежде всего мы убрали покойников. Вы увидите, они зачеркнуты ручкой. Таких оказалось немало.
Людивина взяла со стола маркер и крупными буквами написала на нескольких листах:
«Около шестидесяти. Белый? Спортивный. Лицензия на боевые виды спорта? Бегает, чтобы сохранить выносливость и выслеживать добычу? Ездит на черном кроссовере „дакия-дастер“. Безработный/на пенсии или в отпуске в марте? Должен быть маньяком. Методичный. Жесткий. Жил в районе шахты „Фулхайм“, сейчас недалеко от Бордо? Мог жить в Арденнах! Судимость за сексуальное насилие? Сидел в тюрьме с 1990-х до недавнего времени? Выдает себя за курьера или дезинсектора, возможны другие схемы».
Вот и все, что у них есть. Учитывая приличную погрешность интерпретации, как в любом профиле.
Жан-Феликс Бардан вытянул длинные ноги. Людивина приклеила листы на стену напротив.
– Кстати, да, есть владельцы «дастеров», – добавил он. – Около пятисот тысяч, но комп не потянет, как и наши хилые мозги. Придется проверять их постепенно: как только нас заинтересует какое-то имя, забиваем его в базу.
Людивина указала на тонкие стопки:
– Что с большими сроками?
Бардан взял последний документ.
– Если обойтись без неприятных клише, скажу так. Это депрессивный промышленный район, здесь чаще встречается безработица, бедность, алкоголизм и насилие. Так что среди бывших шахтеров много сидельцев. Есть из кого выбрать. Конечно, сроков свыше десяти лет не так много. Вот они. Около сотни за последние двадцать пять лет. И да, процесс идет полным ходом, мы еще не всех пересчитали.
Людивина начала просматривать страницы.
– Плюс ваши парижские друзья добавили бывших зэков, которые жили или живут в этом районе, но не обязательно работали на шахте. Вон то фиолетовое досье. Ферицци еще велел, чтобы мы отобрали всех сексуальных преступников района, независимо от возраста и прошлого. В розовой папке.
Не отрываясь от чтения, Людивина покачала головой, давая понять, что это им неинтересно. Она готова была поспорить, что Харон работал на шахте «Фулхайм». Не слишком ли ты самоуверенна? – подумала она, но отмахнулась от этой мысли. Нет времени, нужно сделать выбор, отстоять свои убеждения, а значит, рискнуть.
– Вы нашли кого-нибудь из шахтеров, переехавших в Аквитанский бассейн с девяностых до сегодняшнего дня? – поинтересовалась Люси.
Бардан снял очки и протер их полой форменной рубашки.
– Увы, ответ тот же: копаем. Требуется много времени, чтобы всех найти и отследить маршруты. Но мы продвигаемся.
– И?
– На данный момент их меньше десяти, но мы обработали всего двадцать процентов.
Он нашел несколько фамилий под заголовком «Аквитания».
– Никто не ездит на «дастере»?
– Не знаю, не проверял. Думаю, они проверяли.
– Кто они?
– Ну, Ферицци, Сеньон, следователи. Я так, на подхвате.
Торранс отобрала у него список.
– Я этим займусь, было бы глупо упустить что-то по недоразумению.
Рьес вернулся с подносом. Женщины, погруженные в работу, поужинали, не глядя на то, что кладут в рот.
Ближе к полуночи их одолела зевота. Штаб погрузился в полумрак, светились только мониторы и гаражные лампы, оставляя вокруг себя большие лоскуты ночи. Рьес давно сбежал, но Бардан продолжал просматривать листы с фамилиями, которые передавала Людивина.
Она вычеркнула последнюю строчку и, обессиленная, опустилась в кресло. Зато старший сержант готов был пахать дальше, неутомимый, как робот.
– Вы не устали? – спросила Людивина.
Он поджал губы, не зная, что ответить.
– Лично я не держусь на ногах, – призналась она. – Вас девушка не ждет?
– Не имею такого пристрастия.
– Или парень, прошу прощения.
– Нет-нет. Меня ждет только работа.
– Можно ведь и совмещать.
– Ох, не знаю. Меня же все время переводят, нужно подыскать кого-то, кто сможет переезжать со мной, понимать, что это за работа. Но главное, чтобы человек был хороший. Не так-то это просто.
Людивина кивнула на Торранс:
– Делайте, как шеф, ищите среди своих.
Бардан смущенно улыбнулся, показав мелкие, сверкающие белизной зубы. Он не умел обсуждать такие темы.
Людивина хлопнула ладонями по коленям в знак того, что сдается. В голове все перепуталось. Надо поспать, чтобы восстановить силы.
Прохладный воздух Верхнего Рейна слегка освежил ее по пути к палаткам. Она проверила телефон. За вечер они с Марком обменялись несколькими посланиями. Разлука начинала досаждать. Завтра уже неделя. Из уважения к Хлое она не хотела жаловаться, но в конце концов все-таки позволила себе выплеснуть чувства. Она имела на это полное право. Ее эмоции никак не мешали делать все возможное, чтобы спасти несчастную…
Людивина знала, что рискует разбудить Марка, но все же послала ему стикер. Сердечко с бантиком. Просто поделиться чувствами.
Телефон завибрировал, когда она откинула полог палатки.
Он ответил гифкой. Большой дружелюбный пиксаровский монстр Салли, обнимающий маленькую девочку своими мохнатыми лапами.
Что было дальше, Людивина не запомнила. Она рухнула на койку и мгновенно уснула.
33
Выпив кофе в штабе, Людивина слушала, как Гильем подводит итог своей утренней работы.
– Из-за падения экономики и деиндустриализации восьмидесятые и девяностые стали кошмаром для Эльзаса и Лотарингии. Десятки тысяч людей потеряли работу. Семьи в поисках места разъехались по всей стране, кто-то остался, рискуя постепенно обнищать. То есть большая часть работяг шахты «Фулхайм» переехали. Отследить, куда именно, – адова задачка.
– Понимаю, но ничего другого не остается. Мне нужны те, кто хотя бы временно переехал ближе к Бордо.
С самого начала они с Торранс расставили приоритеты. На вершине стопки лежали тяжкие преступления. Первыми шли люди, которые в целом укладывались в профиль.
«Скорее всего, холост», – дописала Людивина на листе, прикрепленном к стене. Они никогда не обсуждали с Торранс, может ли у Харона быть семья. Для отвода глаз – вполне. Но Людивина напомнила, что он охотник. Вся его жизнь посвящена выслеживанию цели. Семья помешала бы, уж точно не помогла бы, а то и стала бы источником постоянной опасности. Разве что он внушил им свою идею… Но в это трудно поверить: за сорок лет совместной жизни можно рассориться, выдать тайну… Слишком рискованно для такого осторожного человека. До крайности осторожного.
В одиночку он был намного эффективнее и думал только о своей навязчивой идее.
Значит, он холост.
Людивина решилась принять эту гипотезу. ДПН работает только в условном наклонении, используя осторожные формулировки, иногда рискуя репутацией. Суть их деятельности – анализ, интерпретация, осмысление, прогноз. Процесс по определению сложный, полный случайностей, с высокой погрешностью. Людивина оценила метод Торранс: отбросить сомнения и взять на себя ответственность за выбор направления. Люси на это шла. Без колебаний возвращалась, меняла мнение в свете новых фактов. Старалась быть полезной, а не отсиживаться в стороне. ДПН должен выдвигать гипотезы, даже рискуя ошибиться.
Людивина сосредоточилась на главном – на профиле подозреваемого.
Для начала нужно выбрать холостяков от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти лет, которые работали здесь, были судимы по тяжелым статьям, сидели с 1994 года по нынешнее время, в идеале жили в Аквитании или переехали туда. Прежде всего белые. Остальные критерии уточнять постепенно. Да, воронка узкая. Но выбора нет, если они хотят двигаться быстрее. Прошла неделя с момента похищения Хлои Меньян. Уже неделя, подумала Людивина.
Собирать информацию и вытаскивать имена из бесконечных баз данных было утомительно. Несмотря на строгие критерии отбора, их оставалось еще много. Час за часом Людивина, Гильем, Торранс, Бардан и даже Рьес медленно продвигались вперед. Единой базы данных по стране не существовало – ее запретила Национальная комиссия по информатике и свободам, чтобы защитить личные свободы граждан и гарантировать соблюдение конфиденциальности.
Вся информация, которую удалось собрать жандармам, была разбросана по тридцати базам. Пришлось просматривать их одну за другой. Главное – не запутаться в дебрях бесконечных аббревиатур. Каждый раз нужно было ввести фамилию, прочитать данные, обобщить, добавить в список. Чтобы избежать лишней работы, следователи начинали с базы судимостей. Если человек совершил правонарушение, он окажется там. Такой подход заметно сокращал список.
Судебная археология заняла весь день. Старший сержант Бардан, который два часа просидел за компьютером, периодически выходя наружу с мобильником, подошел к Людивине и посмотрел на нее сквозь очки с безупречно чистыми линзами – он протирал их каждые четверть часа. Молодая женщина уже какое-то время работала стоя, сидеть она больше не могла: по ногам бежали мурашки, все тело ныло.
– Есть один, который должен вас заинтересовать, – сказал Бардан и положил перед ней листок с именем и фамилией: Антони Симановски. – Ему шестьдесят. Работал здесь с 1972-го по 1974-й. Числится в базе сексуальных преступников за два изнасилования.
Людивина взяла листок.
– Хорошо, добавим его к остальным.
– Это не все, – продолжил Бардан, крутя в руке оправу. – Он вышел из тюрьмы всего полгода назад и подал заявление с просьбой удалить его имя из наших файлов под тем предлогом, что это помешает ему найти работу в охране.
– Надо же, какой хитрец.
– И не дурак. Нанял адвоката, чтобы тот помог ему улизнуть от нас. Мы едва его не упустили. Да, и еще – с Рождества работает неполный день.
– Интересно. Кладите его поверх моей стопки.
Бардан посмотрел на нее и сделал контрольный выстрел:
– Первые пятнадцать лет он прожил в Арденнах, в Ам-сюр-Мез, в двух километрах от шахты «Жиструа».
Теперь Людивина села, чтобы рассмотреть фотографию, распечатанную Барданом. Фото на удостоверении личности, другого не нашлось. Квадратное лицо, помеченное тюрьмой, впалые щеки, высокий лоб, короткие седые волосы, орлиный нос, поджатый, почти безгубый рот. Гладко выбрит. Вид строгий. Аккуратный.
А взгляд мрачный. Пустой.
У Людивины внезапно вспотели руки.
– На чем он ездит? – спросила она.
– «Дастер» на его имя не зарегистрирован.
Вот черт. Хотя это не значит, что у него такой машины нет. Она может быть у кого-то из близких или взята напрокат.
– Он сидел в тюрьме за изнасилования?
– В том числе. Но самый длинный срок – за убийство.
– Что? Кого убил? Нам известны подробности?
– Он убил одну из своих дочерей, младшую.
Людивина выдвинула для Бардана соседний стул.
– Рассказывайте.
– Вообще, я не читал дела целиком. Но, судя по тому, что уже нашел, Антони Симановски судили в 1996-м за убийство Мириам Симановски, его младшей дочери.
– Когда его взяли под стражу?
– В октябре 1994-го. Через полгода после того, как в колодце «Гектор» оказалась последняя жертва. Все сходится. На суде показания в защиту давала явно его семья. Симпатичный, серьезный, работящий человек. Я позвонил местному жандарму в отставке – я же вырос неподалеку, у меня свои связи. И он вспомнил Симановски, они были знакомы. Старик сказал, что бригада всегда держала его под присмотром, хотя после первой отсидки ничего повесить на него не смогли. Хитрый, изворотливый. Мой знакомый не удивился, услышав о смерти девочки, они ждали чего-то подобного.
– Что там насчет первого срока?
– Изнасилование в 1986-м. Девушка рассказала, что он прижал ее к стене на вечеринке и надругался, пользуясь тем, что она выпила. Был груб и душил на протяжении всего акта. До того судимостей у него не было, заявил, будто думал, что она согласна, а рука на горле – всего лишь сексуальная игра. Девушка призналась, что была пьяна в стельку. Тогда это помогло Симановски, он отсидел меньше двух лет.
– Между жертвами колодца «Гектор» был пропуск с 1986-го по 1988-й, – подтвердила Людивина, с трудом сдерживая волнение. – Вам известен способ убийства?
– Да, только это не способ. Просто ссора, нелепая случайность. Дочь с отцом постоянно ругались, это подтверждали все, у нее был трудный переходный возраст. На суде семья плохо о ней говорила. Хотя мать могла бы и пожалеть, – сказал Бардан с намеком на презрение в голосе, удивив Людивину.
– Ее избили?
– Из того, что я читал и слышал, не могу сделать такой вывод. Недавно я говорил с одним жандармом-пенсионером, который работал по этому делу. Он объяснил, что однажды вечером Антони Симановски напился, что не было в его привычках, – все это подтвердили, в том числе приятели. Очередная ссора началась на пустом месте, дошло до рукоприкладства, Симановски оттолкнул дочь, и та ударилась головой о чугунные перила.
– Сколько ему дали?
– Двадцать два года.
– Двадцать два? – воскликнула Людивина так громко, что Торранс и Гильем обернулись.
– Да. Он был ее отцом, к тому же пил. И произвел такое плохое впечатление на суд, что все требовали максимального срока. Изнасилование тоже добавило очков против него. Семья казалась сплоченной вокруг фигуры отца, будто бы подчинялась ему, и все на суде думали, что он избивал дочь, а остальные его прикрывали. В то время нельзя было подать на апелляцию.
– Когда он вышел?
– В 2009-м, ему скостили срок. И всего через полгода попался на очередном изнасиловании.
– Как-то это странно. С 1979-го по 1994-й он был мастером похищений и убийств, не оставлял ни малейшего следа, а потом вдруг так быстро попался?
– Как только нарушил ритуал, – произнесла Торранс у нее за спиной. Привлеченная разговором, она стояла рядом вместе с Гильемом. – Когда он следует процедуре, которую долго оттачивал для охоты, он безжалостен и ничего не оставляет на волю случая. Но в повседневной жизни его иногда накрывает. Со временем, как все серийные убийцы, он стал самоуверенным, считал себя настолько гениальным, что начал делать глупости. Изнасилование он заранее не планировал, вторая жертва была случайной, так?
– Полагаю, что так, – кивнул Бардан. – Девушка срезала путь, прошла мимо него, и, по словам Симановски, он озверел. Схлопотал пятнадцать лет. Благодаря сокращению срока и всему прочему вышел в октябре прошлого года.
Торранс и Людивина переглянулись.
Антони потребовалось всего два месяца, чтобы вернуться к старым привычкам: выбрал добычу и нанес удар. Анн Кари, в декабре.
– Это он, – сказала Торранс.
– Вот только есть проблемка, – вмешался Гильем. – С учетом изнасилований и убийства у него в тюрьме брали ДНК. Но когда мы пробивали по базе ДНК Харона, совпадений не было. Значит, это не он.
Торранс энергично помахала перед ним пальцем.
– Хотите, я подниму статистику ошибок при взятии материала в тюрьмах? Давайте не будем ставить все на ДНК, это было бы глупо. Ошибки случались не так уж и редко.
– Харон – дальновидный извращенец, – подтвердила Людивина. – Он сумел обмануть систему: техника обмена ДНК через поцелуи неплохо работала, когда брали первые образцы в тюрьмах. В идеальном мире у всех преступников надо было взять повторный анализ, но мы прекрасно знаем, что этого не сделали.
Торранс не сиделось на месте.
– Факты указывают на него.
Людивина нахмурилась. Она только что прочитала его адрес. Пригород Кольмара.
– Он живет, где и раньше? – спросила она Бардана.
– Вроде да. Мы отследим по его телефону, если он поедет в Бордо.
– Харон слишком умен, чтобы брать с собой мобильник, – возразила Люси. – У нас будет отображаться, что он дома, это даст ему алиби.
– Считаете, он рискует охотиться так далеко от дома? Похоже, ничто не связывает его с Аквитанией, а действовать в незнакомом месте рискованно.
– Вот еще один довод против того, что это он.
Людивина помахала листком, на котором Бардан записал основные моменты.
– У него девять детей. Совсем не одиночка, как мы думали…
– Но ты в этом сомневаешься, – констатировал Гильем, который был давно с ней знаком.
Людивина на мгновение задумалась.
– Не знаю. Некоторые вещи очевидны, но… Он не связан с районом последних похищений, у него нет «дастера», он делает явные промахи при изнасилованиях, живет в большой семье… Это не вяжется. Зато остальное подходит идеально, особенно даты арестов.
Торранс заметила в голубых глазах Людивины непривычный блеск.
– Появилась идея? – спросила она.
Людивина колебалась. К ней возвращались привычки следователя ПО. Поняв, что все равно не сдержится, она ответила:
– Я бы хотела посмотреть на него издалека. Просто прикинуть. Спортивный ли он? Какие у него повадки?
– Это не входит в наши должностные обязанности.
– Зато у нас будет возможность взять его ДНК с окурка или стаканчика, проведем тайную проверку и сравним с профилем Харона. Тогда узнаем наверняка. А пока понаблюдаем за ним. Представьте, что будет, если национальная жандармерия не захочет ждать и арестует его. Мы не сможем найти Хлою Меньян, потому что он держит ее в другом месте, и она умрет из-за нашей поспешности!
Глаза Торранс потемнели, она стала похожа на ту пантеру, которую Людивина увидела при их первой встрече. Хищная кошка не любит, когда ей возражают. Но интеллект Люси взял верх над эмоциями, человек одолел зверя. Лицо смягчилось, когда логичные доводы Людивины победили ее самолюбие.
– Попросите Рьеса подготовить снаряжение, мы выезжаем через двадцать минут.
Людивина в последний раз прочла имя Антони Симановски на листке, который сжимала в руках.
Казалось, что она держит жизнь Хлои Меньян.
Почти невесомую.
34
Вторичная травматическая диссоциация.
Хлоя чувствовала себя пассажиркой в собственном теле. Она наблюдала за происходящим, но переживала это как информацию, а не как ощущение. Разум отделился от тела. Пропасть между ними увеличивалась, и в нее выплескивалось все невыносимое для психики. Хлое становилось все равно, чем все кончится, – очень удобная пропасть. И не просто удобная, а необходимая для выживания, чтобы разум не разорвался на части, не разлетелся на тысячу осколков. Которые невозможно соединить обратно.
На самом деле Хлоя тонула. Медленно. Она погружалась в ужас, этот ужас был черной, липкой, жгучей субстанцией, которая поглощала часть ее, а то, что оставалось, насквозь пропитывалось густой слизью. С каждым днем слизь становилась тяжелее и тянула ее все глубже во тьму.
Хлоя перестала считать. Совсем. Ни часы и дни, которые помогли бы сохранить смутное представление о времени, ни те разы, когда она вылезала из чана, ни уж тем более нападения Огрызка. Так она и назвала его – Огрызком. Вот чем он был для нее. Мусором. Он обращается с ней как с вещью, она будет поступать так же.
Вот только он имеет власть над ее жизнью и смертью. Он выпускает ее из норы, он ее кормит, он решает, затянуть ремень на шее потуже или снять после того, как натешится. Он ее хозяин. Но не бог! В этом Хлоя ему отказала. Он может подчинять ее, унижать, издеваться, но душу она ни за что не уступит. Хозяин, но не бог.
Она читала о стокгольмском синдроме, знала, как это бывает, когда заложник начинает испытывать симпатию к своему похитителю. Для Хлои это было неприемлемо. Она испытывала к Огрызку чистую, беспримесную ненависть. В первую очередь потому, что они даже не разговаривали, он только отдавал приказы. Хуже, чем собаке. Между ними не было никакой связи, даже простейшего человеческого общения. Тому, что он с ней делал, не могло быть оправдания.
Какое-то время Хлоя надеялась, что сможет переломить ситуацию, искала лазейку, способ освободиться, даже напасть на него, если представится возможность. Но этот сучий потрох оказался неприступен. Словно все идеально продумал и спланировал. Отрепетировал, как она однажды подумала. Каждый жест, расстояние между ними, порядок действий. Он ничего не оставлял на волю случая, не держал на виду опасных предметов или того, что могло бы служить оружием. Даже ела она руками из пластиковой тарелки, которую он сразу забирал. И как бы она ни старалась изучать каждый его шаг, каждую деталь вокруг, не появлялось и намека на надежду.
В конце концов Хлоя стала просто ждать. Пусть сам решит, что делать. Освободит ее? Неизвестно. Крохотная часть души цеплялась за желание жить, за остатки внутренней силы, чтобы не свихнуться. Ведь невозможно оставаться в своем уме, понимая, что она обречена, и терпеть зверства в ожидании казни. Ей все еще хотелось верить. Она должна была верить. Даже если воспоминания о детях и муже размывались и отдалялись, будто страдание лишало смысла все, что было ей дорого.
Огрызок поднял крышку чана, и свет от кукольных голов проник внутрь вместе со свежим воздухом. Лестница опустилась и уперлась в пол, приглашая ее подняться наверх.
Приказывая подняться – так будет вернее.
Хлоя разогнула затекшие конечности. Она ничего не чувствовала, но начала механически карабкаться, не замечая, что тело напрягается, а мышцы с каждой ступенькой сводит все сильнее. Эффект травматической памяти. Когда она ляжет на стол, от нее останется лишь твердая оболочка. Ничего, кроме основных реакций. Огрызок ударит ее, чтобы «смягчить мясо». Эти слова он пробормотал в прошлый раз. Себе под нос. Они выражают суть его отношений с людьми: он говорит с собой и никогда с Хлоей, только чтобы заставить подчиниться.
Она стояла на холодном полу, слушая назойливое тиканье часов, идущих задом наперед. Огрызок указал пальцем на стол.
Но на этот раз добавил то, чего раньше никогда не говорил. Прошептал себе под нос, но Хлоя расслышала.
– Давай еще немного… Ради меня. Пока она не станет бессмертной.
35
Дом был идеальным.
Относительно уединенный. Старый, с очень толстыми стенами, внутренним двором, защищенным непроницаемой живой изгородью, и двумя крепкими сараями, достаточно просторными, чтобы спрятать там машины или устроить звуконепроницаемую камеру.
Торранс припарковалась поодаль, на боковой дорожке, которая вела к густому перелеску, и они с Людивиной стали смотреть в бинокль. Перед покосившимися воротами стоял старенький «Пежо-205», но дом Антони Симановски не подавал признаков жизни. Только грозная немецкая овчарка бродила по территории, навострив уши. И это было проблемой. К дому не подойти незаметно, а если потребуется вмешаться, с собакой придется разобраться.
Людивина начала привыкать к мысли, что Симановски и есть маньяк. Слишком уж много совпадений. Тюремный стаж, перерывы в серии преступлений. Изнасилования… В молодости работал на шахте «Фулхайм». А главное, детство провел рядом с шахтой «Жиструа». Он мог наведываться в оба колодца, «Гектор» и «Лекувр». Какова вероятность, что профиль, так похожий на профиль Харона, найдется в нужной возрастной группе?
За три часа наблюдения Симановски не появлялся ни снаружи, ни в окнах с их стороны. Может, он на работе? На этот счет у Торранс были большие сомнения. Пока они ехали, Людивина поинтересовалась, что у него за работа, и оказалось, что это типография дяди. По-видимому, он нечасто там бывает. Если так, это не работа, а прикрытие…
Жена умерла два года назад. От болезни. Судя по всему, после выхода из тюрьмы Симановски жил один.
Людивина заметила вольер сбоку от дома. Клетка из дерева и проволочной сетки, в которой на насестах сидело штук десять черных птиц. Не экзотических и не особо красивых. Людивина в орнитологии не разбиралась, но ей показалось, что это обыкновенные черные дрозды. Кости, найденные в «Фулхайме», нужно отправить специалистам, пусть определят, все ли они одного вида, и если да, то какого.
В глубине души она уже знала. Они перед ней, в этом вольере.
Собака повернула к ним морду, посмотрела прямо на бинокль Людивины, и сердце у той забилось быстрее. Если они так глупо спалятся, это будет просто катастрофа. Впрочем, машина стоит далеко.
Но пес отвернулся и принялся как ни в чем не бывало обнюхивать землю. Людивине пришло сообщение. Сеньон. Час назад она поинтересовалась, как дела, потому что ее встревожило поведение генерала. Она с любопытством открыла текст.
«Есть прогресс, но: тех. ошибка, пришлось все переделывать. Буду держать в курсе. Чмок».
Людивина нахмурилась. Она ничего не понимала. Даже сообщение было совсем не в духе Сеньона. Переделывать все из-за ошибки? Ей с трудом в это верилось, показалось, что ее водят за нос.
– Не знаю, что они там мутят в Жиструа, – прокомментировала она, протягивая бинокль начальнице.
– Де Жюйя не по себе.
– Раз они отправили нас подальше, значит в восьмой галерее что-то нашли.
– Судмедэксперты бегали туда-сюда, что-то выясняли.
– А если вы позвоните ему, он ничего не скажет?
– Генерал? – Торранс фыркнула. – Вы плоховато его знаете. Если он что-то решил, его с места не сдвинуть. Певучий акцент отлично усыпляет бдительность. В этом он непревзойденный мастер. Будем ждать, Людивина, а что нам остается.
Этим они и занялись. Прошло еще полчаса, за которые они не произнесли ни слова. Людивина переписывалась с Марком, одним глазом поглядывая на дом, пребывающий в летаргическом покое.
Вдалеке хлопнула дверь, и она оторвалась от экрана.
– Какое-то движение, – подтвердила Торранс. – Он в главном доме.
Без бинокля Людивина увидела только широкий силуэт. Человек выскочил из ворот и устремился к своей машине.
– Атлет, – заметила Торранс.
– Огляделся, когда вышел? Был подозрителен или осторожен?
– Бросил взгляд, не больше.
Люси отдала напарнице бинокль и завела мотор. Надо постараться не потерять его из виду, сохраняя безопасную дистанцию. Если поездка затянется, придется отпустить его, чтобы не рисковать. Нельзя, чтобы он что-то заподозрил. Но знать о его передвижениях критически важно, особенно если он не держит Хлою Меньян у себя дома.
Торранс позволила «Пежо-205» исчезнуть в конце дороги и, резко ускорившись, помчалась к повороту. Бежевый автомобиль быстро удалялся, и она старалась, чтобы между ними находились хотя бы две машины, чтобы затеряться на их фоне. Объект пока не заволновался.
Людивина не хотела питать напрасных надежд, но молилась, чтобы он привел их к своему логову. Туда, где держит Хлою.
На светофоре загорелся красный свет, они не успели проскочить перекресток, и Торранс рискнула обогнать затормозивший перед ними грузовик. Они влились в редкий поток машин. Оставалось надеяться, что Симановски ничего не заметил в зеркале заднего вида.
Он въезжал в плотно застроенный пригород Кольмара. В нетерпении Людивина позвонила Гильему:
– Ну, что там решило начальство? Они хотят его задержать?
– Не знаю, обсуждают, мне не докладывают. Я поднял тюремную историю этого типа, скажу, если наткнусь на что-нибудь интересное.
Они въехали на улочку с односторонним движением, заставленную машинами. Симановски втиснул «пежо» на свободное место и вышел, хлопнув дверью. Торранс остановилась через пятьдесят метров, чтобы выпустить Людивину.
– Держитесь на расстоянии, ясно? – напомнила она. – Я сообщу, как только буду на месте.
Людивина кивнула, сунула руки в карманы джинсовой куртки и начала слежку.
Он выглядел по-спортивному крепким. За годы, проведенные в тюрьме, не обрюзг, наоборот, оказался из тех заключенных, кто тренировался, качался и заботился о своем теле.
Он вошел в бар-тотализатор, и Людивина решила последовать за ним. Народу там было немного, телевизор, транслирующий скачки, шумел громче клиентов.
Симановски заказал кофе и сел за столик, ни словом ни с кем не обмолвившись. Если он и был завсегдатаем, то очень осторожным. Положил перед собой билет и глубоко задумался перед тем, как его заполнить.
Людивина подошла к стойке и стала наблюдать за ним.
Глубокие морщины, явно заработал их в тюрьме. Движения скупые, экономные. Лишних жестов не делает. Симановски погрузился в себя, поглощенный заключением пари. Затем выпрямился, и его черные глаза снова встретились с миром. Он анализировал обстановку, не обращая внимания на мужчин, они его не интересовали. Его взгляд скользнул вправо, к Людивине, которая тут же опустила голову и посмотрела в чашку с дымящимся чаем.
Симановски уставился на нее. Людивина почти ощущала кожей его взгляд, который вцепился в нее. Он не раскрыл меня. Просто изучает. Я женщина, потенциальная добыча, он принюхивается.
Чрезвычайно неприятное чувство. Когда на тебя смотрят и прикидывают, жить тебе или умереть. Соответствует ли она его фантазии? Вряд ли, не тот цвет волос. Но вдруг все остальное совпадает? Вдруг ее профиль напомнит что-то из детства и триггер сработает? Станет ли он преследовать ее?
Симановски так и не отрывал от нее взгляда. Представляет голой? Уже лежит на ней и медленно душит?
Она решила, что прошло достаточно времени, как можно естественнее подняла подбородок и повернула голову к залу.
Они увидели друг друга. Она изобразила удивление, он смотрел ледяным безжизненным взглядом, не мигая, тяжело, пристально. Жестко. Миг неподвижности в оке циклона. Серийный убийца. Вот за кем наблюдала Людивина. Он – настоящая машина для убийства женщин. И делает это без малейших колебаний. Взгляд он не опускал. Бросает ей вызов? Нет, он показывает свое превосходство. Потому что я для него недочеловек. Кусок мяса для удовлетворения людоеда.
Кроме холодности, в нем ничего не пугало. Не было ни зловещего облика, ни нездорового возбуждения. Просто темный бесстрастный взгляд. Внешне «серийный убийца» никак не проявлялся. Это ощущалось где-то на уровне инстинктов. Что нельзя оставаться с ним наедине. Да, маньяка было видно по глазам – в них нет жизни, зато есть настойчивое желание вторгнуться взглядом…
Изобразив смущение, Людивина первой опустила взгляд и вернулась к своей чашке.
А он все смотрел.
Ладно, ты получил, что хотел, теперь отпусти меня.
Она чувствовала себя все неуютнее. Долго он будет пялиться?
Внезапно ее прошиб холодный пот. С какой стороны пистолет? Нет-нет, спокойно, ему не видно, кобура с другой стороны.
Игра затянулась, пора заканчивать, да и телефон в кармане завибрировал. Наверняка Торранс сообщает, где припарковалась. Было бы идеально забрать чашку подозреваемого с его ДНК и срочно отправить на экспертизу, но это было слишком рискованно.
Она положила на стойку монеты, поблагодарила хозяина кафе и вышла.
В затылок упирался безжалостный, как у снайпера, взгляд. Он смотрел, пока она не скрылась за углом. Интересно, о чем он думает.
Но, сделав несколько шагов, она решила, что лучше этого не знать.
* * *
Людивина опустила солнцезащитный козырек и села поудобнее. Машина была припаркована чуть дальше по улице.