“Мальчика зовут Джеффри Рейнольдсом, откликается и на имя “Джефф”...”
– Что такое? – не выдержал Эдди.
– Тот человек назвал мое имя, – сказал совершенно изумленный Джефф.
– Заткнись! – рявкнул Сай.
“...он – сын Чарлза Рейнольдса, работающего шофером у Кингов. Ребята, здесь, по-видимому, произошла какая-то накладка, поэтому приходится пока только строить догадки. Поскольку за мальчика потребовали пятьсот тысяч выкупа, можно предположить, что похитители и сами не знают еще, что за мальчик у них в руках. Я и сам ничего не пойму. Во всяком случае, это – все, что нам пока известно”.
– Что он болтает, Сай? – проговорил Эдди. От волнения лицо у него пошло белыми и красными пятнами. Он глядел на Сая, как бы требуя немедленного и ясного ответа, и даже вся его напряженная поза выражала ожидание.
– Этот человек называл меня по имени, – повторил совершенно ошарашенный Джефф.
– Врут они все, – быстро проговорил Сай. – Пытаются запутать нас. Это они пытаются втереть нам очки.
– Они не стали бы делать этого по полицейскому радио. Они ведь и не догадываются, что мы можем их слушать!
– Нет, просто они хотят любой ценой добраться до нас, поэтому и идут на такие дешевые трюки. И не думайте, что сам Кинг не принимает в этом участия – это очень хитрый подонок!
– И как же это мы умудрились схватить не того мальчишку? – проныл Эдди.
– Он и есть тот самый мальчишка!
Когда с той стороны двери тягуче заскрипел засов, д’Артаньян, как ни странно, возликовал – в его смутном положении появилась хоть какая-то определенность…
Сначала вошли давешние дикие бородачи и стали перед д’Артаньяном с тем же видом хорошо обученных пастушеских собак, следящих за каждым движением глупой овцы.
Потом в распахнутой двери появился милорд Винтер собственной персоной, изящный щеголь, опираясь на украшенную лентами трость с золотым набалдашником. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и непринужденно произнес:
– Боже мой, какая встреча, д’Артаньян! Как вас только угораздило попасть к нашим церберам? Вы молчите, смотрите на меня исподлобья… Отчего?
Не двигаясь с места – он уже оценил в должной степени ловкость и проворство казавшихся неуклюжими бородачей, – д’Артаньян спокойно сказал:
– Потому что у меня есть сильные подозрения касательно вашей роли во всем происшедшем. Сдается мне, вы к моим невзгодам имеете самое прямое отношение…
– После нашего знакомства я очень быстро понял, что вы умный и проницательный человек, несмотря на ваш юный возраст, – сказал Винтер. – Что делает вас особенно опасным и заставляет относиться к вам со всей возможной серьезностью…
– Спасибо за похвалу, – угрюмо отозвался д’Артаньян.
– Поговорим же о наших делах. Мне совершенно ясно, что вы находитесь здесь по поручению кардинала… Кстати, не при вашем ли участии были украдены два подвеска с плеча герцога, прямо на балу? Или это всецело заслуга моей очаровательной невестки, миледи Кларик? Бьюсь об заклад, Ришелье хочет скомпрометировать вашу королеву… Что ж, неплохо задумано. Я бы сказал, изящно. Чувствуется рука подлинного мастера. Вы, быть может, не поверите, но я отношусь к кардиналу с огромным уважением – большого и острого ума человек, и служить ему, должно быть, одно удовольствие, не то что нашему Бекингэму, дурачку набитому, если откровенно…
Д’Артаньян усмехнулся, глядя через его плечо на двух молчаливых стражей:
– Винтер, вы не боитесь, что эти милые создания кому-нибудь донесут о ваших разговорах? Они, конечно, даже издали выглядят туповато, но кто их знает…
Винтер искренне расхохотался, не удостоив бородачей и взгляда:
– Вы плохо знаете Англию, дорогой друг. Эти милые парни – из лесов Нортумберленда, на самой границе с Шотландией. У них там свое наречие, которого не разумеет ни один утонченный человек. По-английски они, дай бог, понимают одно слово из десяти, а по-французски не смыслят вообще, так что ваше искреннее беспокойство обо мне лишено всяческих оснований… Полноте. Они ничего не разберут из нашего разговора, все равно, по-французски мы будем говорить или по-английски… В некоторых отношениях прямо-таки бесценные ребята, все равно что живая мебель… Исполнительная и надежная. Д’Артаньян, надеюсь, вы понимаете, насколько глубоко влипли? Заступиться за вас некому, никто вас не выручит. Этот костолом и вешатель, судья Эскью, своей собственной волей отправит вас на плаху еще до наступления ночи, и ни одна живая душа этому не воспрепятствует… Печальный конец, правда? Особенно для молодого человека девятнадцати лет, одержимого честолюбивыми стремлениями… Умереть в чужой земле, на плахе, под гогот и улюлюканье лондонской черни… Слава богу, у вас есть искренние друзья…
– Уж не на себя ли вы намекаете? – сумрачно поинтересовался д’Артаньян.
– Совершенно верно. В данной ситуации я – ваш единственный друг… и единственный человек, который способен вас отсюда вытащить. Конечно, не задаром…
– Что вы от меня хотите? – настороженно спросил д’Артаньян.
– А вот это уже деловой разговор… Прежде всего, хочу вас успокоить: я сейчас не выполняю поручения милорда Бекингэма, который знать не знает о вашем аресте. Он-то как раз полагает, что вы успели сбежать из Англии, и я не спешу его разубеждать…
– Почему? Я думал, вы преданно ему служите…
Винтер сказал без улыбки:
– Видите ли, д’Артаньян, вы плохо знаете английские реалии. И вряд ли слышали, что Англия – страна давних, устойчивых традиций.
– Ну почему? Кто-то мне это уже говорил…
– Ах, вот как? Тем лучше, – сказал Винтер. – Я, знаете ли, неглуп. Смею думать, неглуп. И хорошо знаю историю нашего туманного острова. Надобно вам знать, д’Артаньян, что в Англии среди множества давних устойчивых традиций существует и такая: подавляющее большинство фаворитов наших королей и королев кончали плохо. Очень плохо, – он сделал недвусмысленный жест, означающий отрубание головы. – У вас во Франции в этом отношении всегда обстояло чуточку лучше, ненамного, но все-таки… В Англии же фавориты с завидным постоянством, за редчайшими исключениями, кончали жизнь на плахе – от Галвестона и Диспенсеров до Эссекса, Норфолка и прочих… Настолько часто, что это стало традицией. И человек здравомыслящий, помнящий историю, поостережется особенно уж крепко связывать свою судьбу с очередным фаворитом, а тем более таким глупым, как Бекингэм. Его слишком многие ненавидят, он алчен и недалек. Либо король в конце концов отправит его по накатанной поколениями предшественников дорожке, либо его прикончит какой-нибудь осатанелый пуританин – пуритане к нему питают особенную ненависть, считают исчадием ада, сыном Велиала, дьяволом во плоти. Впрочем, нелюбовь к нему всеобщая. Но наш новоявленный герцог ничего этого не замечает, за что однажды крепко поплатится. И я не хочу, чтобы он потащил и меня за собой. Я – эгоист, милейший д’Артаньян. Меня в первую очередь заботит собственная персона, так что применительно к данному случаю вовсе не спешу выдавать вас Бекингэму. Откровенно говоря, меня не особенно и заботит, если история с подвесками выплывет наружу. Ну что мне Анна Австрийская? Почему меня должна волновать ее судьба? Таким образом, в моем лице вы имеете союзника – при том условии, конечно, что мы договоримся. Я боюсь даже думать о том, что случится, если дело окончится иначе… Я не стану выдавать вас герцогу, потому что после нашего разговора вы будете представлять для меня нешуточную опасность. Боюсь, придется приказать этим славным нортумберлендцам, чтобы без затей придушили вас здесь же, в камере…
– А вы не боитесь последствий? – спросил д’Артаньян.
– О господи, каких еще последствий? – беззаботно усмехнулся Винтер. – Беда ваша в том, д’Артаньян, что момент для вас крайне неудачный. Предположим, кардинал узнает о постигшей вас участи… Ну и что? Дипломатических демаршей следовало бы опасаться только в том случае, если бы отношения меж нашими странами были безоблачными и обе державы панически боялись любого инцидента, способного вызвать обострение отношений, а то и войну… Но все дело в том, что война и так вот-вот разразится. Наши войска уже грузятся на корабли, чтобы вскоре отплыть к Ла-Рошели и на остров Ре. Ваши – уже выдвигаются к Ла-Рошели. Война вспыхнет со дня на день. Среди превеликого множества трупов, которые там нагромоздят, еще один, ваш, станет не чем-то из ряда вон выходящим, а банальнейшей, скучнейшей принадлежностью пейзажа… Время для вас неудачное, согласитесь. Подумайте как следует. И попытайтесь доказать мне, что я неверно все рассчитал… Что же вы молчите? Я прав…
– Возможно, – процедил д’Артаньян.
– Не будьте образцом пресловутого гасконского упрямства, – поморщился Винтер. – Нет никаких «возможно». Я прав. Когда война вот-вот разразится, когда трупы будут громоздиться сотнями и тысячами, какие последствия для меня будет иметь участие в убийстве изобличенного французского шпиона? Да и после войны – все войны когда-нибудь кончаются, понятно, – не возникнет особенных вопросов. Таковы уж законы войны – многое на нее можно списать…
– И что же вы хотите?
– Побуждения мои, оставляя в стороне дискуссионный вопрос о их чистоте, довольно несложны… – сказал Винтер непринужденно. – Я не один раз бывал во Франции, неплохо ее знаю. И хорошо знаю, что представляют собою младшие сыновья гасконских родов вроде вас, – вы бедны, как церковная мышь… О, не обижайтесь! Дело в том, что я, признаться по совести, немногим богаче вас. Разумеется, жалованье мое не в пример выше вашего, я комендант Дувра и занимаю еще несколько видных должностей, которые неплохо оплачиваются, у меня есть две-три выгодных аренды в виде доходов с парочки мест
[25]. Но беда в том, что эти блага всецело опираются на расположение ко мне Бекингэма. Если он ко мне охладеет или с ним приключится что-то в силу тех самых традиций, я все потеряю, и мне, пожалуй, останется промышлять разбоем на большой дороге или податься в ландскнехты к какому-нибудь германскому князьку – это в том случае, если меня не отправят на плаху вслед за Бекингэмом или не прикончат ненароком за компанию с ним разъяренные пуритане… Одним словом, мое хрупкое благосостояние висит на волоске, и я достаточно умен и предусмотрителен, чтобы не полагаться всецело на переменчивую фортуну в лице герцога…
На этот раз усмехнулся д’Артаньян:
– Вы не намерены ли через мое посредство предложить свои услуги кардиналу Ришелье?
– Я думал об этом, – серьезно сказал Винтер. – Но, во-первых, доход с этого предприятия будет не столь уж велик, а во-вторых, всегда есть опасность разоблачения. В некоторых отношениях наши традиционные казни еще похуже ваших. А впрочем, нет особой разницы, разорвут тебя лошадьми или сожгут у тебя перед глазами твои же собственные внутренности, прежде чем повесить… Нет уж, служба кардиналу меня не прельщает, выгода мала, а риск велик… У меня есть не в пример более лакомый кусочек. Наследство моего безвременно скончавшегося брата.
– Ах, вот оно что… Но у него же есть законные наследники – вдова вашего брата и ее сын…
– В том-то и оно, любезный д’Артаньян, в том-то и оно… – протянул Винтер, и его лицо стало невероятно жестким. – Наши английские законы порой вопиюще несправедливы. Ну какое право имеет эта женщина и ее отпрыск на земли, золото и титулы?
– Право жены и сына.
– Глупейшее право, должен вам сказать. Почему это право передается женщине, случайным образом вошедшей в его жизнь, а не тому человеку, который вырос в этих имениях? Человеку, рожденному от тех же славных предков, что и мой брат? Почему владеть всем будут сторонние люди? – Он говорил словно в горячечном бреду, захлебываясь и торопясь, и не сразу овладел собой. – Почему, д’Артаньян? Эту глупейшую ситуацию еще не поздно исправить… И вы должны мне помочь.
– Я? С какой стати?
– Вы – ее любовник, и не вздумайте отпираться, – сказал Винтер.
– Черт побери, а если даже и так, вам-то какое дело? – воскликнул д’Артаньян. – Это даже не прелюбодеяние, потому что она вдова. Если это грех, я отвечу перед богом – но вы-то тут с какого боку, черт вас побери? У вас нет никакого права меня осуждать, и ее тоже…
– Экий вы горячий! – усмехнулся Винтер. – Сущий гасконец… Да успокойтесь, я вовсе не собираюсь вас осуждать, она очаровательное создание, и по-мужски я вас вполне понимаю…
Кое-какие изменения в его лице о многом сказали д’Артаньяну, и он уверенно воскликнул:
– Вы, конечно же, пытались… Но она вам отказала!
– Ну и что? Естественно, что прежде всего я хотел испробовать самый простой и бескровный метод, никому не причиняющий ущерба… У нас нет законов, запрещающих жениться на вдове покойного брата, – как и во Франции, насколько мне известно. Вы правы, она меня отвергла…
– Смерть вашего брата, я слышал, была чрезвычайно странной… – сказал д’Артаньян, пытливо следя за лицом собеседника.
Тот форменным образом передернулся:
– Да какое вам дело? Врачи признали его смерть следствием неизвестной заразы. Если это удовлетворило английские власти, то вам и вовсе глупо совать нос в это давнее дело…
– Отчего же давнее? Прошло всего несколько лет…
– Послушайте, д’Артаньян, не уводите разговор в сторону и не старайтесь казаться глупее, чем вы есть! Повторяю, я весьма высокого мнения о вашем уме. Неужели вы ничего не поняли?
– Предпочитаю услышать это из ваших уст.
– О господи, что за церемонии! – в сердцах сказал Винтер. – Ну ладно, не будем зря тратить время… Итак, вы ее любовник. Она вам доверяет, она должна быть с вами откровенной, быть может, вы даже знаете, где сейчас ее сын… – Он вскрикнул и торжествующе выбросил руку. – Вас выдало лицо! Вы знаете!
– Знал, – поправил д’Артаньян. – Сейчас там его уже нет, я говорю чистейшую правду…
– «Там» – это где? – быстро спросил Винтер.
– Какая разница, если сейчас его там все равно нет?
И гасконец поклялся себе следить за каждым словечком, чтобы ненароком не выболтать лишнее, – любое неосмотрительное упоминание места, маршрута и намерений могло дать этому подлецу след…
– А где сейчас она?
– Понятия не имею.
– Д’Артаньян, не шутите со мной! В вашем положении это смертельно опасно… Вы правы, давайте говорить без обиняков. Я хочу, чтобы вы помогли мне ее захватить. Вам она доверяет, и этим стоит воспользоваться.
– Честное слово, Винтер, вы с ума сошли, – ответил д’Артаньян скорее устало, чем сердито. – Есть предложения, которых дворянину не делают, – есть, черт возьми! Вы мне предлагаете предать женщину, которую я люблю…
– Какие нежности! Вздор, д’Артаньян, вздор! Вы слишком молоды и оттого склонны давать высокие эпитеты очередной постельной победе. В вашей жизни, если не поведете себя дураком, еще будет столько женщин, что вы и представить не можете… И потом, не забывайте, речь идет о вашей голове. Чтобы выйти отсюда живым и невредимым, вам придется заплатить выкуп. Он вам теперь известен. Других вариантов попросту нет. Или вы будете жить, или она. И еще… Вы хоть представляете, насколько велико наследство? Я имею в виду не землю, дома и прочую недвижимость, а деньги. Аккуратные золотые кружочки. Приблизительно… если перевести в пистоли… Около полутора миллионов пистолей, д’Артаньян! Полтора. Миллиона. Пистолей. Не ливров – пистолей! Я готов заплатить вам… скажем, пятьдесят тысяч. Полмиллиона ливров. Вам мало? Извольте. Сто тысяч. Сто тысяч пистолей, слышите, вы, гасконский нищеброд? Вы хоть соображаете, каких высот достигнете с такими деньгами во Франции? Станете на равной ноге с вельможами, купите себе полк, провинцию, титул…
– А не обманете? – криво усмехнулся д’Артаньян.
– Вам придется верить мне на слово, потому что у вас нет выбора, – серьезно ответил Винтер. – Я не намерен вас обманывать, прежде всего оттого, что вы можете мне еще когда-нибудь понадобиться. А что сможет связать нас крепче, чем участие в подобном… предприятии? Как видите, я предельно откровенен. Именно так и приобретают себе верных друзей – делая их соучастниками… Ну?
– Нет.
– Сто пятьдесят тысяч, д’Артаньян! Да за такие деньги вы купите весь ваш Беарн и станете чем-то вроде некоронованного короля! А если вас не устраивает эта бедная горная страна, можете приобрести себе поместье в Англии, да и титул заодно – в царствование Малютки Карла это просто… Решайтесь же! Больше я не могу вам дать, решительно не могу, хватит с вас и десятой части…
– Пожалуй, вы меня и в самом деле не намерены обманывать, – медленно произнес д’Артаньян. – Реши вы не платить, набавляли бы и набавляли мою долю, вплоть до половины…
– Черт возьми, я же говорю, что намерен поступить с вами по совести!
– А с ней?
– Послушайте, д’Артаньян, я же не чудовище… Никто не собирается ее убивать, достаточно будет, если она по всей форме подпишет отказ от…
Д’Артаньян усмехнулся:
– И вы хотите меня уверить, что человек, не пожалевший родного брата, пощадит чужую ему женщину? И ее ребенка, пусть даже это ваш племянник?
Без тени смущения Винтер сказал:
– Ну и что? Какая вам разница? Здесь нет места оговоркам, уточнениям и прочим юридическим хитростям. Либо вы соглашаетесь, либо нет. А коли уж соглашаетесь, вам, по-моему, не стоит ханжески закатывать глаза, вздыхая о ее участи…
– Дьявол вас побери, вы правы по-своему, – сказал д’Артаньян. – Но я-то вовсе не намерен соглашаться…
Он ждал вспышки ярости, но на лице Винтера отразилась лишь неимоверная досада:
– Ах, как благородно, как высокопарно… Да поймите вы, болван гасконский, что здесь вы целиком и полностью в моей власти! И с вами сделают все, что угодно. Если вы настолько глупы, что не хотите брать деньги, вас подвергнут пытке. Вот эти дикие ребята или кто-то вроде них. Вы все равно скажете все, что я хочу знать, – но когда это произойдёт, вы будете настолько изломаны, что, даже если вам оставят жизнь, будете жалким калекой…
– А вам не приходилось слышать о людях, которые вытерпели все пытки, да так ничего и не сказали? – спросил д’Артаньян, напрягшись. – Это случалось и в моей стране, и в вашей…
– А какая для вас разница? Вы все равно погибнете, но умирать будете долго и мучительно…
– Что делать, – сказал д’Артаньян. – Значит, такая мне печальная выпала фортуна…
– Идиот! Где она?
– Вот бы знать… – сказал д’Артаньян с мечтательной улыбкой.
– У меня осталось еще одно средство, – сказал Винтер. – Да не шарахайтесь вы так, я не собираюсь лично сдирать с вас шкуру, для этого всегда найдутся палачи… Давайте поговорим о той миссии, ради которой вы сюда прибыли. Это ведь вы с Анной украли подвески, я совершенно уверен, можно спорить, они и сейчас при вас… – Он расхохотался, заметив инстинктивное движение д’Артаньяна. – Бросьте, я же уже объяснил свое отношение к Бекингэму и его невзгодам… На вашу добычу я не посягаю, мне нужна моя… Д’Артаньян, когда вами займутся палачи, им по старой традиции достанется и ваша одежда, и все, что было при вас, в том числе и подвески. Простонародье не знает цены алмазам, они их попросту променяют на пару бутылок… Разве за этим вас послал Ришелье? Чтобы подвески попали к лондонской черни? Вы, помимо прочего, еще и подведете вашего кардинала, если сдохнете в пыточном подвале…
– Интересный поворот дела, – сказал д’Артаньян. – Вот только чует мое сердце, что кардинал, безусловно, не одобрит, если его люди ради успеха дела станут расплачиваться жизнями друг друга… Нет, положительно не одобрит…
– Послушайте, – тихо спросил Винтер с выражением отчаянного недоумения на лице. – Ну неужели вы не понимаете, что выхода у вас нет? Что с вами не шутят? Что это всерьез – пытки и безвестная смерть?
– Все я понимаю, – сказал д’Артаньян. – Но мы, гасконцы, своеобразный народ. Оттого, что росли и воспитывались – если это можно назвать воспитанием – в том самом бедном горном краю, о котором вы упомянули с таким пренебрежением… Знаете, как выражалась матушка великого моего земляка Генриха Наваррского, Жанна д’Альбре, о воспитании сына? «В самых диких и суровых местах, босоногим и свободным от всяких условностей». Словно обо мне сказано – да и большей части гасконцев тоже… Нам, дорогой Винтер, некоторые вещи лучше не предлагать. И мы, знаете ли, верим в то, что справедливость на земле все же существует. Есть над нами над всеми высшая сила, право… И если она хочет моей погибели, я погибну. А если у нее на мой счет другие планы, ничего у вас не выйдет. Вот, скажем, прямо сейчас кусок потолка отвалится и проломит вам башку со всеми ее гнусными мыслями, опомниться не успеете…
Винтер инстинктивно глянул на потолок, устыдился этого своего движения и, силясь вернуть себе уверенность суровостью тона, вскричал с побагровевшим лицом:
– У меня нет времени обхаживать вас, как капризную девку!
– Каин, где брат твой, Авель? – спросил д’Артаньян, глядя ему в лицо.
Он вовсе не собирался погибать безропотно, как баран на бойне: даже если окажется, что высшие силы от него все же отвернулись, следует из гасконского упрямства прихватить с собой на тот свет как можно больше попутчиков, чтобы не так скучно было ждать решения своей судьбы у врат небесных, чтобы было с кем словом перемолвиться, а то и сыграть в триктрак, если только это возможно в чертогах горних… Ну а если потусторонняя дорога поведет в другом направлении, то там тем более можно будет и в картишки перекинуться, и по стаканчику смолы пропустить в самой подходящей для этого компании…
Он уже прикинул, как выхватит шпагу у Винтера и постарается прорваться в коридор, испробовав на этом вот, слева, удар Жарнака
[26]. Далеко уйти, конечно, не дадут, здание наверняка, как все подобные места, набито стражниками, но это означает лишь, что шпаге будет где разгуляться и будут свеженькие покойнички…
– Да я вас… – взревел лорд Винтер, уже не владея собой.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что шарахнулись даже невозмутимые обитатели северных лесов. Внутрь проскочил Марло – бледный как смерть, трясущийся – и, бросившись к Винтеру, стал что-то шептать ему на ухо с самым испуганным видом.
– И ничего нельзя сделать? – прорычал Винтер.
Марло взвизгнул:
– В конце-то концов, мы так не договаривались! Из-за вас никто не будет класть головы, чихал я на ваши поганые деньги, коли дело так вот оборачивается…
– Но я, по крайней мере, могу сам!.. – вскричал Винтер.
И, выхватив шпагу, бросился на д’Артаньяна, которому нечем было защищаться и некуда бежать. Но произошло непредвиденное: Марло крикнул что-то на совершенно непонятном наречии, и оба лесных бородача проворно заслонили гасконца широченными спинами.
Они были, как крепостная стена, и шутки с ними определенно плохи. Д’Артаньян уже не видел Винтера, слышал лишь его исполненный бессильной злости вскрик:
– Я с вами еще рассчитаюсь, гасконец чертов!
Вслед за чем, судя по топоту, Винтер опрометью кинулся прочь из камеры. Что-то определенно пошло наперекос, вопреки всем расчетам Винтера и его наемных сообщников…
Бородачи раздвинулись, и Марло кинулся к д’Артаньяну. Все его лицо тряслось, как кисель в миске. Он плаксиво запричитал:
– Сударь, умоляю вас! Мы же ни при чем, решительно ни при чем! Кто мог противиться правой руке всесильного фаворита?
Еще ничего не понимая, но видя столь решительную перемену в отношении к себе, д’Артаньян перевел дух и даже подбоченился. Тем временем в камере появился судья Эскью – иной, неузнаваемый. Вид его был самым подобострастным, руки тряслись, зубы постукивали от страха, а мантия, и без того убогая, была разукрашена свежими пятнами, на первый взгляд, происходившими от метко пущенных яиц…
– Господин де Касьельмор… д’Артаньян… – протянул он елейнейшим тоном, тщетно пытаясь изобразить на лице дружескую улыбку. – Право же, произошла прискорбная ошибка, от которых никто не свободен в нашей многогрешной и печальной работе… Вот ваше подорожное свидетельство, нисколько не помялось, ни единого пятнышка…
– Значит, я свободен? – не теряя времени, спросил д’Артаньян уже надменно.
– Как ветер, дорогой вы мой! Как солнечный свет! – Судью трясло и корежило, как висельника на веревке. – Это прискорбнейшее недоразумение разрешилось окончательно… Пройдите в канцелярию, умоляю вас! Иначе они там все разнесут…
– Извольте, судья Эскро, – сказал гасконец холодно и направился к выходу, чувствуя себя так, словно сбросил с плеч тяжеленный груз.
Судья вприпрыжку бежал впереди, чтобы д’Артаньян, не дай бог, не сбился с пути в запутанных бесконечных коридорах, преданно заглядывал в лицо и тараторил без умолку – что он сам, если разобраться, на дух не переносит чертова Бекингэма, но просит войти в его положение, пожалеть маленького человечка, вынужденного вечно обретаться меж молотом и наковальней…
В канцелярии было не протолкнуться от крайне возбужденного народа. Люди ничего пока еще не разнесли и никого не убили, но по их виду нельзя было сомневаться, что они к этому готовы, и достаточно лишь сигнала. Впереди всех, опираясь на толстую трость, помещался пожилой осанистый господин, одетый с пуританской скромностью, а рядом с ним д’Артаньян, к своей радости, увидел молодого дворянина по имени Оливер Кромвель, встретившего его ободряющей улыбкой.
Господин с тростью, воздев ее, словно маршальский жезл, разразился длиннейшей тирадой, из которой д’Артаньян не понял ни слова, но поскольку адресована она была судье Эскью, а тот, выслушав, принялся что-то жалко лепетать, о смысле можно было догадаться. Уж, безусловно, осанистый господин, суровый и несговорчивый на вид, посвятил свою речь не восхвалениям добродетелей судьи…
– Пойдемте отсюда быстрее, – сказал Кромвель, ухватив д’Артаньяна за рукав. – Не ровен час, нагрянут драгуны…
Он потащил д’Артаньяна какими-то боковыми короткими переходами, и быстрее, чем можно было прочитать «Отче наш», они оказались в том самом дворике, где бушевали те, кто не поместился в канцелярии, метко швыряясь по окнам импровизированными снарядами вроде яиц, репы и камней, вопя и размахивая руками.
Протиснувшись через толпу, они оказались на улице, где к д’Артаньяну сразу же бросился Планше, чуть ли не плача от счастья:
– Сударь, вы живы! Я боялся, они вас убили…
– Планше, Планше… – сказал д’Артаньян, приосаниваясь. – Пора бы тебе уяснить, что у твоего господина душа гвоздями прибита к телу. Рад вас видеть, Каюзак, с вами, похоже, все в порядке…
Великан и в самом деле стоял тут же, рядом с де Вардом, и вид у него был столь плачевный, словно он накануне осушил бочку доброго бургундского – весь красный и мятый, до сих пор осоловело моргавший глазами.
– Господа, не стоит терять времени, – решительно сказал Кромвель. – Если в толпе еще нет соглядатаев Винтера и Бекингэма, они в самом скором времени появятся, а с ними могут быть и солдаты… Вон туда, в переулок…
Не раздумывая, они кинулись за провожатым по каким-то кривым и узким закоулочкам, мимо мусорных куч, сломанных тележных колес, шумных пьяниц…
– Черт возьми, как вам удалось меня вытащить? – спросил д’Артаньян на ходу.
– Благодарите вашего слугу, – ответил Кромвель, не оборачиваясь. – Он, как я убедился, верный и толковый малый…
– Да, это за ним водится, – сказал д’Артаньян. – Планше…
– Все очень просто, сударь, – сказал сияющий Планше. – Я уже достаточно тут пообтесался, чтобы знать: если хочешь в Лондоне найти управу на Бекингэма, беги к господам из парламента… Всегда помогут. Брэдбери помог мне отыскать господина Кромвеля, я ему все рассказал…
– А я, не мешкая, кинулся к своему родственнику, достопочтенному члену парламента Джону Хэмдену, – добавил Кромвель. – Вы его только что видели…
– Тот осанистый господин с тростью?
– Он самый. Помните, я вам рассказывал, как мы с ним собирались уплыть в Америку? Когда он узнал, что клевреты Бекингэма схватили ради каких-то своих гнусных интриг молодого французского путешественника, он вспылил и поклялся, что вставит фитиль герцогу, даже если ради этого придется поднять на ноги весь Лондон. Впрочем, такие крайности не понадобились – мы взяли с собой всех, кто подвернулся под руку, а потом к нам примкнули все охочие до зрелищ и беспорядков. Сэр Джон припер судью к стене и подверг сомнению законность вашего ареста – он превеликий знаток законов… Судья, как вы сами только что убедились, перетрусил и свел все к недоразумению, поскольку испугался, что толпа подожжет здание, а его самого повесит на воротах. Лондонцы любят бунтовать, с этой славной традицией еще ни один король не справился…
Планше, семенивший рядом, рассказывал взахлеб:
– А потом хозяин какими-то нюхательными солями и литьем на голову холодной воды ухитрился поднять-таки на ноги господина Каюзака и мы все, поблагодарив его и щедро с ним расплатившись, покинули «Кабанью голову», оставаться там далее было бы неосмотрительно…
Кромвель, приостановившись, твердо сказал:
– Дэртэньен, не уделите ли мне пару минут наедине?
– Охотно…
– Я чувствую, что все это произошло неспроста, и вы не простые путешественники… Я не задаю вам вопросов, дворяне должны доверять друг другу… но я – англичанин и люблю мою страну, пусть даже ею правит такое ничтожество, как Малютка Карл со сворой своих любимчиков… Дэртэньен, вы мне кажетесь благородным человеком. Можете вы дать мне честное слово, что ваша… миссия не направлена против Англии?
– Даю вам честное слово, что она направлена исключительно против Бекингэма, – сказал д’Артаньян. – Не могу вам рассказать всего, но он и Франции изрядно насолил. Я и мои друзья, мы хотим устроить господину герцогу крайне неприятный сюрприз…
– Я верю. Вот вам моя рука.
Молодые люди пожали друг другу руки и пустились догонять остальных, поджидавших их на ближайшем перекрестке.
– У вашего дяди не будет неприятностей из-за меня? – озабоченно спросил д’Артаньян.
– Ни малейших, – твердо ответил Кромвель. – За него горой встанет парламент, так что беспокоиться не о чем. Сказать по правде, я и сам собираюсь избираться в парламент, коли уж король не выпустил нас с сэром Джоном в Америку. Мы еще покажем этим выскочкам, торгующим Англией оптом и в розницу, – а там, с божьей помощью, дойдет и до их коронованного покровителя…
«Эге-ге, – подумал д’Артаньян, глядя на жесткое лицо собеседника, выглядевшего сейчас гораздо старше своих лет. – Чует мое сердце, этот молодой человек далеко пойдет, он упрям, как гасконец, а это кое-что да значит…»
– Как вы собираетесь выбираться из Англии? – спросил тем временем Кромвель.
– Нас ждет корабль в порту, – поколебавшись, решился ответить чистую правду д’Артаньян, вполне доверявший своему спасителю.
– Вот только порт наверняка уже кишит шпионами и соглядатаями Бекингэма, – озабоченно сказал шагавший рядом де Вард.
– А если это не так? – спокойно возразила Кэти. – Тогда получается, что все это вы проделали зря. И мы все влипли по уши совершенно напрасно.
Эдди поглядел на жену, а потом перевел взгляд на Сая.
– Ты что... неужто ты веришь тому, что плетут полицейские? – проговорил он. – Кэти, ты не должна верить им!
– А кому я должна верить? Саю?
– А почему бы и нет? – сказал Сай. – А я говорю вам, что этот мальчишка и есть Бобби Кинг. Что вы на это скажете?
– Я? – удивленно проговорил Джефф. – Нет, я – не Бобби.
– Если ты еще хоть раз вякнешь...
– Дай же ему договорить, – сказала Кэти. – Как тебя зовут, сынок?
– Джефф.
– Он врет! – выкрикнул Сай.
– Не вру! – крикнул в ответ Джефф. Щеки его пылали, глаза горели, он глянул на Сая и добавил. – А ты мне совсем не нравишься, если хочешь знать. И я сейчас же ухожу домой.
Он направился к двери. Сай тут же ухватил его за руку и рванул так, что чуть было не опрокинул его. Он стоял сейчас вплотную к мальчику и на лице его ничего не осталось от прежнего фальшивого добродушия и улыбочек. Лишенным всяких эмоций голосом он принялся допытываться.
– Как тебя зовут? Как тебя по-настоящему зовут?
Глава 6
Въезд во владения Кинга обозначали две каменные колонны, на каждой из которых висело по узорчатому фонарю из кованого железа с матовыми стеклами. Колонны эти стояли примерно в трех футах от частной дороги Смоук-Райз, что проходила мимо резиденции, представляя собой нечто вроде артерии, соединяющей Смоук-Райз со всем остальным миром. Между колоннами по обе стороны посыпанной гравием дороги тянулись полосы тщательно ухоженного газона, который даже сейчас, в октябре, красочно оттенял несколько привядшей зеленью серую полосу дороги.
Дорога эта обычно бывала пустой, а особенно ночами, подобными этой, когда октябрь уж слишком всерьез воспринимал свои функции провозвестника приближающейся морозной зимы. Холодный ветер дул с реки, загоняя всех, кроме бродячих собак, англичан и полицейских в хорошо отапливаемые помещения в поисках укрытия. Мотивы, которыми руководствовались при этом представители вышеупомянутых трех категорий, несколько отличались друг от друга. Если собаки оставались снаружи просто по причине своей бездомности, то англичане делали это из спортивного интереса, а полицейские – в силу своих служебных обязанностей. В эту ночь здесь не было ни одного полицейского, который не предпочел бы в настоящий момент находиться дома, наедине с хорошей книжкой, с хорошей женщиной или с доброй бутылкой виски. Не было даже и такого полицейского, который не предпочел бы пребыванию на этой дороге общество пусть даже плохой книжки, бутылки дрянного виски или, хоть это звучит и достаточно непатриотично, – общество совсем не хорошей женщины.
Однако в эту ночь на этой дороге не было вообще никаких женщин – ни хороших, ни плохих.
Здесь находились исключительно мужчины, а мужчины, целиком погруженные в свою работу, почти никогда не бывают особенно компанейскими, пусть даже и в хорошую погоду.
– За всю свою жизнь я не видел такого холодного октября, – сказал детектив Энди Паркер. – Я всю жизнь прожил в этом городе, но такого холода просто припомнить не могу. В такую, скажу я тебе, ночь им следовало бы платить нам за дополнительный риск. Сегодня ведь и замерзнуть тут недолго.
Детектив Коттон Хейз только молча кивнул в ответ. Пальцы его, сжимающие металлический корпус ручного фонаря, совершенно одеревенели от холода, несмотря на кожаные на меху перчатки. Он удерживал круг света на полоске травы между колонной и шоссе, сосредоточив на этом все свое внимание. Технический сотрудник лаборатории Питер Крониг, сидевший сейчас на корточках у его ног, был как раз тем парнем, с которым у Хейза не так давно получилась небольшая оплошность. Он даже сейчас никак не мог решить про себя, хорошо это или плохо, что ему приходится в данный момент помогать Кронигу, который что-то разыскивает в промерзшей траве, излазив ее всю на коленях. В тот прошлый раз он довольно-таки резко и, пожалуй, зря спустил собак на Кронига и теперь, столкнувшись с ним так тесно по работе, испытывал некоторую неловкость от такого соседства. Конечно же, Хейз совсем немного проработал в 87-м участке, когда судьба впервые свела его с Кронигом. И как каждый новичок, Хейз хотел выставить себя в самом лучшем виде перед остальными ребятами. И вот в присутствии Стива Кареллы, которого он про себя определил, как лучшего полицейского во всем участке, Хейз стал проезжаться насчет Кронига, причем прямо в полицейской лаборатории. А потом Карелла задал ему изрядную головомойку, очень вежливо, правда, как это он всегда делает, в результате чего Хейз усвоил для себя весьма ценный урок – никогда не портить отношений с сотрудниками лаборатории. Он твердо заучил этот урок. И урок этот заставлял его придавать такое большое значение тому, что он теперь снова работает с Кронигом.
– Передвинь слегка свет, – сказал Крониг. – Посвети чуть левее.
И Хейз с готовностью посветил левее.
– И они будут говорить, что сейчас восемь – десять градусов ниже нуля, – сказал Паркер. – Нет, вы представляете себе? Да сейчас стоит такой морозище, что дышать невозможно, а они себе твердят: “восемь-десять”. Я сам по радио слышал. Ну и холодина! А тебе, Хейз, разве не холодно?
– Холодно, – ответил Хейз.
– А что ты все время в молчанку играешь?
– Нет, я разговариваю, – сказал Хейз.
Ему неприятно было оправдываться перед Энди Паркером. Он не слишком хорошо его пока знал, потому что впервые вышел с ним вместе по срочному вызову, но, судя по тому, что он о нем слышал и что сам наблюдал в дежурном помещении, он уже понял, что от Паркера лучше всего держаться подальше. Но вместе с тем ему не хотелось повторения той ошибки, которую он совершил недавно, так глупо попав впросак с Кронигом. Он вовсе не хотел наживать себе врагов там, где следовало бы приобретать друзей.
– Да у меня от этого холода просто зубы свело, будто они посмерзались друг с другом, – сказал он, полагая, что такой ответ несколько смягчит Паркера.
Паркер понимающе кивнул. Это был крупный мужчина, почти такой же высокий, как сам Хейз, рост которого был шесть футов и два дюйма. Но если у Хейза глаза были голубого цвета, а волосы рыжие (за исключением седой пряди над левым виском), то Паркер производил впечатление брюнета – он был черноволосый, кареглазый и с вечной темной щетиной на лице. Честно говоря, несмотря на некоторые общие черты, люди эти абсолютно не походили друг на друга. И самое главное – Хейз только начинал постигать хитрости и тонкости полицейского дела, а Паркер уже прошел на этом пути и огонь, и воду.
– Эй, Крониг, – сказал он, – какого черта ты там копаешься? Ищешь спрятанное сокровище? Неужто нам нечем больше заняться, как ползать здесь раком по этой чертовой траве?
– Заткнись, Паркер, – отозвался Крониг. – Ползать здесь раком приходится пока что мне, а не вам, так что тебе лучше помалкивать. Ты же пока что только и делаешь, что ноешь по поводу погоды.
– А что – разве не стоит собачий холод? – сказал Паркер. – В тебе случайно нет эскимосской крови? – Он промолчал, исчерпав набор острот. – А эскимосы одалживают своих жен, ты слышал об этом?
– Да, слышал, – сказал Крониг. – Давай еще вот здесь попробуем, Хейз. Поди-ка сюда.
Они передвинулись на несколько футов ближе к дому, тщательно освещая фонариком полоску травы.
– Это правда, – сказал Паркер, – и неважно, слышал ты об этом или нет. Когда один эскимос приходит в гости к другому эскимосу, тот одалживает ему свою жену на ночь. Чтобы тот не замерз. – Паркер покачал головой. – А нас еще называют цивилизованными людьми. Вот ты, Крониг, одолжил бы ты мне на ночь свою жену?
– Я не одолжил бы тебе и десятицентовика на чашку кофе, – ответил Крониг. – Посвети-ка сюда, Хейз. Здесь, кажется, что-то есть, – и он остановился.
– Я не спрашиваю у тебя десяти центов, я спросил у тебя насчет жены, – продолжал зубоскалить Паркер, ухмыляясь в темноте. – Видел бы ты, Хейз, жену этого парня. Настоящая кинозвезда. Разве я не прав, а, Крониг?
– Отстань, – сказал Крониг. – Нет, ничего здесь нет, Хейз. Давай пройдем еще немножко дальше.
– А что вы ищете? – спросил Хейз, стараясь, чтобы голос его звучал как можно вежливее.
Крониг остановился и пристально поглядел на Хейза, изо рта у него вырывалось на морозе небольшое облачко пара.
– Следы от ног, оттиски покрышек автомобиля, клочки одежды, горелые спички и любую подобную мелочь, которая могла бы нам дать хоть какой-нибудь след.
– Видите ли, – по-прежнему очень вежливо проговорил Хейз, – я не хотел бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто я умничаю. Я понимаю, что вы отличный специалист в своем деле и наверно мне не следовало бы давать вам советы.
– Да-а? – протянул Крониг с подозрением приглядываясь к нему. – Что-то при нашей прошлой встрече я не заметил, чтобы вы имели склонность воздерживаться от советов, как не заметил я и того, что вы считаете меня крупным спецом. Помнится, вы проявили тогда весьма обширные, хотя и неверные познания в баллистике, кажется так? Речь тогда шла, по-моему, о деле Анни Бун?
– Совершенно верно, – сказал Хейз.
– Ага, а теперь вы вдруг застеснялись, так? Стыдливая мимоза из Восемьдесят седьмого участка.
– Я совсем не хотел ссориться с вами, – сказал Хейз. – А в тот раз я вел себя как круглый идиот.
– Да-а? – удивленно протянул Крониг. Он снова внимательно пригляделся к Хейзу и только после этого спросил: – Так что же вы хотели предложить? Я ведь далеко не Господь всеведущий.
– Я тоже. Но вот я думаю, стал бы похититель ставить свою машину прямо здесь и имело ли ему смысл прямо здесь устраивать засаду? Ведь днем его здесь отовсюду было бы видно. Мы же стоим сейчас у самой дороги, разве не так?
– Да, пожалуй, он ее здесь не ставил бы. А где он мог ее поставить, по-вашему?
– Там немного выше есть такой поворот. Это метрах в пятистах от этих колонн. Там есть такой небольшой съезд на грунтовую дорогу. Стоило бы и там посмотреть.
– Что ж, давайте посмотрим и там, – сказал Крониг.
– Самая настоящая кинозвезда, – твердил Паркер. – Жена у этого парня. Такие буфера, как у нее, только на голубом экране и увидишь. Господи, нормальный человек в них просто утонуть мог бы. Тут можно спрятать и нос, и рот, и всю голову целиком, если только...
– Заткнись же, наконец, Паркер! – сказал Крониг. – И если не возражаешь, то давай вообще прекратим обсуждать достоинства моей жены. Уж если с кем и говорить об этом, то только не с тобой!
– Что это с тобой? – спросил Паркер. – У тебя что – нервы не в порядке?
– Вот именно, и вообще я очень нервный.
– А еще говорят, что эскимосы – примитивный народ, – сказал Паркер. – Подумать только!
Они молча побрели по усыпанной гравием дороге. Холодная ночь казалась вылитой из хрусталя – острая, чистая, хрупкая. Подобно тяжело нагруженным лошадям, они, мерно ступая, двигались к развороту, оставляя в воздухе за собой облачки морозного пара...
– Здесь? – спросил Крониг.
– Да, – сказал Хейз. – Я заметил его, когда мы проезжали на машине к дому.
– Собственно, это не совсем разворот, хотя здесь, по-видимому, и разворачивались, – он покачал головой. – Во всяком случае, при прокладке дороги поворот здесь явно не был предусмотрен. Я так думаю, что кто-нибудь развернулся здесь чисто случайно разок-другой, а потом и стали им пользоваться. Видите, кусты довольно здорово примяты?
– Ага, – сказал Хейз. – Но здесь все-таки можно было поставить машину и ожидать, вы так не думаете?
– Нет, конечно же, они могли так сделать. Давайте-ка посветим и здесь.
Хейз включил фонарик.
– Промерзшее болото, – с отвращением проговорил Паркер. – Похоже на Италию во время войны. Более пятнадцати лет прошло с тех пор, а мне кажется, что я по-прежнему сижу, увязнув по самую задницу в промерзшее болото.
– Есть какие-нибудь отпечатки? – спросил Хейз.
– Если есть что-нибудь такое, что я ненавижу по-настоящему, – сказал Паркер, – так это месить ногами грязь. Целыми днями ты бредешь по этой грязи, а потом тебе предстоит еще и на ночлег в ней укладываться. Целую ночь ворочаешься с боку на бок, а с утра пораньше – опять шагай по грязище. А холод? Стоит только притронуться к стволу своей собственной винтовки и рука сразу прилипает к нему, вот какой холод стоял там.
– Нужно было тебе в таком случае подаваться на флот, – сухо заметил Крониг. – Кажется, здесь, что-то есть, Хейз.
– А что это?
– След от пробуксовавшей покрышки. Кто-то удирал отсюда в страшной спешке.
– Похоже на это, – сказал Хейз, опускаясь на колени рядом с Кронигом. – А это может вам пригодиться?
– След покрыт налетом льда, – задумчиво покачал головой Крониг, как бы рассуждая сам с собой. – Ну что ж, посмотрим, что нам удастся тут сделать.
Он раскрыл свою черную сумку и Хейз направил луч фонаря внутрь, чтобы удобнее было доставать нужные вещи.
– Шеллак, – начал перечислять Крониг, – опрыскиватель, тальк, гипс, вода, резиновая ванночка, ложка, пинцет.
Вот теперь я могу приступить к делу. Но мне предварительно хотелось бы решить один вопрос.
– Какой вопрос? – спросил Хейз.
– Опрыскивать ли шеллаком лед или сначала попытаться избавиться ото льда, правда, так можно испортить отпечаток покрышки?
– Да, это – вопрос, – сказал Хейз.
– Но одного только ты, черт побери, никак не можешь сделать, – сказал Паркер. – Ты не можешь сидеть здесь и ждать, пока этот чертов лед растает. Зима надвигается полным ходом.
– Энди Паркер – великий оптимист, – сказал Крониг. – Слушай, а почему бы тебе не пойти себе прогуляться куда-нибудь подальше?
– Как раз это я и собираюсь сделать, – сказал Паркер. – Отправлюсь-ка я в дом, где можно будет организовать чашечку горячего кофе у кухарки. Знаешь, а буфера у нее ничуть не хуже, чем у твоей жены.
* * *
Человек, присланный телефонной компанией, просверлил еще одну дыру в деревянной обшивке стены, передал дрель Рейнольдсу и вынул из проделанного отверстия стружку. Присев, он наклонил голову к самому полу и заглянул в отверстие, словно кошка, выжидающая появления мыши из норки, а потом снова выпрямился во весь рост.
– О’кей, – изрек он. – Теперь займемся проводом. – И он двинулся через комнату, проходя мимо Кареллы, который в это время сидел на телефоне.
– Вам и волноваться нечего, мистер, – сказал представитель телефонной компании Рейнольдсу. – Ну, сами посудите – как только они узнают, что взяли по ошибке вашего мальчика, им придется просто отпустить его. Что им еще останется делать, так ведь?
– Просто мне кажется, что к этому времени мы уже должны были бы хоть что-нибудь услышать от них, – сказал Рейнольдс.
– Послушайте, только не начинайте зря нервничать, – сказал человек из телефонной компании. – Стоит только разнервничаться и считай, что ты проиграл бой, правильно я говорю?
Тем временем Кареллу одолевали другие заботы.
– Ну, какая там, к черту, может быть задержка? Собираетесь вы соединить меня наконец с транспортным отделом или нет? – Он молча выслушал ответ. – В таком случае выплавь свинец из этой своей задницы и пошевеливайся. Здесь речь идет о похищении ребенка!
– А у вас, мистер Кассиди, есть дети? – спросил Рейнольдс человека из телефонной компании.
– Целых четверо, – сказал Кассиди. – По парочке каждого пола. Ничего себе семейка, правда?
– Это очень хорошо.
– Я тут подумываю, может завести бы еще одного, здорово, правда? Пятерка – хорошая цифра. Сказал как-то об этом жене. – Он помолчал. – Она ответила, что четверка – тоже хорошая цифра. – Он взял свернутый кольцом кабель и начал раскладывать его вдоль комнаты. – В наше время с женщинами всегда так. Знаете о чем я хочу сказать?
– О чем?
– В Китае женщины рожают своих детей прямо на рисовых полях, здорово, правда? Они бросают в сторонку свой плуг, рожают себе без всякой помощи детей, а потом встают себе с земли, отряхиваются, и как ни в чем не бывало снова пашут себе на здоровье свой рис или что там они с этим рисом делают. Здорово, правда?
– Ну, так сразу трудно сказать, – отозвался Рейнольдс. – А не знаете, каков у них там уровень смертности?
– Господи, да откуда мне знать, какой там уровень смертности, – сказал Кассиди. Он глубоко задумался. Потом заговорил снова. – Единственное, в чем я уверен, так это в том, что умирают там очень немногие. – Он снова надолго замолк и лишь потом спросил: – Здорово, правда?
– А если они его отпустили, – сказал Рейнольдс, – то неужели никто его так до сих пор и не увидел?
– Мистер, я же сказал вам, что вы не должны волноваться. Вы что – забыли? Вот и перестаньте волноваться. Сейчас с ребенком все идет отлично, слышите? Господи Боже мой, ведь это совсем не тот мальчик. Так что же они, по-вашему, могут сделать с ним, убьют его, что ли?
– Давно пора, – говорил тем временем Карелла в телефонную трубку. – Что у вас вообще там происходит, вы что – в очко режетесь? – Он промолчал, слушая ответ, а потом сказал. – Послушайте, с вами говорит Стив Карелла из Восемьдесят седьмого. Я сейчас нахожусь на Смоук-Райз по делу о похищении ребенка. Мы считали... Что значит – какого похищения? Где вы, наконец, работаете – в управлении полиции или в управлении по уборке мусора? Об этом говорят по всем радиостанциям города!
– Если они просто отпустят его, и он окажется на улице, – размышлял вслух мистер Рейнольдс, – он даже не будет знать, куда ему идти. Это совсем не такой ребенок, который сам сможет найти дорогу домой.
– Мистер Рейнольдс, уверяю вас, любой ребенок всегда находит дорогу куда угодно, здорово, правда?
– Во всяком случае, – говорил Карелла, – мы решили проверить список угнанных автомашин, поскольку могло оказаться, что в похищении использовалась машина... – Он остановился. – Что? Послушайте, мистер, назовите-ка свое имя!.. Детектив Планье? О’кей. Детектив Планье, я уже давно забыл все эти бородатые шуточки о похищениях, и в данный момент они не кажутся мне забавными. Вы, небось, если увидите покойника в гробу, не можете удержаться, чтобы не отмочить какую-нибудь шутку про ящики, так что ли? Похищен восьмилетний ребенок, и нам нужен сейчас же список угнанных машин. Если вы попробуете задержать его... Что?.. Нет, за последнюю неделю или десять дней... Что? И твоей мамочке тоже, – сказал Карелла. – Адрес звучит просто – Дуглас Кинг, Смоук-Райз. И все. Всего доброго детектив Планье. – Он повесил трубку и обернулся к Кассиди. – Шутник еще нашелся, – сказал он. – Я помешал им резаться в карты.
– У них там есть какие-нибудь новости, детектив Карелла? – спросил Рейнольдс.
– Да я ведь разговаривал всего лишь с отделом, ведающим похищениями автомобилей, – ответил Карелла.
– Ох!
– Вы видите – он все равно волнуется, – сказал Кассиди. – Я ему уже целый час твержу, что тут не о чем волноваться. Честно говоря, даже эта установка дополнительного аппарата – только пустая трата времени. Мальчишка благополучно вернется домой, вот увидите, мы тут и оглянуться не успеем, здорово, правда?
– Вы тоже так считаете? – спросил Кареллу Рейнольдс.
– Видите ли, – начал было Карелла, но в этот момент раздался звонок в дверь. Он тут же встал и пошел отворить дверь. В комнату вошел Паркер, хлопая себя для разогрева руками по бокам.
– У-у-ух! – сказал он. – Настоящий Северный полюс!
– Холодно на улице?
– У-ух! – снова сказал Паркер. – А как дела тут у вас? Здорово сидеть вот так в тепле, правда, Стиви? Тебе бы побыть там снаружи с этим сумасшедшим технарем.
– А чем там занят Крониг?
– Он старается вовсю над гипсовой отливкой со следа покрышки. А после этого он наверное решит посыпать порошком всю эту проклятую дорожку и будет искать там отпечатки пальцев. Черт бы побрал всех этих взбесившихся ученых. Мальчик-то все равно сейчас уже наверняка убит. – Карелла резко толкнул его в бок. – Чего это ты? – не понял Паркер.
Карелла украдкой глянул на Рейнольдса, который скорее всего просто не расслышал слов Паркера.
– Лейтенант все еще не появлялся и не давал о себе вестей? – спросил Карелла.
– Нет, не видел я его. Он наверняка лежит сейчас в своей тепленькой постельке, пристроившись к жене под бочок. – Некоторое время Паркер присматривался к действиям Кассиди, который разматывал разноцветные провода в другом конце комнаты. – А какого черта этот здесь делает?
– Прокладывает воздушку, для прямой связи с правлением телефонной компании.
– А это что еще такое? – спросил Паркер, указывая на еще один телефонный аппарат.
– Ты и сам, черт побери, прекрасно знаешь, что это. Это – параллельный аппарат.
– Все это одна сплошная липа, – сказал Паркер. – Параллельные телефоны, прямая линия – все это для пускания пыли в глаза. В жизни не видел такой суматохи. Не удивлюсь, если сюда прикатит сам шеф детективной службы города.
– Я так думаю, что лейтенант уже наверняка с ним связался по телефону, – сказал Карелла.