— Ты великолепно выглядишь, — сказал он и вдруг почувствовал себя полнейшим дураком. Она выглядела не великолепно, а просто невероятно, а ему в голову не приходило ничего, кроме «Харбин Инн» на пересечении Сотой и Бродвея. На нем были серые брюки и голубой блейзер с простым золотистым галстуком, и ему показалось, что он слишком небрежно одет. Надо было надеть костюм. — Нет, ты правда прекрасна.

— Ты тоже отлично выглядишь, — сказала она и глянула на пустой стакан в его руке. — Ну, пойдем? Или ты еще хочешь выпить?

— Если ты готова — идем.

— Фелис, — она повернулась, и плиссированная юбка ее платья колыхнулась. — Питер в кроватке, но еще не спит, пожалуйста, зайди к нему минут через десять.

— Ладно, — ответила Фелис. — Когда вы вернетесь?

— Ну, я не знаю. А тебе нужно домой к определенному времени?

— Нет, я просто хотела знать.

— Понятия не имею. Фелис, никого не впускай. Когда мы уйдем, запри дверь и никому не открывай. У меня есть ключ.

— Ладно, — ответила Фелис. — Телефон не оставите?

— Я не знаю, куда мы пойдем. Я все равно позвоню попозже, — сказала Джессика.

— Хорошо, — ответила Фелис.

— Ну, идем? — Она пошла в прихожую. — Мне надеть пальто, Алекс?

— Ну, не знаю. Я не выходил на улицу. В одном платье может быть прохладно.

Она взяла из шкафа в прихожей легкое пальто, и они вышли. Фелис закрыла за ними дверь. Если кто-нибудь сюда залезет, он хорошо поживится. Замок-то паршивый.

У него были секреты.

Секреты от нее и от всех на свете.

Самый большой секрет заключался в том, что он был домушником. Жил вне закона и гордился этим. Он был не как она и все те добропорядочные обыватели, что сидели рядом с ними в ресторане. Он жил своим умом, умением и дерзостью. Он был авантюристом, который ищет приключение за приключением, каждый раз преодолевая очередное препятствие. Но он держал свой секрет глубоко и крепко запертым в душе, как в том самом сейфе типа «пушечное ядро». Ни Джессика, никто из ресторанных завсегдатаев или официантов не вытянет из него этой тайны. Она была только его, крепко запертая за слоями непроницаемой стали, которую не отогнешь, не просверлишь, не взорвешь. Тайна могла выглядывать наружу через зеркальное стекло его глаз, но в его глазах никто ее не увидит — лишь свое отражение. Он был взломщиком, и это был его величайший секрет. Секрет надежно спрятанный, и это давало Алексу некое ощущение превосходства, шика и опасности — примерно так смотришь на меч в ножнах. Хотя видишь только рукоять, ты знаешь, что внутри таится бритвенно-острый клинок.

Были еще и другие тайны.

Он в душе получал удовольствие от того, как она выглядела, как поворачивались головы, когда они вместе входили в ресторан, как на нее украдкой смотрели мужчины. А потом сияние ее красоты вдруг охватило и его, и он сам стал выглядеть привлекательнее, сильнее, умнее, чем эти лохи, у которых не было за столом Джессики, склоняющейся к нему, чтобы прикурить сигарету, смеющейся, серьезно изучающей меню. Потом она сказала, чтобы он сам заказал на двоих, поскольку он наверняка понимает в китайской кухне получше, чем она. Он знал, что все мужчины в ресторане завидуют ему — это была их тайна, хотя такая явная, — но подозревал, что все, и мужчины, и женщины, завидуют им, красивой, золотоволосой, синеглазой паре, которым так хорошо вместе.

Они особенные, и в этом все дело. От них распространялась аура необычности. И это добавляло остроты его времяпровождению — он, взломщик Алекс Харди, и она, самая красивая девушка в ресторане, ловит каждое его слово, глаза ее внимательно вспыхивают, она так часто касается его руки. В душе он прямо-таки таял от удовольствия просто быть здесь с такой необычной женщиной, хотя в первый день их встречи в такси она не казалась такой красивой.

Втайне он еще гордился и тем, что разбирается в китайской кухне и способен со знанием дела и элегантно заказать блюда из меню — его осведомленность была столь же несомненна, как и его искусство взломщика. Он понимал в китайской кухне, понимал в ремесле взломщика, понимал в джазе, и потому он говорил о джазе, поскольку хотел, чтобы потом она послушала джаз, а это вело к его последней тайне, которой он тоже не хотел с ней делиться, но о которой, как он подозревал, она уже догадывалась. Тайна эта заключалась в том, что он собирался сегодня с ней переспать. Не только потому, что она была красива, не только потому, что все мужчины здесь признавали ее красоту и потому завидовали ему и терзались в душе оттого, что он будет с ней спать. Он ни на миг в этом не сомневался и был уверен, что она уже приняла это как факт, и надеялся, что все мужчины здесь это тоже понимают, и оттого чувствовал себя еще значительнее, чем осознавая все прочие тайны вместе.

— Я долгое время собирал записи джазовой музыки, — сказал он. — Еще с детства.

— Ты имеешь в виду Диксиленд? — спросила она.

— Да, кое-что, — ответил он, — но в основном другие. У меня много Чарли Паркера, он тут король, и я по-настоящему врубаюсь в него.

— М-м, — сказала она.

— Ты не знаешь, кто такой Чарли Паркер?

— Нет, — согласилась она.

— Тогда тебе предстоит настоящее наслаждение, — сказал он. — Если ты хочешь, мы можем вернуться и послушать записи.

— Я проголодалась, — сказала она. — А ты?

— Да, мы тут немного перекусим, — согласился он. — Официант принесет закуски и напитки, которые мы заказали, а потом все остальное. Это по-настоящему хороший китайский ресторан и тут по-настоящему хорошая северная кухня. Можно заказать обычные свиные ребрышки или блинчики с овощами, но я думаю, тебе захочется чего-нибудь другого.

— Да, — ответила она.

— Тут потрясающе готовят морского окуня. Надеюсь, ты любишь рыбу?

— Да, люблю.

— А, вот и напитки. Спасибо, — сказал он официанту, — даме лимонный коктейль с виски, мне скотч. Здесь его готовят в бумажном мешочке, — сказал он, поднимая стакан. — Будь здорова.

— Будь здоров, — повторила она, и они чокнулись.

— Мне здесь нравится.

— И мне.

— Ты прекрасна, — сказал он, — просто потрясающе красива.

— Спасибо. Мне жутко здорово, — она слегка передернула плечами и хихикнула. — Я так давно никуда не выходила. Это что-то совершенно новое для меня.

— Что именно?

— Выйти в свет с мужчиной, — она запнулась. — В смысле, не с мужем. Я была замужем шесть лет и все это время никуда ни с кем, кроме мужа, не выходила.

— Ну, все когда-нибудь бывает в первый раз, — сказал он.

— Век живи, век учись. Расскажи мне еще о твоей джазовой коллекции.

— Ну, объяснить джаз трудно. Когда мы будем слушать записи, я расскажу тебе о музыкантах и об исполнителях, что знаю. Если ты захочешь потом пойти послушать записи.

— Посмотрим, — сказала она. — А тут поблизости нет никаких шоу?

— Я не смотрел в газетах. Посмотрим, хорошо? Если хочешь в кино, пойдем. Все, что захочешь. А вот и закуски.

— М-м, пахнет соблазнительно.

— Они такие и есть. Официант, принесите немного кисло-сладкого соуса и горчицы. Еще выпить хочешь, Джессика? Повторите.

— А как ты стал театральным электриком? — спросила она.

— Ну, мой отец был электриком, — сказал он. — Попробуй. Это водяной орех, завернутый в бекон.

— Он был театральным электриком?

— Да. Так и я в это дело втянулся. Понимаешь ли, мы были очень близки. Отец и сын.

— Мне этого не понять. Тебя, наверное, с детства тянуло в театр.

— Мой отец занялся этим, когда я был уже подростком.

— А что он делал до того?

— Тоже был электриком, но не в театре.

— В Нью-Йорке?

— Да.

— А ты коренной уроженец Нью-Йорка?

— Да. Я из Бронкса. Непохоже?

— Ну…

— Ну, конечно. Я понимаю, что это звучит не так красиво, как выпускник Гарварда. Я даже средней школы не окончил, — сказал он. — Бросил, когда дошел до старших классов. — Он посмотрел ей прямо в глаза и продолжил: — Я всегда жалел, что так и не поступил в колледж. — Что было умышленным враньем, поскольку он никогда и не думал о колледже.

— Для меня это ничего не значит, — сказала она. — Учился человек в колледже или нет — все равно. Мой муж достиг степени магистра, но от этого я не стала ни любить, ни уважать его.

— А каких мужчин ты любишь и уважаешь? — спросил Алекс.

— Ну… я люблю в мужчинах честность. Например, с твоей стороны было очень честно признаться… что ты… ну, что говоришь с легким нью-йоркским акцентом и…

— У меня бронкский акцент, — сказал он.

— Да, и спокойно в этом признаться и не напрягаться из-за этого.

— Иногда кое-что меня напрягает, — сказал он. — Иногда, когда я говорю с людьми… ну, более образованными, чем я, мне становится неловко. В прошлом году, примерно в это время, я был в Пуэрто-Рико. Я остановился в «Конкистадоре», и мне довелось разговаривать с одним врачом и его женой, когда мы сидели у плавательного бассейна, и вот тогда я чувствовал себя совершенной обезьяной. Он был хирургом из Детройта или из Чикаго, не помню. Когда я вернулся домой, я начал искать слова по словарю, разгадывать кроссворды, чтобы пополнить свой словарный запас. Так что мне иногда бывает не по себе.

— Это тоже честное признание, — сказала Джессика.

— Ну, спасибо. А что еще ты ищешь в мужчинах?

— Зачем тебе знать?

Алекс пожал плечами.

— Я мужчина. Я сижу с тобой здесь, так что мне, естественно, хочется узнать, каким я тебе кажусь.

— Ладно, — улыбнулась она, изобразила задумчивость и сказала: — Я люблю мужчин со вкусом.

— То есть?

— Тех, которые говорят мне, что я красива. Мне приходится прилагать массу усилий, чтобы казаться красивой.

— Но ты и правда красива, — сказал Алекс.

— Спасибо, — она потупила взгляд. — И еще я люблю мужчин, которые… наверное, ты назвал бы это уверенностью. Мужчины, которые знают, что делают.

— Здесь я, наверное, пролетаю. Я иногда не знаю, на чью сторону встать.

— Не верю, — сказала она и взглянула ему в лицо. — Мне кажется, ты из тех людей, которые очень хорошо владеют ситуацией, какой бы она ни была.

— А какая, по-твоему, ситуация сейчас? — спросил он и накрыл ее руку ладонью.

— Я не слишком уверена, — ответила она.

— Но ты считаешь, что я владею ей?

— Да. Очень во многом.

— Это может оказаться опасным, — сказал он. — Для тебя.

— Я так не думаю, — ответила она.

— Ну, посмотрим, — сказал он.

* * *

После ужина у них не возникло желания идти в кино, они даже не стали об этом говорить. Вместо этого они вернулись домой и поднялись в квартиру Алекса. Он спросил, не хочет ли она «Курвуазье» или «Гранд Маринер», она ответила, что ей нравится «Гранд Маринер», а затем спросила, где у него телефон. Он ответил:

— В спальне.

Она пошла туда, и, наливая коньяк в бокалы, он услышал, как она набирает номер. Когда он вошел, она сидела на краешке кровати, прижав трубку к уху.

— Да. В коробке на дне бельевого шкафа. Только посмотри, чтобы это были памперсы, которые на всю ночь. И, Фелис, было бы неплохо сначала высадить его на горшок. — Она немного послушала, затем сказала: — Да. Я уверена, что, когда ты сменишь, он снова уснет. Если будут проблемы, перезвони мне по этому телефону, — и она продиктовала номер Алекса. Снова послушала. — Не знаю. Будут проблемы, перезвони. — Она повесила трубку, взяла у Алекса бокал и отпила немного. — Ах, спасибо, очень вкусно. Надеюсь, она управится. Похоже, она девочка ответственная, как думаешь?

— Да, — ответил Алекс, вспомнив о том, что старушка Фелис любит рай-виски с имбирем. Но распространяться на эту тему он не стал — скажи он Джессике, что ее малыш остался с малолетней алкоголичкой, она, пожалуй, опрометью бросится туда. Да и Фелис к тому же явно пыталась казаться взрослой, а на самом деле, наверное, ничего крепче пепси не пила. — Хочешь послушать записи?

— За этим мы сюда и пришли, — улыбнулась она, встала и пошла вслед за ним в гостиную.

— Сядь на диван, — сказал он. — Усилители расположены так, что тут самый лучший звук.

— Хорошо, — согласилась она.

— Некоторые пластинки немного поцарапаны. Они у меня давно, и я часто проигрывал их. Больше всего мне их не хватало, когда я был в… — Он осекся. Он чуть не проговорился о том, что сидел.

Она только-только опустилась на диван и поставила бокал на кофейный столик, когда он замолчал. Джессика подняла взгляд:

— Что?

— Пластинки.

— Так что с ними?

— Когда я был у матери в Майами, — продолжил он, — мне очень их не хватало. Я и пробыл-то там всего неделю, но успел соскучиться.

— Могу понять, — сказала она.

— Человек привыкает к вещам. Я все время их кручу, потому мне их и не хватало.

— Да, — она согласно кивнула. — Надеюсь, что эта соплячка знает, как сменить пеленку.

— Да, она кажется очень сметливой. Она учится в частной школе, знаешь?

— Да.

— А вот это Чарли Паркер. — Он протянул ей альбом. — Сейчас я выбрал пластинку, которая покажет тебе, чем различаются разные стили. Например, тут есть несколько его ранних записей, по которым можно увидеть, что он играл в начале карьеры, понимаешь? А эта — переиздание. Она включает записи многих групп, в которых он играл, и из них ты поймешь суть. Идет?

— Идет, — ответила она. — Я готова.

Улыбнувшись, он поставил пластинку. Когда из усилителей послышались первые звуки, он отрегулировал высокие и низкие тона, затем спросил:

— Громкости хватит?

— Да, прекрасно.

— Отлично, — и он сел напротив нее в кресло у книжных полок, где на боку стояли пластинки.

— А тебе отсюда все хорошо слышно? — спросила Джессика.

— Да. — Он подумал, что она могла бы пригласить его сесть рядом на диван, но он не собирался повторять ту же ошибку, что с той честной из Майами. Сегодня — медленно и непринужденно. — Первую вещь он записал с оркестром Нила Хефти, она называется «Репетиция». Тут очень хорошие исполнители, некоторых ты, наверное, знаешь. Шелли Манн на ударных, например. Знаешь Шелли Манна?

— Нет, — ответила она.

— А Флипа Филипса? Он играет на тенор-саксе.

— Нет.

— А вот и Паркер. Слушай. Он сейчас вступит на альте.

— Ох-х, — она вздохнула, кивнула, закрыла глаза, откинула голову на спинку дивана и закинула ногу на ногу. На мгновение юбка приоткрыла бедро, и она автоматически одернула ее рукой, затем начала покачивать ногой в такт музыке. — Очень красиво.

— Да, — кивнул он. — Ни одна пьеса не аранжирована, как видишь. Он сочиняет музыку по ходу дела. Джазисты просто берут аккорды песни и составляют собственную мелодию. В этом вся красота. Все сочиняется по ходу дела. Они могут играть одну и ту же песню две ночи кряду, и каждый раз это будет по-разному.

— Импровизация, — сказала Джессика.

— Вот именно, импровизация. Слушай.

— Мой муж играет на пианино, но не джаз.

— Я не знал, что он музыкант.

— Это его увлечение. Он не профессионал.

Алексу не слишком нравилось, что они разговаривают, когда играет музыка, — когда слушают джаз, не разговаривают. Это надо слушать. Она открыла глаза, наклонилась, чтобы достать сигарету из сумки. Закурила, выпустила струйку дыма, наклонила голову набок, словно прислушиваясь к тому, что доносится из усилителей, но он понимал, что она вовсе не врубается. Когда она сказала: «Под это трудновато танцевать», он подумал: «Под это и не танцуют, это слушают и не разговаривают». Однако промолчал.

Она допила «Гранд Маринер» и сказала:

— Я сто лет не танцевала. Мой муж не умел танцевать. Ничего, если я еще себе налью?

— Я принесу. — Он встал было со стула, но она уже шла к бару. Наливая себе, она сказала:

— Странно. Как мало ты знаешь о человеке до того, как выходишь за него замуж. Мы прожили вместе год, а я так и не знала, что он не умеет танцевать. — Она закрыла бутылку и, вместо того чтобы снова сесть на диван, сделала несколько пируэтов по комнате, чуть не пролив бокал. Она рассмеялась:

— Под это очень трудно танцевать, — и пошла к стулу, что стоял у левого динамика.

— А теперь послушаем эту запись, — сказал Алекс. — Это квартет Чарли Паркера, который был у него осенью 1948 года. Называется «Птичка». Это было прозвище Паркера.

— Ах-ха, — вздохнула она. — В детстве у меня не было проигрывателя. И я много слушала радио. Вестерн кантри, вот и все, что у нас передавали. Я жила на молочной ферме в Висконсине, там до сих пор живет мой отец. Когда я была маленькой, у меня была корова. Моя собственная корова. Могу поспорить, что у тебя в детстве своей коровы не было.

— Нет, — согласился он.

— Дейзи. Я называла ее Дейзи.

Он чуть было не сказал, что знает одноногую проститутку, которую зовут точно так же, но вовремя остановился.

— Я кормила ее, доила. Я очень хорошо заботилась о ней. Когда я пошла в школу, отец стал просто выгонять ее на пастбище. Она была уже слишком стара, чтобы давать молоко, но он не хотел отсылать ее на бойню, потому что знал, как я люблю эту старую корову.

Алекс понял, что нет смысла пытаться заставить ее слушать музыку. Если хочет поговорить — пусть. Поговорим. Медленно и непринужденно, пусть погуляет на длинном поводке.

— Где ты училась? — спросил он.

— В УКЛА — колледже при Лос-Аджелесском университете. Я специализировалась по английскому языку. Мой муж там тоже учился тогда, мой будущий муж. Там мы и познакомились. Он собирался получить степень магистра по психологии образования. Мы несколько раз встречались, но из этого ничего не получилось — мы шли каждый своим путем. Я снова встретила его уже в Нью-Йорке. Я работала для «Рэндом Хаус». Они устроили большой вечер с коктейлем для писателей, чьи рукописи я редактировала, и там я увидела Майкла. Моего мужа. Он написал книгу, которую «Рэндом Хаус» собирался издать. Потом они стали требовать от него слишком многое переделать, и он послал их к черту, но в то время думал, что они вот-вот его издадут, и потому был там, и я тоже. Так мы снова встретились. Мы начали часто встречаться. Мы уже не были детьми. Это было семь лет назад. Мне было двадцать два, ему двадцать шесть, так что мы решили, что можем жить в одной квартире.

Рассказывая, она играла с подолом своей юбки. Бокал она держала в правой руке, а левой теребила подол почти ритмично, но не в такт с музыкой, которая все еще лилась из динамиков.

— Мы прожили вместе год, — продолжала она, — и затем решили пожениться. Поначалу мы были, наверное, счастливы. Мне так кажется. На самом деле, наверное, мы были счастливы до того, как родился наш сын. А потом Майкл начал заигрывать с другими женщинами. Про одну я точно знала, а другая была постарше. Она была преподавательницей психологии в округе Колумбия, где он по ночам работал над докторской. Днем он преподавал в колледже при Колумбийском университете, а между занятиями посещал там уроки по психологии, да к тому же еще сам был обязан преподавать в Колумбийском университете, а кроме того, флиртовал с той психологичкой и Бог знает еще со сколькими бабами, так что я едва видела его. Даже еще до развода. — Она осушила бокал и сказала: — Мне нравится. Я всю ночь могла бы его пить.

— Тут его полно. Пей на здоровье.

— В Майкле только одно было хорошо, — она говорила, как показалось Алексу, слегка задумчиво, — в постели он был на высоте. — Она рассмеялась. — Конечно, сравнивать мне не с чем.

— Ты грустишь о нем? — спросил Алекс.

— О нем? Да чтобы этот ублюдок под автобус попал, — снова рассмеялась она.

— Послушай, — сказал Алекс, — если ты хочешь потанцевать, я могу поставить…

— Нет, и этого достаточно, — перебила она, — мне нравится то, что ты поставил.

— Ну, я видел, как ты кружилась по комнате…

— А, это так… А ты хочешь танцевать?

— Да я не слишком хороший танцор, — ответил он. — Но если ты хочешь, я могу перевернуть пластинку. Там много пьес, которые он делал со струнными. Если ты хочешь потанцевать.

— Наверное, я очень неуклюжа.

— Перевернуть пластинку?

— Да, я хотела бы послушать, что на другой стороне, но если ты не хочешь танцевать, то не надо. Ничего, если я еще раз позвоню домой? Я просто хочу проверить, все ли в порядке и спит ли он.

— Давай, — сказал он. — Налить тебе еще, Джесс?

Она остановилась на полпути в спальню и посмотрела на него.

— Почему ты назвал меня так? — очень тихо спросила она.

— А что? — он не понял, как он ее назвал.

— Джесс, — повторила она. — Меня так называл отец.

— Я не знал. Просто вырвалось, — пожал он плечами.

Она улыбнулась, кивнула и пошла в спальню. Он услышал, как она набирает номер, и перевернул пластинку. Перевел иглу на вторую дорожку, поскольку на первой был «Паспорт № 2», а он понимал, что она не врубится ни в одну вещь какой-нибудь маленькой группы и, наверное, даже не узнает аккордов песни «Я попал в такт». Он пошел к бару наполнить ее бокал, когда она снова вышла из комнаты.

— Ну, все в порядке?

— Да, — ответила она. — Она сменила ему пеленку и укрыла одеялом. На западном фронте все спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь Чарли со струнными. Тут на гобое играет Митч Миллер. Его-то ты знаешь?

— О, конечно. Я видела по телевизору.

— А на ударных Бадди Рич.

— Не уверена, что узнаю песню, которую они играют.

— Это «Просто друзья», уже почти кончается. Следующую ты узнаешь, это «Со мной всякое случается», очень популярная песенка.

— О, со струнными просто здорово, — сказала она и стала раскачиваться в такт и тихо покачивать головой. — М-м, мне нравится.

— Хочешь, попробуем под нее потанцевать? — спросил Алекс.

— Давай сначала немного послушаем, ладно?

— Конечно, — согласился он. — Вот твой бокал, если хочешь.

— Спасибо, — она взяла бокал и закинула ногу на ногу. Юбка снова задралась, но на сей раз она не стала ее одергивать. — Струнные мне нравятся куда больше.

— Ну, джазовые специалисты не особо ценят его струнную группу. Но под нее, наверное, легче танцевать.

— М-м, — протянула она. — Роскошно. Такая чувственная мелодия.

— Да, — ответил он.

Они молча прослушали еще две мелодии, а когда началась «Летняя ночь», она сказала:

— Ах, «Летняя ночь», я так люблю эту вещь. Вот под эту я буду танцевать. Попробуем, Алекс?

— Конечно, — и он поднялся с дивана, чтобы встретиться с ней посреди комнаты.

— Наверное, я очень неуклюжа, — повторила она.

— Я все равно не замечу. Я и вправду паршивый танцор.

Он обнял ее, но не стал прижимать к себе. Ее платье было из нейлонового джерси и слегка искрило под пальцами его руки, лежавшей у нее на талии. Он осторожно держал между ними дистанцию, пока они кружили по комнате, повторяя себе, что с ней можно только медленно и непринужденно. Он чувствовал, что все идет как надо, но не хотел, чтобы она испугалась. Он держал дистанцию, и соприкасались только их руки, да другая его рука лежача у нее на талии.

— Ты отличный танцор, — похвалила она.

— Ну да! — удивился он.

— Честно.

— Ну спасибо, хотя я и знаю, что нет.

— М-м-м, — протянула она, — прекрасная песня, я ее так люблю.

Внезапно она приблизилась к нему. Только торсом. Просто прижалась грудью, обнаженной под обтягивающей тканью, к его груди, прислонилась к нему — но не бедрами. В паху тут же непроизвольно отдалось тянущим жжением. Но он не стал прижимать ее к себе, не сдвинул руки, ничем не выдавал ей того, что понимает ее и уже загорелся.

— М-м-м, — протянула она.

— Ты вовсе не неуклюжа, — повторил он.

— Я так давно не танцевала, — ответила она, нежно прижавшись к нему бедрами и припав к его щеке своей. Но он все равно не стиснул ее, ожидая следующего шага, чтобы она потерлась о него бедром и передком, поскольку остальным она и так уже ритмично прижималась к нему.

Мелодия кончилась, и она резко высвободилась из его объятий.

— Это было великолепно, — сказала она и сразу же пошла туда, где на кофейном столике стоял ее бокал. Он тут же отвернулся, не желая показывать ей своего возбуждения, и тоже пошел отпить из своего бокала. Он на миг забыл, где его оставил, нашел и чуть сдвинул свой пиджак, чтобы прикрыться. Когда он повернулся к ней, она сидела на диване, поджав под себя ноги и натянув зеленое платье на колени. Туфли она сбросила. У нее были гладкие блестящие коленки, и ему захотелось потрогать их, запустить ей руки под юбку, но он вместо этого сел на противоположный краешек дивана. Она слегка повернулась к нему, нацелившись на него коленками.

— Где ты научился танцевать? — спросила она. Голос ее слегка дрожал, щеки пылали. Он заметил также, что она не может сидеть спокойно и все время трет бедрами друг о друга, чтобы утихомириться.

— На церковных вечеринках, — сказал он. — Я жил в Бронксе.

— Где у тебя ванная? — вдруг спросила она и улыбнулась.

— Прямо в прихожей.

— Как и у меня, — ответила она и поднялась с дивана, высвободив сначала одну ногу, затем другую. Нейлоновая юбка взметнулась, и он увидел, что под юбкой у нее ничего, кроме трусиков, нет. Она быстро встала и вышла из комнаты. Он смотрел, как она нарочно покачивает бедрами — она понимала, что его взгляд прикован к ее ягодицам, обтянутым джерси. То, что ей понадобилось выйти в туалет, приободрило его. Теперь все только вопрос времени. Когда девушке надо пописать, значит, она загорелась. Вот и Джессика тоже готова. И вскоре она будет лежать под ним на кровати в соседней комнате. Он старался не думать об этом, потому что хотел сохранить контроль над собой до тех пор, как она вернется, хотел продержать ее долго, как сможет, пока голова у нее не пойдет кругом, и вот тогда он о ней позаботится. Он собирался трахать ее так, чтобы они провалились сквозь кровать, сквозь пол, сквозь потолок квартиры под ними, пока не кончат на ее кровати двумя этажами ниже прямо на глазах у Фелис, и пусть у той зенки на лоб вылезут.

Вернувшись из ванной, Джессика сказала:

— Я не знала, что уже так поздно, Алекс.

— Да, уже поздновато, — сказал он, понимающе усмехнувшись.

Она села на диван. Он ожидал, что она снова подожмет под себя ноги, нацелившись на него коленками, может, даже чуть разведет их, чтобы он опять мог увидеть ее трусики, может, она уже сняла их в туалете. Но вместо этого она надела туфли, встала, взяла свою сумочку и очень решительно сказала:

— Мне пора.

— Пора? — удивился он.

— М-м-м, — улыбнулась она. — Я прекрасно провела время, Алекс, но сейчас действительно очень поздно.

Он быстро глянул на часы. В душе его разгоралась паника, он не хотел отпускать ее теперь, когда цель была так близка.

— Сейчас же еще и полуночи нет!

— Я знаю, но Питер просыпается в шесть. Мне правда нужно идти. А Фелис только пятнадцать. Я не хочу ее задерживать допоздна.

— Но сейчас еще даже не полночь, — снова пробормотал он.

— Я Золушка, — сказала она, улыбнулась, поцеловала кончики своих пальцев и прижала к его щеке. — Спасибо, Алекс. Я правда прекрасно провела время. — Он было встал, но она сказала: — Нет, не надо, тут всего два этажа, — и снова улыбнулась.

Он все же проводил ее до двери и подал ей пальто. Она перебросила его через руку, огляделась, словно что-то забыла, и сказала:

— Доброй ночи, Алекс.

— Доброй ночи, Джесс, — отозвался он.

— Джесс, — повторила она и с нежностью посмотрела ему в лицо. Затем отвернулась, открыла дверь и ушла. Он запер за ней дверь на оба замка, вернулся в гостиную и тупо уставился на окурки в пепельнице, перемазанные ее помадой. За его спиной потрескивала на пустых дорожках пластинки игла проигрывателя. Чарли Паркер. Повинуясь внезапному порыву, он схватил пепельницу и с силой запустил ею в стенку прихожей.

* * *

— Ну, как ночку провел? — спросил Арчи.

— Великолепно, — ответил Алекс.

Они ехали в машине Арчи — «семьдесят втором» «Олдсмобиле» — к Стамфорду по Меррит-Паркуэй. День был ясным и солнечным, дорога, как обычно по воскресеньям, забита. Арчи держал скорость на отметке в пятьдесят миль — ему не улыбалось вляпаться в дерьмовое дорожное происшествие, только этого еще не хватало.

— Ну, и с кем ты трахался? — спросил он.

— Она живет в моем доме, — ответил Алекс. — Развелась с мужем, и, похоже, в прошлую ночь ее имели впервые за полгода. Это действительно штучка, Арчи. Ей все никак не хватало. Когда я проснулся утром, она опять сунула мой инструмент в рот. Я уж думал — совсем проглотит, так глубоко она его затянула. Я отделался от нее только в полдень, как раз перед тем, как тебе позвонить.

— Она белая или черная? — спросил Арчи.

— Белая. А что?

— Белые цыпочки это любят, факт. Все потому, что это дело сложное. Простым девочкам, что по машинам трахаются, откуда уж это знать. Разве только они не проститутки. Но тут уже другая история.

— Да, эта делала все как надо.

— Куда мы заехали? — спросил Арчи. — У тебя есть карта? Я там отметил. Так, что здесь?

— Выезд № 35.

— Ага, так и у меня отмечено.

— Это точно выезд № 35.

— Дейзи никогда не ездила по Меррит, там такси ездить не разрешено. Но она говорит, что там короче всего.

— Что ты об этом думаешь, Арч?

— Не знаю. А ты?

— Ну, из того, что ты мне рассказал, я понимаю, что Дейзи не особенно хорошо представляет, где находится нужное нам место. Может получиться так, что мы найдем там только торшер и пианино. Она ведь никогда не бывала в самом доме, так?

— Так.

— К тому же я не верю в это дело. Особенно если она говорит, что там пятеро слуг и у всех выходной в четверг. Мне кажется, Арчи, все это нереально.

— Я вчера проговорил с ней битых два часа, Алекс. Она сказала, что тот парень не осмелился бы привезти ее в дом, если бы там все были на месте.

— И как же зовут этого типа?

— Гарольд Рид. Третий.

— Ма-ать, — выругался Алекс и расхохотался.

— Звучит, а? — спросил Арчи и тоже рассмеялся.

— Гарольд Рид Третий — и привозит одноногую сучку, чтобы трахаться с ней в сарае!

— В мастерской, — поправил Арчи.

— А что он делает в своей мастерской, кроме как трахается с одноногими проститутками?

— Он художник. Он там рисует.

— И он миллионер?

— Он делает деньги в супермаркетах или где-то еще. Рисование — его хобби.

— А Дейзи не говорила, что делают эти пятеро слуг?

— У него шофер, садовник, повар и две горничные.

— И у всех в четверг выходной?

— Так она говорит.

— Будь у меня пятеро слуг, я бы оставлял одного из них. К примеру, мне нужно потереть спинку. И кто отвозит его жену в город? Она что, сама водит?

— То есть?

— Думаю, что шофер может и не иметь выходного в четверг — наверное, он и отвозит его жену. Вдруг нам не повезет, и она скажет: «Джеймс, можешь забрать меня в шесть у Бонуита», и тогда он приедет за город рано и напорется на нас двоих, когда мы будем работать с сейфом. Ежели он там, конечно, есть.

— Я думал, на троих.

— На троих?

— Но ведь Дейзи не хочет, чтобы это ей аукнулось, разве не так? Врубаешься?

— Нет. Что ты хочешь сказать?

— Она не хочет, чтобы это выглядело так, будто была наводка. Она говорит, что ее двадцать пять процентов не стоят…

— Двадцать пять? Забудь.

— Она заслужила. Она попытается в следующий четверг зайти в дом и проверить его для нас.

— И все равно, когда мы сдадим добычу… и что ты имел в виду, когда говорил — трое? Мы собираемся дать ей двадцать пять процентов и затем разделить остальное на троих? После того, как эти шкуродеры-скупщики сдерут с нас семьдесят? Не пойдет, Арчи.

— Там может оказаться большой кусок, Алекс.

— А может, и ни хрена не окажется. Если мы распределим тридцать процентов так, как ты сказал, то выходит… Сколько там остается?

— Чуть больше семи процентов на каждого. Семь с половиной.

— А зачем нам третий?

— Я уже говорил. Чтобы Дейзи была вне подозрений.

— Эта гребаная Дейзи! Скажи ей…

— Без нее дела не будет.

— С ней это дает только семь процентов.

— Семь с половиной, — уточнил Арчи.