«ДОРОГА» (СБОРНИК РАССКАЗОВ)

Признание



В штате Невада есть женщина, которой я однажды на протяжении нескольких часов лгал упорно, последовательно и нагло. Я не винюсь перед ней — упаси бог! Но объяснить ей кое-что мне бы хотелось. К сожалению, я не знаю ни имени ее, ни тем более теперешнего адреса. Может, ей случайно попадутся эти строки, и она не откажется черкнуть мне несколько слов.

Это было в городе Рено, штат Невада, летом тысяча восемьсот девяносто второго года. Время стояло ярмарочное, и пропасть жулья и всякого продувного народа наводнила город, не говоря уж о бродягах, налетевших голодной саранчой. Собственно, голодные бродяги и делали город «голодным». Они так настойчиво толкались в двери с черного хода, что двери притаились и молчали.

«В таком городе не больно разживешься», — говорили бродяги. Мне, во всяком случае, то и дело приходилось «забывать про обед», хоть я мог с кем угодно потягаться, когда надо было «перехватить взаймы», «пострелять», забрести «на дымок», «напроситься в гости» или подцепить на улице «легкую монету». И так не повезло мне в этом городишке, что в один прекрасный день, увернувшись от проводника, я вторгся очертя голову в неприкосновенный вагон, личную собственность какого-то бродячего миллионера. Поезд как раз тронулся, когда я вскочил на площадку вагона и устремился к его хозяину, преследуемый по пятам проводником, который уже простирал руки, готовясь меня схватить. Гонка была отчаянная: не успел я настичь миллионера, как мой преследователь настиг меня. Тут уж было не до обмена приветствиями. Задыхаясь, я выпалил: «Дайте четвертак — пожрать!» И, клянусь вам, миллионер полез в карман и дал мне… ровным счетом… двадцать пять центов. Мне думается, он был так ошеломлен, что действовал машинально. Я по сю пору простить себе не могу, что не нагрел его на доллар. Уверен, что он дал бы и доллар. Я тут же соскочил на ходу, к великому разочарованию проводника, который всячески норовил залепить мне по физиономии, без особого, впрочем, успеха. Но незавидное, скажу я вам, положение: представьте, что вы висите на поручне вагона и прыгаете с нижней ступеньки, стараясь не разбиться, а в это самое время разъяренный эфиоп, стоя на площадке, тычет вам в лицо сапожищем сорок шестого размера! Но как бы там ни было, а деньгами я разжился!

Музей Анны Франк очень ярко передает тот ужас, который произошел с евреями. Но стыдно, что в нем не упоминаются те голландцы, которые не боялись рисковать собственной жизнью, чтобы спасти людей. Секретарше Отто Франка приходилось каждый день в течение трех лет добывать еду для восьми человек, а также для себя и своего мужа при строжайшем нормировании продуктов. Это было крайне трудно, не говоря уж о том, что опасно, и тем не менее двадцать тысяч голландцев укрывали евреев во время войны. Они достойны глубокого уважения.

Однако вернемся к женщине, которой я так безбожно лгал. В тот день я уже намеревался отбыть из Рено. Дело было под вечер. Я задержался на бегах

В этом музее меня потрясла одна фотография, которую я раньше не видел. На ней немецкий солдат целился в женщину с маленьким ребенком, которого она прижимала к груди, съежившись от страха возле рва с телами убитых. Я долго не мог оторвать от снимка глаз, бесполезно стараясь представить себе, кем надо быть, чтобы делать такое.

— любопытно было поглядеть на тамошних лошадок — и не успел, что называется, «перекусить», вернее, не ел с утра. Аппетит у меня разыгрался, а между тем мне было известно, что в городе организован комитет безопасности и что ему надлежит избавить жителей от голодных бродяг, вроде меня, грешного. Немало бездомных моих собратьев попало уже в руки Закона, и солнечные долины Калифорнии тем неотступнее звали меня перемахнуть через хмурые гребни Сиерры. Но прежде чем отрясти от ног своих пыль города Рено, мне надо было решить две задачи: первая — еще этим вечером забраться на «глухую» площадку в поезде дальнего следования, идущем на запад, и вторая — слегка подкрепиться на дорогу. Ибо, даже если вы молоды, вам не понравится на голодный желудок трястись целую ночь напролет где-нибудь на площадке или крыше вагона, мчащегося во весь опор сквозь бураны и тоннели, мимо устремленных в небо снеговых вершин.

Конечно, это было не лучшее, на что стоило посмотреть перед отъездом в Германию.

Но подкрепиться было не так-то просто. Меня уже «попросили» из десятка домов. По моему адресу то и дело летели нелестные замечания вроде того, что по мне скучает некий уютный уголок за решеткой и что это самое подходящее для меня место. Увы, все эти замечания были недалеки от истины. Потому-то я и собирался этим вечером податься на запад. В городе хозяйничал Закон, он охотился за сирыми и голодными, этими повседневными жильцами его владений за решеткой.

Гамбург

Были дома, где двери захлопывались у меня перед носом, обрывая на полуслове мою учтивую, нарочито смиренную просьбу пожертвовать что-нибудь на пропитание. В одном доме мне и вовсе не открыли. Я стоял на крыльце и стучался, а в окне стояли люди и глазели на незваного гостя. Кто-то поднял на руки упитанного бутуза, чтобы и он через головы взрослых полюбовался на бродягу, которого в этом доме не намерены были покормить.

В Гамбург я ехал через Оснабрюк и Бремен, и прибыл туда рано утром. До этого я практически не был в Гамбурге. Мы вместе с Кацем проезжали его на поезде по пути в Скандинавию, и стояли здесь полчаса, пока к составу прицепляли дополнительные вагоны. Это было поздней ночью, и мне запомнился только темный пустой вокзал. Но теперь, в шесть часов утра, здесь было светло и многолюдно.

Я уже подумывал перенести свои поиски в кварталы бедняков. Бедняк — это последний и верный оплот голодного бродяги. На бедняка всегда можно положиться: он не прогонит голодного от своего порога. Как часто, странствуя по Штатам, я безуспешно стучал в двери роскошных особняков на вершине холма; но не было случая, чтобы где-нибудь в речной низине или на гнилом болоте из лачуги с разбитыми окошками, заткнутыми тряпьем, не показалась изнуренная работой женщина и по-матерински приветливо не предложила мне зайти. О вы, лицемеры, проповедующие милосердие! Ступайте к беднякам и поучитесь у них, ибо только бедняк знает, что такое милосердие. Бедняк дает — или отказывает — не от избытков своих. Какие у него избытки! Он дает — и никогда не отказывает — от бедности своей и часто делится последним. Кость, брошенная псу, не говорит о милосердии. Милосердие — это кость, которую делишь с голодным псом, когда ты так же голоден, как и он.

Я пробился сквозь толпу к информационному окошку и, помня о трудностях, с которыми столкнулся в Амстердаме, радостно выложил кругленькую сумму, чтобы мне нашли жилье. Какова же была моя досада, когда оказалось, что гостиница, в которую направил меня любезный молодой человек, находится прямо напротив вокзала. Я и сам мог бы найти ее ровно за тридцать секунд, сохранив деньги на ночной клуб. Тем не менее отель «Попп» был удобным, имел ресторан и бар, и я не стал расстраиваться. Хотя мог бы: комната была маленькая и темная, с двадцативаттной лампочкой в настольной лампе, без ковра, без телевизора, а кровать по размерам и конструкции смахивала на гладильную доску. С другой стороны, такое название, как «отель Попп», невозможно было забыть, как это часто случалось со мной в чужих городах, из-за чего приходилось колесить на такси, пока я не узнавал свой отель «в лицо».

Особенно запомнился мне разговор в одном доме, где меня в этот вечер выставили за порог. Окна столовой выходили на террасу, и я увидел человека, который, сидя за столом, уписывал пудинг — большущий мясной пудинг. Я стоял у двери, и, разговаривая со мной, он ни на минуту не отрывался от еды. Это был преуспевающий делец, с вершин успеха презрительно взиравший на тех, кому не повезло в жизни.

Он грубо оборвал мою просьбу дать мне поесть, прорычав сквозь зубы:

Перед ужином я вышел прогуляться. В переулках вокруг вокзала паслись несколько самых страхолюдных проституток из всех, что мне доводилось видеть, — женщины лет пятидесяти в мини-юбках и черных ажурных чулках, с кое-как намазанной помадой и сиськами, висящими до колен. Невозможно было понять, где они берут клиентов. Одна их них одарила меня взглядом типа «Привет, дорогуша!» — и я чуть не попал под автобус, попятившись от нее на дорогу. Но через пару кварталов картина стала меняться в лучшую сторону. Я забыл в отеле план города, так что не имел понятия, куда иду. Но мне было все равно: стоял теплый весенний вечер, город уютным пледом окутывали сумерки, и люди беззаботно гуляли по улицам, не спеша рассматривая товары в витринах. Мне было приятно оказаться среди них.

— Работать, небось, не хочешь?

Я представлял себе Гамбург более мрачным — что-то вроде германского Ливерпуля, полного полуразрушенных эстакад и пустырей. В этом городе уровень безработицы превышает 12 процентов (самый высокий показатель в Германии), так что я ожидал худшего, однако не увидел в Гамбурге ни бедности, ни толп недовольных — по крайней мере, на первый взгляд. Магазины вдоль главной улицы были завалены великолепными товарами — намного лучшими, чем на Оксфорд-стрит, а прилегающие улочки сверкали огнями бистро и ресторанов, за стеклами которых я видел людей, ужинавших элегантно и со вкусом.

Странный ответ! Ведь я и не заикнулся о работе. Речь шла о еде. Я и в самом деле не намерен был работать: я собирался этой же ночью поймать поезд, идущий на запад.

— Дай тебе работу, ты наверняка откажешься, — язвительно продолжал он.

Я прошелся по большой ратушной площади, завернул за угол и увидел Иннер Алстер — меньшее из двух озер, вокруг которых расположился Гамбург. По картам я знал, что они здесь есть, но никак не мог ожидать, что это насколько прекрасно. Иннер Алстер — достаточно большой прямоугольный водоем посреди города, наполненный тишиной и темнотой. Я долго сидел на скамье, любуясь отражениями огней, мерцающими на поверхности озера и прислушиваясь к плеску воды, а потом дошел до моста через канал, где встречаются оба озера. Аутер Алстер, едва видимый в темноте, показался мне даже более красивым, но я отложил его посещение на следующий день.

Я взглянул на его робкую жену и понял, что только присутствие этого цербера мешает мне получить свою долю угощения. А между тем цербер продолжал уплетать пудинг. Обстоятельства требовали уступок, и я скрепя сердце сделал вид, будто согласен с его моралью о необходимости работать.

К тому времени я здорово проголодался, и направился к приветливым огням отеля «Попп». Там я сытно и на редкость вкусно поужинал, набивая живот булочками и салатами, мясом и картошкой, заливая все это хорошим немецким пивом. Наконец, уже заполночь, с трудом выбрался из-за стола — к радости шести турецких официантов, которые уже несколько часов терпеливо дожидались, пока я уйду. Спустившись в крошечном, неторопливом лифте на четвертый этаж, я провел не менее получаса, пытаясь попасть ключом в замочную скважину, а когда ввалился в номер, то сразу завалился на кровать, немедленно погрузившись в глубокий и, должен признаться, далеко не бесшумный сон.

— Разумеется, я хочу работать, — солгал я.

Я проснулся в полосе солнечного света, слишком горячего и яркого, чтобы продолжать спать. Пришлось доплестись до окна, за которым обнаружилось такое роскошное утро, что его нельзя было потерять. Меня трясло с похмелья, но после двух чашек крепкого кофе, горсти аспирина, пары сигарет и приступа кашля, от которого я чуть не помер, самочувствие стало терпимым. Терпимым настолько, чтобы предпринять небольшую прогулку в порт, где были только краны, доки и широкое устье Эльбы. Я вспомнил некстати слова Конрада Аденауэра: «Когда вы доберетесь до Эльбы, то почувствуете запах Пруссии». Я же чувствовал только запах дохлой рыбы. По крайней мере, мне так показалось. Вполне возможно, это и был запах Пруссии.

— Враки! — презрительно фыркнул он.

— А вы испытайте меня, — настаивал я с задором.

Вот что интересно заметить: в 30-х годах здесь, в доках Гамбурга, трудилось 100 тысяч человек. Теперь их число составляет едва ли больше одной тысячи, хотя по количеству приходящих туда судов это второй порт в Европе (после Роттердама), с объемом торгового оборота примерно как у всей Австрии. Не запоздай я на пару недель, то мог бы наблюдать интересное зрелище — как грузовые суда выгружают зерно из кормовых трюмов, чтобы тут же пересыпать его в носовые трюмы. В чем смысл этого бессмысленного действия? Дело в том, что Европейский Союз, с его потрясающей способностью все просрать, долгое время выплачивал субсидии грузоотправителям за зерно, которое производилось в одной части Общего рынка, экспортировалось в другую, а потом реэкспортировалось за пределы ЕС. Перевозчики быстро сообразили, что если, доставляя партию груза, скажем, из Франции в Россию, они сделают короткую остановку в Гамбурге, то составят целое состояние на одних субсидиях. Эта маленькая хитрость обогатила перевозчиков ЕС на 42 миллиона фунта стерлингов, прежде чем чиновники поняли, что могли бы потратить деньги с гораздо большим успехом, — скажем, положить их в свои карманы, — и положили конец этой практике.

— Ладно, — сказал он. — Приходи завтра туда-то и туда-то (я забыл куда), ну, где погорелый дом. Я поставлю тебя разбирать кирпич.

— Слушаюсь! Приду непременно.

Я прошел вверх по Reeperbahn, этой знаменитой гамбургской обители греха, тянущейся на целую милю. Но, к моему удивлению, выглядела она до тоскливости пристойной. Конечно, злачные места средь бела дня всегда выглядят безобидно. Даже Лас-Вегас, когда сидишь где-нибудь средь бела дня за чашкой кофе и с пирожком, кажется трогательно мирным. Вспышки ночных реклам при свете солнца выцветают, делаются тусклыми и плоскими, как декорации фильма. Но даже с такой поправкой Reeperbahn выглядел скучным, особенно после Амстердама. В моем представлении эта узкая пешеходная улица должна была быть с обеих сторон усыпана барами, секс-шопами, пип-шоу, стрип-клубами и прочими вещами, которые нужны сошедшему на землю моряку. Но это была почти обычная городская магистраль, забитая городским транспортом, шумная и торопливая. Здесь иногда попадались притоны, но в основном были нормальные человеческие заведения — рестораны, кофейни, сувенирные лавки, магазины, и даже один мебельный салон, а также театр, показывающий неизбежных «Кошек». На то, что вы в районе сомнительной репутации, указывали лишь чуточку напряженные лица прохожих, какие бывают у посетителей ярмарки, славящейся воровством.

Он что-то хрюкнул и опять уткнулся в тарелку. Я не уходил. Прошла минута, другая, и он воззрился на меня: какого, дескать, черта тебе еще надо?

По-настоящему злачные заведения находились на боковых улицах, на одну из которых я повернул. И представьте, дошел до дома, где когда-то играли Битлы. Большинство других заведений вдоль улицы были отданы живым секс-шоу, причем фотографии дам в витринах были неразумно неприкрашены. Согласно моему скромному опыту в таких местах всегда выставляются снимки знаменитых красавиц: даже самый неопытный моряк сразу поймет, что внутри он найдет не то, но его воображение будет взбудоражено. На этих же фотографиях были женщины пугающе зрелых лет — с темно-бордовыми волосами и бедрами, напоминающими вылезшую из кастрюли квашню. Эти дамы наверняка были не первой молодости даже тогда, когда здесь играли юные Битлы.

— Ну! — властно гаркнул он.

Секс-шопы тоже не шли ни в какое сравнение с Амстердамом, хотя в них выставлялись симпатичные надувные куклы, которых я не видел нигде, кроме как в номерах Бенни Хилла. Меня особенно заинтересовала надувная особа по имени Афродита, которая продавалась за 129 марок. Фотография на коробке изображала восхитительную брюнетку в прозрачном неглиже.

— Я… А вы не покормите меня? — спросил я как можно деликатнее.

Большими буквами на коробке перечислялись качества Афродиты: «РАЗМЕР В ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РОСТ! КОЖА МЯГКАЯ, КАК НАСТОЯЩАЯ! ГОСТЕПРИИМНЫЙ АНУС (не понял?)! ДВИЖУЩИЕСЯ ГЛАЗА (уф-ф)! И СОБЛАЗИТЕЛЬНОЕ ВЛАГАЛИЩЕ, КОТОРОЕ ВИБРИРУЕТ ПО ВАШЕМУ ЖЕЛАНИЮ!»

— Так я и знал, что ты не хочешь работать! — заорал он.

Положим, он был прав, но ведь это значит заниматься чтением мыслей; с точки зрения логики, его рассуждения никуда не годились. Однако нищему у порога приличествует смирение, и я принял его логику, как раньше его мораль.

Да, подумал я, может, она еще и готовить умеет?

— Видите ли, — продолжал я так же деликатно. — Я уже сейчас голоден. Что же будет со мной завтра! А ведь мне предстоит таскать кирпич, легко ли целый день работать на голодный желудок? Покормите меня сегодня, и завтра мне будет как раз в пору возиться с вашим кирпичом.

Не переставая жевать, он как будто задумался над моими словами. Я видел, что робкая жена готова за меня заступиться, но она так и не собралась с духом.

Была там еще одна красотка по имени Китайская кукла-любовница № 980. «Для длительных отношений», — обещала реклама, а затем большими буквами добавляла: «СВЕРХПРОЧНАЯ ВИНИЛОВАЯ РЕЗИНА». Лучшая гарантия для длительного романа, не так ли? Кроме того, у нее имелись сжимающиеся влагалище и анус, а еще сиськи, которые становятся горячими. И наконец, сообщалось: «Пахнет как настоящая женщина».

— Вот что я сделаю, — сказал он, дожевав один кусок и принимаясь за другой. — Выходи утром на работу, а в полдень, так и быть, дам тебе немного вперед, чтобы ты мог пообедать. Тогда будет ясно, хочешь ты работать или нет.

Вся эта реклама давалась на разных языках. Интересно отметить, что немецкие версии звучали грубо и развратно, а те же слова по-испански звучали изысканно и романтично.

— А пока что… — начал я, но он не дал мне договорить.

Я был поражен. Кто покупает такие вещи? Ясно, что производители не изобретали бы сжимающийся анус или становящиеся горячими сиськи, если бы на них не было спроса. Но кто же их покупает? И как они решаются на такую покупку? Может быть, говорят человеку за прилавком, что это для друга? Представьте себе, что вы везете ее домой на трамвае и все время волнуетесь, что сумка вдруг порвется и кукла вывалится, или сама надуется, или, что еще хуже, случится автокатастрофа и вы погибнете, а потом всю следующую неделю газеты будут полны заголовками: «ПОЛИЦИЯ УСТАНАВЛИВАЕТ ЛИЧНОСТЬ МУЖЧИНЫ С РЕЗИНОВОЙ КУКЛОЙ» — над вашей улыбчивой физиономией со школьной фотографии… Я бы ЭТОГО не пережил.

— Нет, голубчик, — сказал он. — Я вашего брата знаю. Вас накорми, а потом ищи ветра в поле. Посмотри на меня: я никому ни гроша не должен. Я в жизни ни у кого крошки хлеба не попросил и счел бы это за унижение. Я всегда жил на свои заработки. А твоя беда в том, что ты ведешь беспутную жизнь и бежишь от работы. Сразу видно, стоит на тебя посмотреть! Я всегда жил честным трудом. Я одному себе обязан тем, что вышел в люди. И ты можешь добиться того же, возьмись только за ум и стань честным тружеником.

— Таким, как вы? — спросил я.

Или представьте себе, что к вам неожиданно пришли гости — как раз в тот момент, когда ты собирался открыть шампанское и провести романтический вечер с виниловой подругой, которую теперь приходится срочно засовывать в шкаф, а потом весь вечер волноваться, не забыл ли на кровати коробку или какие-нибудь другие улики («Кстати, для кого ты поставил второй прибор, Билл?»).

Увы, заскорузлая душа этого человека, болтавшего о труде, была недоступна юмору.

Возможно, это я такой застенчивый. Возможно, другие люди ничуть не смущаются своих ненормальных наклонностей. Может быть, они свободно обсуждают это со своими друзьями — сидят в баре и как бы между прочим спрашивают: «Я говорил вам, что купил модель „Арабские ночи — 280“? Глаза не двигаются, но анус хорошо сжимается». Может быть, они даже предлагают их друзьям. «Хельмут, познакомься с моей новой подругой № 440. Обрати внимание на ее сиськи. Они становятся горячими».

— Да, — буркнул он, — таким, как я.

Прокручивая в голове эти увлекательные варианты, я повернул обратно в центр города. Приближался полдень, и люди выходили посидеть на залитых солнцем улицах — они обедали или ели мороженое. Почти все выглядели здоровыми и преуспевающими. Я помню, двадцать лет назад немецкие города были заполнены людьми, выглядевшими в точности так, как должны выглядеть немцы — толстыми и самодовольными. Они набивали свои утробы сосисками с картошкой и в любое время дня пили из литровых кружек золотистое пиво. Теперь же я увидел жителей Гамбурга, которые деликатно клевали салаты и рыбу, выглядели спортивными и загорелыми, но что интереснее всего — дружелюбными и довольными жизнью. Возможно, это относится только к Гамбургу. В конце концов, он ближе к Дании и Швеции, и даже к Англии, чем к Мюнхену. Возможно, он просто не типичен для Германии.

— И вы это каждому посоветуете?

— Да, каждому, — сказал он убежденно.

Все маленькие сомнения насчет того, разумно ли позволять немцам становиться хозяевами Европы, испарялись на гамбургском солнце. Во всяком случае, такую открытую и безмятежную атмосферу я никогда раньше не связывал с Германией. В нынешних немцах не было никакого намека на высокомерие — просто спокойная уверенность, которая была вполне оправданна окружающим их материальным благополучием.

— Но если все станут такими, как вы, кто будет таскать для вас кирпич, позвольте вас спросить?

Не думаю, что смогу когда-нибудь полностью простить немцам их прошлое и не думать, к примеру, не довелось ли в молодости этому любезному старому официанту, который подает мне кофе, закалывать штыком младенцев или загонять евреев в газовую камеру. Некоторые вещи никогда нельзя простить. Но, глядя на сегодняшнюю Германию, невозможно поверить, что такое может повториться.

Клянусь, в глазах его жены мелькнуло некое подобие улыбки. Что касается его самого, то он был взбешен — то ли пугающей перспективой жить в новом, преображенном обществе, где некому будет таскать для него кирпич, то ли моей наглостью, — затрудняюсь сказать.

Одно не изменилось в Германии: женщины по-прежнему не бреют подмышки. Это меня всегда озадачивало. Они выглядят очень хорошо, но, когда поднимают руки, там свисают черные заросли. Некоторые люди считают, что это естественно, но репа, например, тоже вещь естественная, однако никто не повесит ее себе под мышку. И все же, если эта проблема — самая плохая немецкая черта в последние годы XX века, то лично я позволил бы им вести нас в новое тысячелетие. Тем более что выбора у нас ни хрена нет.

— Довольно! — взревел он. — Я не намерен больше с тобой разговаривать! Вон отсюда, щенок неблагодарный!

Стройные, подтянутые тела вокруг начали меня угнетать, когда я однажды взглянул на свое отражение в витрине магазина и понял, что растолстел. Для меня, первые двадцать пять лет жизни выглядевшего так, словно мать родила меня от кузнечика, отражение толстяка, которого я однажды случайно увидел в витрине, стало шоком. До сих пор, входя в лифт с зеркалом, мне каждый раз приходится сдерживаться, чтобы не поздороваться с мучительно знакомым толстяком. И каждый раз не сразу удается сообразить, что это я сам. Однажды я пробовал сесть на диету и в первую же неделю сбросил четыре фунта. Я был в восторге, пока до меня не дошло, что при таких темпах через год совсем исчезну. Поэтому на следующую неделю я снова набрал свой вес на специальной диете из пиццы и мороженого, и стал утешать себя мыслью, что, если случится всемирный голод, я уцелею благодаря накопленному жиру и, возможно, буду играть в теннис, когда остальные будут лежать в лежку.

Я переступил с ноги на ногу в знак того, что не стану утруждать его своим присутствием, и только спросил:

— Значит, вы меня не покормите?

Копенгаген

Он вскочил. Это был человек внушительных размеров. Я же чувствовал себя чужаком на чужой стороне, и за мной охотился Закон. Надо было убираться подобру-поздорову. «Но почему же неблагодарный? — спрашивал я себя, с треском захлопывая калитку. — За какие милости должен я его благодарить?» Я оглянулся. Его фигура все еще маячила в окне. Он опять набросился на пудинг.

В Копенгаген я отправился поездом. По Дании мне нравится путешествовать железными дорогами, потому что приходится постоянно пересаживаться на паром. Это занимает много времени, но зато гораздо интереснее. Не представляю себе человека, которому не захочется поплыть на борту огромного белого теплохода. Я вырос в тысяче миль от ближайшего океана, так что меня любой морской вояж, каким бы кратким он ни был, волнует и доставляет удовольствие. Вместе с тем я заметил, что, когда мы прибыли в Путтгарден и наш поезд был погружен на паром «Карл Карстенс», даже датчане и немцы, для которых море и корабли — обычное дело, смотрели из окон с интересом и как будто чего-то ждали.

Но тут мужество оставило меня. Я проходил мимо десятка дверей, не решаясь постучать. Все дома были на одно лицо, и ни один не внушал доверия. Только пройдя несколько кварталов, я приободрился и взял себя в руки. Попрошайничество было для меня своего рода азартом: если мне не нравилась моя игра, я всегда мог стасовать карты и пересдать. Я решил сделать новую попытку — постучаться в первый попавшийся дом. Сумерки спускались на землю, когда, обойдя вокруг дома, я остановился у черного хода.

Кстати, небольшой совет, если вам когда-нибудь придется путешествовать по Дании и пересаживаться на паром. Не сходите с поезда первыми, потому что остальные пассажиры пойдут за вами, считая, что вы знаете дорогу в самую главную часть теплохода. Я сам входил в группу из 300 человек, следовавшей за человеком в серой фетровой шляпе, который вел всю толпу два километра вокруг грузовой палубы, таскал вверх и вниз по длинным коридорам железнодорожных вагонов и огромным открытым железнодорожным платформам, бросая на нас раздраженные взгляды, словно хотел, чтобы мы ушли. Но мы приклеились к нашей единственной надежде словно клеем, и действительно, в конце концов он нашел красную кнопку, которая открывала потайной люк к лестнице, ведущей в буфет.

Можно было определить национальность людей по тому, что они ели и пили. Немцы взяли полные тарелки мяса с картошкой, датчане — пиво «Карлсберг» и пирожные с кремом, шведы — бутерброды с маленькими мертвыми рыбками. Очередь была слишком длинной, поэтому я вышел на верхнюю палубу и стоял там на ветру и на солнце, пока корабль не отчалил от берега со звуком, напоминавшим первый оборот винта стиральной машины, направился по волнам с белыми барашками в двенадцатимильное плавание между Северной Германией и датским островом Лолланд. Нас тут было примерно восемь мужиков, и все стояли на легком бризе, притворяясь, что не холодно. Медленно Путтгарден остался позади в пенном море, а вскоре на горизонте появился Лолланд и начал плавно двигаться нам навстречу, как лежащее на воде огромное морское чудовище.

На мой робкий стук вышла женщина средних лет, и при первом же взгляде на ее милое, приветливое лицо меня словно осенило: я уже знал наперед, что я ей расскажу. Ибо, да будет это известно, успех бродяги зависит от его способности выдумать хорошую «историю». Попрошайка должен прежде всего «прикинуть на глазок», что представляет собой его жертва, и сообразно с этим сочинить «историю» применительно к нраву и темпераменту слушателя. Главная трудность здесь в том, что, еще не раскусив свою жертву, он уже должен приступить к рассказу. Ни минуты не дается ему на размышление. Мигом изволь разгадать стоящего перед тобой человека и придумать нечто такое, что брало бы за сердце. Бродяга должен быть артистом. Он импровизирует по наитию и тему черпает не в преизбытке своего воображения,

На мой взгляд, ничто не может сравниться с морским путешествием, но в наше время для него остается все меньше возможностей. Строятся огромные мосты или туннели между всеми главными островами Дании, между Копенгагеном и Швецией и даже через полоску воды между Путтгарденом и Рёдбихавном, так что люди смогут проезжать ее за десять минут, почти не заметив, что переехали из одной страны в другую. Это новое европейское стремление стирать границы между государствами кажется мне неправильным.

— тему подсказывает ему лицо человека, вышедшего на его стук, будь то лицо мужчины, женщины или ребенка, иудея или язычника, человека белой или цветной расы, зараженного расовыми предрассудками или свободного от них, доброе или злое, приветливое или отталкивающее, говорящее о щедрости или о скупости, о широте мировоззрения или мещанской ограниченности. Мне не раз приходило в голову, что своим писательским успехом я в значительной мере обязан этой учебе на дороге. Чтобы добыть дневное пропитание, мне вечно приходилось что-то выдумывать, памятуя, что рассказ мой должен дышать правдой. Та искренность и убедительность, в которых, по мнению знатоков, и заключается искусство короткого рассказа, рождены на черной лестнице жестокой необходимостью. Я убежден, что писателем-реалистом сделала меня школа бродяжничества. Реалистическое искусство — это единственный товар, за который вам на черной лестнице дадут кусок хлеба.

В Рёдбихавне мы пересели на поезд и проехали оставшийся путь до Копенгагена без прежнего воодушевления. Дания оказалась намного чище и малолюднее, чем страна, которую мы покинули. Там нет заводов, как в Германии, никаких скоплений брошенных тракторов и ржавеющей сельскохозяйственной техники, как в Бельгии и Голландии. Большие трехлопастные ветряки, вырабатывающие электричество, были разбросаны вокруг низких холмов и стояли в воде мелких прибрежных заливов. Жаль, что датчане не смогли сделать их более привлекательными — например, как ветряные мельницы в Нидерландах.

Всякое искусство в конечном счете — изощренное надувательство, и только известная ловкость помогает рассказчику сводить концы с концами. Помню, как мне пришлось изворачиваться и лгать в полицейском участке города Виннипега, в провинции Манитоба. Я направлялся на запад по Канадско-Тихоокеанской дороге. Разумеется, полисмены пожелали услышать мою биографию, и я стал врать напропалую. Это были сухопутные крысы, не нюхавшие моря, а в таких случаях нет ничего лучше, нежели морской рассказ. Тут уж ври, что бог на душу положит, никто не придерется. И я рассказал им чувствительную историю о том, как мне пришлось служить на судне «Гленмор» (в Сан-Францисском заливе я видел судно с таким названием).

Мне кажется странным и грустным, что человечество веками и без особых усилий создавало маленькие горбатые мостики и каменные фермы, церкви, ветряные мельницы, извилистые дороги и живые изгороди, которые естественно вписывались в пейзаж, а теперь не способно построить ничего, что не выглядело бы на ландшафте как плевок в душу природы. В наши дни все слишком утилитарно, выглядит дешевым и временным. Но мы думаем, что строим цивилизацию.

Я отрекомендовался англичанином и сказал, что служил на корабле юнгой. Мне возразили, что говорю я отнюдь не как англичанин. Надо было как-то выкрутиться, и я сказал, что родился и вырос в Соединенных Штатах, но после смерти родителей был отослан к дедушке и бабушке в Англию. Они-то и отдали меня в учение на «Гленмор». И — да простит мне капитан «Гленмора»

Когда поезд прибыл на центральный вокзал Копенгагена, было чуть позже пяти, но турагентство уже закрылось. Зато возле него стояла доска с названиями трех десятков отелей, напротив которых маленькие красные лампочки указывали на наличие свободных мест. Приблизительно две трети из них горели, но не было карты, на которой указывалось бы местонахождение отелей. Сначала я хотел переписать некоторые названия и адреса, но без плана они были бесполезны.

— досталось же ему в тот вечер в виннипегском полицейском участке: это был злодей, изверг, мучитель, наделенный изуверской изобретательностью. Вот почему в Монреале я дезертировал с корабля.

Оказавшись в тупике, я беспомощно огляделся и увидел пожилую нищенку, которая, ухватив меня за плечо, принялась жизнерадостно что-то объяснять. Всякого рода нищие, бомжи, пьяницы и прочие забулдыги обладают сверхъестественным чутьем на мое появление в любом городе. Можно подумать, что какая-то секретная служба оповещает их в срочном порядке. Мы вместе с нищенкой прошли через вокзал. Я обшаривал взглядом стены в поисках карты города, а она, вцепившись в мою руку, продолжала что-то лепетать — бред сумасшедшего! Представляю, какое странное зрелище мы собой представляли. Какой-то бизнесмен уставился на нас поверх газеты. «Свидание с незнакомкой», — интимно объяснил я ему, но он продолжал смотреть нам вслед с совершенно обалделым видом.

Но если дедушка и бабушка у меня живут в Англии, почему же я оказался здесь, в самом сердце Канады, и держу путь на запад? Не долго думая, я вывел на сцену замужнюю сестру, проживающую в Калифорнии: сестра хочет взять меня к себе. И я вдался в подробное описание этой превосходной, добрейшей женщины. Однако жестокосердые полисмены этим не удовлетворились. Допустим, что я в Англии нанялся на пароход. В каких же морях побывал «Гленмор» и какую он нес службу за истекшие два года? Делать нечего, я отправился с этими сухопутными крысами в дальнее плавание. Вместе со мной их трепало бурями и обдавало пеной разбушевавшихся стихий, вместе со мной они выдержали тайфун у японских берегов. Вместе со мной грузили и разгружали товары во всех портах Семи Морей. Я побывал с ними в Индии, в Рангуне и Китае, вместе со мной они пробивались через ледяные поля у мыса Горн, после чего мы наконец благополучно ошвартовались у Монреаля.

Не найдя плана города, я позволил даме сопроводить меня к центральному входу, где дал ей несколько монет разных стран, чтобы как-нибудь от нее избавиться. Она взяла их и ушла, не оглянувшись. Я смотрел, как она удаляется, и думал: почему сумасшедшие так любят автостанции и вокзалы? Они ходят сюда, как на работу («Милый, я ушла на вокзал порыться в мусорных баках и поболтать с незнакомыми людьми. Увидимся в пять часов!»).

Тут они предложили мне подождать, и один из полисменов нырнул в темноту ночи, оставив меня греться у огня и безуспешно гадать, какую еще ловушку мне готовят.

Я обошел полдюжины гостиниц в районе вокзала, но свободных мест нигде не было.

Сердце у меня екнуло, когда я увидел его на пороге, за плечом вернувшегося полисмена. Нет, не цыганская любовь к побрякушкам продела в эти уши серьги из тончайшей золотой проволоки; не ветры прерий дубили эту кожу, превратив ее в измятый пергамент; не снежные заносы и горные кручи выработали эту характерную с развальцем походку. И разве не солнце Южных морей выбелило эти устремленные на меня глаза? Передо мной — увы! — повелительно встала тема, на которую мне предстояло импровизировать под бдительным оком пяти полисменов, — мне, никогда не бывшему в Китае, не огибавшему мыса Горн, не видевшему ни Индии, ни Рангуна.

— Может, у вас что-нибудь происходит? — спросил я в одном отеле. — Какой-нибудь съезд или национальный праздник?

Отчаяние овладело мной. На лице этого закаленного бурями сына морей с золотыми серьгами в ушах я читал свой приговор. Кто он и что собой представляет? Я должен был разгадать его еще до того, как он разгадает меня. Мне надо было взять твердый курс, прежде чем стервецы-полисмены возьмут курс на то, чтобы переправить меня в тюремную камеру, в полицейский суд, в энное число тюремных камер. Если он первым начнет задавать вопросы, прежде чем я узнаю, что он знает, мне крышка.

— Нет, здесь всегда так, — заверили меня.

Но выдал ли я свою растерянность виннипегским блюстителям порядка, сверлившим меня рысьими глазками? Как бы не так! Я встретил моряка восторженно, сияя от радости, с видом величайшего облегчения, какое испытывает тонущий, когда последним, судорожным усилием хватается за спасательный круг. Вот кто поймет меня и подтвердит мой правдивый рассказ этим ищейкам, не способным ничего понять, — таков был смысл того, что я всячески старался изобразить. Я буквально вцепился в моряка и забросал его вопросами: кто он, откуда? Я как бы ручался этим судьям за честность своего спасителя еще до того, как он меня спасет.

Это раздражает. Неужели на континенте, который процветает за счет торговли и туризма, трудно сделать так, чтобы путешественник, приехав, мог найти номер не таскаясь часами по городу? Это тем более обидно, когда ты готов тратить свои деньги в их отелях и ресторанах, субсидировать их музеи и трамваи, готов платить их грабительские налоги, а взамен хочешь единственного — места, где можно было бы обняться с подушкой.

Это был добродушный человек, его ничего не стоило обвести вокруг пальца. Наконец полисменам надоел учиненный мной допрос, и мне было приказано заткнуться. Я повиновался, а между тем голова моя напряженно работала над сценарием следующего акта. Я знал достаточно, чтобы отважиться на дальнейшее. Это был француз. Он плавал на французских торговых кораблях и только однажды нанялся на английское судно. А главное — вот удача! — он уже двадцать лет не выходил в море.

Как всякая вещь, которую ищешь, отели почти пропали на земле Копенгагена. Я без намека на успех прошел всю старую часть города и собирался вернуться на вокзал, чтобы начать сначала, когда вдруг нашел на берегу моря отель под названием «Софи Амалиенборг».

Полисмен торопил его, предлагая приступить к экзамену.

Он был большим, чистым, современным и пугающе дорогим, но они предложили мне одноместный номер на две ночи. Я без колебания согласился, принял горячий душ, переоделся и отправился гулять по улицам новым человеком.

— Бывал в Рангуне? — осведомился моряк.

Что может быть лучше, не считая пирожного с настоящим шоколадным кремом и неожиданного денежного перевода, чем оказаться в чужом городе в прекрасный весенний вечер? Что может быть приятнее, чем побродить по незнакомым улицам в длинных тенях ленивого заката, останавливаясь поглазеть на витрины магазинов или на какую-нибудь церковь, красивую площадь или набережную, поразмышлять о том, на той или на этой улице находится уютный домашний ресторанчик, о котором не забудешь никогда? Я мог бы провести всю жизнь, гуляя каждый день по новому городу.

Я утвердительно кивнул.

Биргер Алексей

— Мы оставили там нашего третьего помощника. Сильнейший приступ горячки.

Копенгаген не самый красивый город, но очень приятный. Он является домом для полутора миллионов людей — четверти населения Дании, но живет в ритме студенческого городка. Он лишен самомнения, в нем нет памятников имперскому прошлому, и никогда не подумаешь, что эта столица когда-то правила всей Скандинавией. В других городах ставят статуи генералов и монархов, а в Копенгагене вам показывают Русалочку. Без сомнения, это замечательно.

Тайна спятившего компьютера (Тайна спятивших компьютеров)

Если бы он спросил, какой горячки, я сказал бы «септической», а сам, хоть убей, не знал, что это такое. Но он не спросил. Вместо этого он поинтересовался:

Я шел вдоль улицы, состоящей из трех кварталов, с каналом посредине, в котором стояли корабли с высокими мачтами. Застроенная узкими домами XVII-XVIII веков, она казалась невесть как заблудившимся здесь кусочком Амстердама. В свое время этот район действительно был облюбован голландскими моряками, и до недавнего времени оставался местом их веселых пирушек. Даже теперь в нем сохранилась лишь легкая атмосфера былого распутства — салон татуировок и один-два притона, но это уже реликты.

Глава первая

— Ну как там, в Рангуне?

На открытых верандах стояли столики, за которыми светловолосые, хорошо одетые молодые люди пили, ели, наслаждались теплой погодой и выглядели очень счастливыми. Для меня всегда было загадкой: куда в Копенгагене девают стариков? Должно быть, прячут в погреба или отправляют в Аризону.

Арест «крестного отца»

— Недурно. Все время, пока мы там стояли, дождь лил как из ведра.

На краю Европы, где жители имеют весьма странные представления об удовольствиях (в Норвегии бутылка пива на троих считается вечеринкой, а в Швеции национальным видом спорта является самоубийство), легкое отношение к жизни датчан не столько радует, сколько поражает.

— Ну и дела! — сказал отец, вернувшийся из Города, куда ездил по делам. — Степанова арестовали, представляете?

— Отпускали тебя на берег?

Знаете, сколько продолжалась для Дании II мировая война? Она началась и кончилась за один день, даже меньше. Танки Гитлера пересекли границу страны под прикрытием темноты и к рассвету завоевали ее. А к вечеру датчане, пожав плечами, вернулись в свои бары и рестораны.

— Неужели? — изумились мы с мамой. — Как такое может быть? За что?..

— А то как же! Мы, трое юнг, ездили на берег вместе.

Копенгаген также единственный город в Европе, в котором девушки — служащие офисов, в обеденный перерыв выходят позагорать топлесс в городских парках. Я считаю, за одно это он заслуживает звания самого культурного европейского города.

— Говорят, за «наезд», — отец пожал плечами. — Странно это. Мне казалось, у Степанова давно отпала необходимость на кого-либо наезжать…

— Храм помнишь?

Я поужинал в переполненном подвальном ресторанчике, где был единственным, кто не выглядел только что приехавшим из Майами. Так или иначе, персонал относился ко мне как к старому другу, а еда была настолько превосходной, что я без сожаления рассчитался пачкой банкнот толщиной с том Британской энциклопедии — в такую цену обходится здесь любая еда.

— Это который же? — сманеврировал я.

И, открыв дверцы стенного шкафа, он стал убирать туда подвесной лодочный мотор — в Город отец ездит с острова на собственном катерке, и малая городская пристань как раз напротив нашего острова, Соленый Скит, а сам остров расположен на одном из озер, входящих в систему Волго-Балта. И получается, что с одной стороны (с дальней от нашего дома) — широченная гладь озера, только дальний берег еле виден, а с другой стороны остров граничит, через воду, с Городом и подступающим к нему заповедником, которым и заведует отец, Болдин Леонид Семенович, крупнейшим заповедником на весь северо-запад России. Понятно, что отец не последний человек в наших краях. Сами можете представить, что такое полновластный хозяин заповедника, чащобы которого обступают Город практически с трех сторон, охотничьи угодья которого, с их охотничьими «гостевыми комплексами» раньше считались «объектом ЦК», а теперь объектом всероссийского значения являются. Ссориться с главой такого лесного царства — последнее дело, и, конечно, отец вполне спокойно мог бы не снимать мотор с катерка, а оставлять его в катерке на причале. Но ведь недаром говорят, что береженого Бог бережет. Народ у нас попадается совсем шалый, и тащит порой что ни попадя. Лодочный мотор — огромная ценность по здешним понятиям, и мало ли кто может на него соблазниться.

— Ну, самый большой, с широкой лестницей.

Было уже темно, когда я вышел на улицу, пересек одну из главных площадей Копенгагена, прошел под мягкими огнями отеля «Англетер» и поднялся на Строгет, главную торговую магистраль Копенгагена и самую длинную пешеходную улицу в мире. Любой путеводитель по Копенгагену с восторгом описывает Строгет, но меня она всегда немного разочаровывает. Каждый раз, когда я ее вижу, мне кажется, что она сделалась как будто немного более потрепанной.

Если бы я помнил храм, мне бы предложили описать его. Подо мной разверзлась бездна.

Насчет Степанова я немало рассказывал — в прошлых историях, которые взяли и сделались книгами. Начинал он, говорят, как самый натуральный бандюга: «для души», дань с местных киосков и торговых палаток собирал за «охрану», а «для дела» имел полномочия одного крупного банка на выколачивание кредитов с должников. С этим банком его отец в свое время свел. Дело в том, что Степанов работал у нас шофером, до того, как из-за всяких кризисов финансирование заповедника урезали и ставку шофера сократили. Служебная «нива» отца уже невесть сколько лет пылится в гараже при одном из «гостевых комплексов» заповедника, и у отца все руки никак не доходят её починить. То есть, в заповеднике такая жизнь, что и без всяких ставок прожить можно, и, скажем, кабанья ветчина у нас никогда не переводится, и не было ещё такого Нового года, чтобы мама не подала на стол дикого гуся под брусничным или клюквенным соусом. А деньги, и немалые (по понятиям наших мест, во всяком случае), отец всегда мог заработать и как егерь — организатор охоты для купивших лицензию на отстрел кабана или лося, и как проводник по сотням квадратных километров дикого леса, мимо медвежьих берлог и волчьих логов, до исторически памятных мест. «До мест боевой и религиозной славы», как пошучивает отец. И в самом деле, в глубине заповедника есть и древние могилы святых отшельников, и чудотворные источники, и много ещё чего. На одной из окраин заповедника, в старом русле реки Удолицы, нашлись и следы древних поселений славян, там даже археологи копали, и много чего нарыли, да и мы время от времени находим там то позеленевшие медные монетки и острия стрел, то костяные изделия, а разок нашли даже женские украшения: очень крупные серьги и нечто вроде обруча на голову. В других местах можно найти следы битв самых разных времен и проходивших войск. И это тоже привлекает немало любопытных. А соваться в огромный заповедный лес без опытного проводника — это, сами понимаете, можно и голову сложить…

И все же приятно пройтись без несущихся тебе навстречу машин. Я прошел к парку Тиволи, хотя издалека видел, что он закрыт и внутри темно, как в угольном мешке. Объявление на воротах гласило, что парк не откроется еще пару недель. На обратном пути, я наткнулся на маленькую толпу возле городской ратуши и остановился посмотреть, в чем дело.

Я покачал головой.

Двое полицейских, мужчина и женщина, как и все в этом городе молодые и светловолосые, тихо беседовали с мальчиком лет семнадцати, явно наглотавшимся наркотиков, которые превращают мозг в скоростной лифт на Марс. Увлеченный этим внезапным рывком через космос, он, очевидно, споткнулся и ударился головой: с виска на щеку стекала струйка крови.

— Да его видно с любого места в гавани, — пояснил он. — Даже не сходя с корабля.

Впрочем, я отвлекся от Степанова. А со Степановым история вышла такая. Отец, по его просьбе, переговорил с одним банкиром, неплохо знакомым отцу. Этот банкир любил отдых «на природе» и охоту, и каждый год недели на две приезжал в самый роскошный гостевой комплекс, с лицензией на отстрел того или иного зверя. Банкир на Степанова поглядел и решил, что из такого мужика «выйдет толк», и дал ему «старт в новую жизнь». Степанов случая не упустил. Через два-три года он взял в аренду, а потом и выкупил у Города старинные, семнадцатого века, торговые ряды, отреставрировал их и превратил в современный удобный рынок, перекрыв внутренний двор этих рядов (их галереи образуют замкнутый четырехугольник) стеклянным куполом. Со всех торговцев на рынке он собирал дань, которая, надо понимать, была повыше официально назначаемой платы за торговое место, но при этом и порядок на рынке установился. Раньше это был какой-то хаос из самых разнообразных продуктов, товаров, прилавков, лотков, перевернутых ящиков, с которых торговали вяленой рыбой и семечками, и груд мусора, которые каждый день сгребали в сторонку, поближе к мусорным контейнерам, но вывозили редко. Освоив рынок, Степанов развернулся во всю мочь, и сейчас ему принадлежали несколько заводиков в округе, старый туристский теплоход, навечно пришвартованный к городской пристани и превращенный в круглосуточный ресторан, гостиница «Княжеская» (бывшая «Интурист»; несколько мордоворотов Степанова с приплюснутыми боксерскими носами обязаны были по очереди дежурить у дверей гостиницы в золоченой форме швейцара, и очень они это дело не любили, потому что в этой форме казались себе шутами гороховыми, но ослушаться босса, естественно, не осмеливались), ювелирный магазин и ещё куча всего. В частности, он стал совладельцем (а практически, главным владельцем) самой крупной городской газеты. Отец, случалось, с кислой усмешкой называл Степанова «наш крестный папочка местного разлива», но при этом отмечал, что «в Степанове всегда есть что-то мальчишеское, и он намного лучше большинства банкиров, чиновников и «братков», с которыми мне приходится иметь дело».

Я всегда был равнодушен к храмам. Но этот рангунский храм я просто возненавидел. И я расправился с ним без сожаления.

Полицейские были в самой красивой форме из всех, что я когда-либо видел, — в голубых куртках со множеством молний и карманов на липучках, а также петлями для фонариков, блокнотов, портативных телефонов, а также, насколько я понял, для чего-то навроде абордажных крюков и ракетных пусковых установок. Они выглядели готовыми к любым неожиданностям, от эпидемии лихорадки до взятия штурмом атомной подлодки.

И с милицией, да и с ФСБ у Степанова за последнее время отношения наладились. Если раньше он был для них головной болью и бельмом на глазу и они с удовольствием укатали бы его на всю катушку, сумей доказать его причастность хоть к одному из криминальных «подвигов», да только были вынуждены отпускать его за недостатком улик, то теперь Степанов играл по цивилизованным правилам и даже помогал поддерживать порядок в городе. Решил, видимо, что ему самому так будет спокойней: ведь раз он занимается легальным бизнесом, то чем меньше криминала вокруг, тем лучше. Несколько раз его «охрана» действовала сообща с милицией и другими службами, утихомиривая «отморозков», от которых никому житься не было. Степанов даже создал фонд помощи семьям сотрудников милиции, погибших или покалеченных при исполнении служебных обязанностей.

— Ошибаетесь, — сказал я. — Его не видно из гавани. Его не видно из города. Его не видно даже с вершины лестницы. Потому что, — я остановился, чтобы усилить впечатление, — потому что там нет никакого храма.

Но, видимо, обкурившийся паренек был для них в тот вечер самой большой проблемой. Датчане вообще до абсурда законопослушны. Самое страшное преступление в стране — это кража велосипеда. В 1982 году, по данным, которые попали мне в руки, в Копенгагене произошло шесть убийств — по сравнению с 205 в Амстердаме, равном ему по населению, и 1688 в Нью-Йорке. Это настолько безопасный город, что королева Маргарет, как обычная горожанка, каждое утро ходит пешком из дворца Амалиенборг в магазин покупать цветы и овощи. Я спросил одного датчанина, кто ее охраняет во время таких прогулок. Он посмотрел на меня как на дебила и ответил: «Мы все», что показалось мне очаровательным.

С налоговыми службами у него до сих пор сохранялись несколько напряженные отношения (Степанов, как любой бизнесмен, налоги платить не любил), но и там, вроде, ситуация понемногу выравнивалась.

— Но я видел его собственными глазами! — воскликнул моряк.

Поэтому известие об аресте Степанова грянуло для нас громом с ясного неба.

Полицейские помогли подростку подняться и повели к патрульной машине. Я почти непроизвольно последовал за ними. Не знаю, что меня так заинтересовало — наверное, я просто никогда не видел столь вежливой полиции. Возле машины я спросил по-английски у женщины-полицейской:

— Это в котором же году? — допрашивал я.

— Что за наезд? — спросила мама.

— Извините, что вы сделаете с этим мальчиком?

— В семьдесят первом.

— Откуда мне знать? — ответил отец. — Я ни с кем из милиции не виделся. А в городе разное говорят. Есть даже слух, что наконец раскрутили до Степанова всю ниточку от убийства Коня.

— Отвезем домой, — сказала она просто. Потом приподняла брови и добавила: — Мне кажется, ему нужно поспать.

— Храм был уничтожен великим землетрясением тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, — объявил я. — Он был очень старый.

Наступило молчание. Перед потускневшим взором моего собеседника оживало видение юношеских лет: прекрасный храм на берегу далекого моря.

Я был поражен. Мне сразу вспомнилось, как однажды я был остановлен полицией в Америке, поставлен у стены с раздвинутыми руками и ногами и обыскан на предмет оружия. После этого меня доставили в полицейский участок и поставили на учет за неоплаченный парковочный талон. Мне тогда было около семнадцати. Бог знает, что бы они сделали, если бы нашли меня в наркотическом ступоре на городской скамье. Думаю, что сейчас я как раз вышел бы из тюрьмы.

«Конь» (все так привыкли называть его «Конем», что уж не упомню точно его имени; что фамилия у него была Шлыков, это да, а вот звали… Николай, по-моему) возглавлял крупнейшую в Городе (после степановских, разумеется, структур) «бригаду» по вышибанию долгов и был убит года два или три назад. Его изрешетили из автоматов прямо на главной улице Города, Свято-Никольской. Кое-кто грешил на Степанова: мол, и конкурент ему был ни к чему, и, вообще, этот Конь был оторванный и отказывался переходить на игру по цивилизованным правилам, что Степанова совсем не устраивало. Но была и другая версия: что Конь перешел дорогу какой-то могучей группировке из одной из двух столиц, Москвы или Питера. Мол, его просили не влезать не на свою территорию и от таких-то людей отлезть, потому что за этими людьми «крыша» не чета его «бригаде», а ему все было по фигу. Вот его и «проучили». Да и почерк, говорили, больше похож на столичную «братву», чем на ребяток Степанова. Как бы то ни было, это убийство до сих пор оставалось в памяти и обсуждали его почти с таким же волнением, как и два-три года назад, ведь заказные убийства, да ещё напоказ, внаглую — вещь очень редкая для наших краев. Отец и с милицией общался (в лице Алексея Николаевича, начальника нашего РОВД, очень славного мужика), и с новым начальником местного ФСБ, Михаилом Дмитриевичем Зозулиным, совсем молодым еще, но очень дельным парнем, был в отношениях почти дружеских. И мы знали, что следствие все-таки больше склоняется к версии о том, что убийство Коня — дело рук какой-то столичной группировки.

— Лестница сохранилась, — поспешил я утешить его. — Ее видно из любой точки гавани. А помните небольшой остров, направо, у самого входа в порт?

— У него будут неприятности? — спросил я.

И тут — на тебе!

— Очевидно, там был такой остров (я уже приготовился перенести его налево), потому что он кивнул в ответ. — Его точно языком слизало! Там теперь семь морских саженей глубины.

— Думаю, будут, — ответила она, — с его отцом. Но не с нами. Мы все бываем молодыми и глупыми, знаете ли. Спокойной ночи. Желаю хорошо провести время в Копенгагене.

— По-моему, насчет Коня — это полная чушь! — сказал я.

Я перевел дыхание и, пока он размышлял о том, как все меняется на свете, придумывал для своей повести заключительные штрихи.

— Спокойной ночи, — ответил я и с глубочайшим восхищением долго смотрел им вслед.

— Ну, что там чушь, а что не чушь, не нам судить, — сказал отец. — А где Ванька? В компьютере опять сидит?

— А помните Бомбейскую таможню?

Да, он ее помнил.

Утром мне захотелось походить по музеям. В Копенгагене есть превосходные музеи, которыми часто пренебрегают сами датчане. У некоторых европейских музеев замечательные сокровища, но хранятся в скучных зданиях, а в других, наоборот — скучные экспонаты, но отличные помещения. В копенгагенских музеях и то, и другое отлично. А еще там полно дремлющих стариков — так вот куда они их девают!

Ванька, мой младший брат, «сидел в компьютере» с тех самых пор, как этот компьютер у нас появился, а появился он у нас около месяца назад. И был, кстати, подарком Степанова. После того, как мы его выручили, раскрыв, с помощью нашей сороки Брюса Уиллиса (Брюс — это он, и я предпочитаю говорить «с нашим сороком», хотя взрослые и убеждают меня, что это неправильно) ограбление его ювелирного магазина, он стал ломать голову, чем бы нас отблагодарить. Компьютер давно был нужен отцу, чтобы привести в порядок многолетние результаты наблюдений за жизнью заповедника, но все никак не удавалось выкроить денег на хорошую современную «машину». Дядя Сережа Егоров, отец Фантика (полностью — Фаины Егоровой, нашей подруги), и сам биолог, сокурсник отца, советовал отцу обратиться к англичанам, с которыми у отца были прочные связи: они, мол, не откажут коллеге, найдут способ убедить какой-нибудь международный фонд поддержки науки и защиты природы купить смотрителю крупнейшего заповедника и известному специалисту мощный компьютер, да ещё можно будет гарантировать, что компьютер достанется «без червоточинки», ведь покупая компьютер в наших краях, у местных «дистрибьюторов», можно ещё так нарваться! Останешься без денег и с грудой металла на руках!.. Отец, в принципе, склонялся к этому варианту, а сам жалел, что, когда был в Лондоне, не приглядел компьютер на Тоттенхем Корт Роуд, улице главных магазинов всякой техники. Там, рассказывал он, есть и магазин, специализирующийся на русских туристах. Все надписи в магазине не только на английском, но и на русском, персонал знает русский язык, телевизоры заранее отлажены так, чтобы принимать именно российские программы и к паспортам на любую технику есть вкладыши на русском. Но отец представил, как он будет переться с огромным компьютером на самолете, а потом из Москвы до дому, и ему стало не по себе. Он вообще любит налегке путешествовать.

— Сгорела дотла, — объявил я.

— А ты помнишь Джима Уона? — спросил он, в свою очередь.

— Хотя ничего страшного ведь не было бы! — вздыхал он теперь. Процессор, монитор и настольный принтер — они объемные, а не тяжелые. «Мышь» и клавиатура вообще не были бы проблемой. И деньги ведь были — мне заплатили и за моли доклады на симпозиуме, и просто как участник симпозиума я кое-что получил… Когда-то ещё теперь случай представится?

После этого я в приподнятом настроении совершил долгую прогулку через парк, полный загорающих топ-лесс блондинок, методично переходя от одной к другой и спрашивая, не помочь ли им натереться лосьоном для загара. На самом деле к этому времени (было четыре часа пополудни) все секретарши в Копенгагене попрятались в свои офисы, и их красивые груди были скрыты от глаз, по крайней мере, до следующего дня. Так что мои гнусные предложения были воображаемыми.

— Ничего, ещё не раз съездишь, — утешали его мы.

— Помер, — сказал я, хоть я понятия не имел, кто такой Джим Уон.

Вечером я отправился погулять в городской район порта — он был на редкость скучным. Я дошел до статуи Русалочки, сидящей одиноко, но очень изящно, на скале на краю гавани, а затем обошел ближайший парк, прежде чем, наконец, остановился для легкого ужина в кафе-бистро на Стокгольмгаде.

— Там меня и отправят ещё раз! — усмехался отец. — Ведь и та поездка мне перепала… не просто так, конечно.

Опять подо мной затрещал лед.

Не слишком вкусную еду компенсировали хорошее пиво и отличное обслуживание, что особенно удивляло, поскольку я был единственным посетителем. Стоило только взглянуть на официантку и улыбнуться, как мне сразу же подавали свежее пиво. Через некоторое время уже не надо было и глядеть — новая бутылка, словно по волшебству, появлялась передо мной в тот же момент, когда выливалась последняя капля из старой. Этим бистро мне понравилось.

— А помните в Шанхае Билли Харпера? — перешел я в наступление.

Отец почти не сомневался, что в списки едущих в Англию его включил лично Степан Артемович Угрюмый, министр лесного хозяйства, потеснив ради отца какого-то чиновника. Угрюмый (вот уж действительно случай, когда фамилия напрочь не соответствовала её обладателю, здоровенному веселому мужику родом из Сибири), очень хорошо относился к отцу, любил наезжать в гостевые комплексы заповедника и охотиться. А уж когда во время его последнего визита мы спасли его от наемных убийц, шедших за ним по следам, он, конечно, посчитал себя просто обязанным отблагодарить отца. Иначе с чего бы, считал отец, в высокую делегацию включили человека из провинции, пусть и хорошего специалиста?

Так я просидел два часа, просматривая оставленные кем-то датские газеты, пытаясь понять из массы незнакомых слов, не вывалилась ли Маргарет Тэтчер на ходу из машины и не началась ли Ш мировая война.

Старый моряк тщетно ворошил свои поблекшие воспоминания — ничто не напоминало ему о мифическом Билли Харпере.

— Допустим, твоя первая поездка — целиком заслуга Угрюмого, возражала мама. — Но ведь ты там сошелся с крупными учеными, руководителями заповедников в разных странах, и они очень высоко тебя оценили, действительно, отец задружил не только с англичанами, но и с канадцами, американцами и одним французом. — Ты с ними переписываешься, и они ведь известили тебя, что хотят опять тебя пригласить, за счет этого их научного центра, а то и Кембриджа.

В конце концов я встал, оплатил огромный счет и, слегка покачиваясь, побрел в ночь. До отеля было довольно далеко, и я, чтобы не устать, часто останавливался в местах, приветливо предлагавших пиво, которых в Копенгагене предостаточно. Так я и провел вечер, одиноко сидя в разных пабах, поглощая безмерно много пива, улыбаясь бессмысленной улыбкой незнакомым людям и стряхивая пепел на рубашку. Около часа ночи, когда я выделывал кренделя по Строгет, с трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться песней, мне попался ирландец, который выписывал по улице такие же зигзаги мне навстречу и осыпал всех проходящих самым отборным матом.

— Ну, ясно, вы помните Билли Харпера, — настаивал я. — Его ж все знают! Он уже сорок лет там безвыездно. Ну, так представьте, он и сейчас там, ничего ему не делается.

— Ну, пока они все организуют и оформят, много воды утечет, — махал рукой отец. Но, мне кажется, он больше для виду ворчал — как говорится, «чтоб не сглазить» — а в глубине души надеялся на скорую поездку.

«Вы, пиздюки ебаные!» — кричал он интеллигентной парочке, которая немедленно ускорила шаг. «Ты гондон. Говно датское!» — сообщал он молодому человеку, который поспешил опустить глаза и пройти мимо.

И тут случилось чудо. Старый моряк вспомнил Билли Харпера! Может, и правда был такой Билли Харпер, может, он и правда сорок лет назад приехал в Шанхай и живет там поныне. Для меня, во всяком случае, это была новость.

Я все это к тому, что вопрос покупки компьютера стоял с большой остротой, но тут он вдруг взял и отпал. Явился Степанов, со своей крокодильей ухмылкой, с двумя своими громилами, тащившими большие картонные ящики. Топа, наш «кавказец», великолепный сторож и волкодав, к Степанову успел привыкнуть, а вот его громил встретил неласково, и отцу пришлось утихомиривать его, чтобы громилы смогли зайти в дом.

Странно, что этот ирландец был одет в щегольской серый костюм. Он выглядел преуспевающим бизнесменом. Бог знает, что творилось в его безмозглой голове. Он заметил меня, но, как будто признав во мне такого же пьяницу, великодушно пропустил взмахом руки и немедленно набросился на очередного прохожего. «А ты вонючая жопа, старый тупой мудак!» — сказал он крайне удивленному мужчине средних лет и добавил таинственно: «Могу спорить, ты остановился в охуенно шикарном отеле!»

Еще битых полчаса толковали мы с ним, и все в таком же роде. Наконец он сказал полисмену, что я гот, за кого себя выдаю. Я переночевал в участке и даже получил утром завтрак и мог без помехи продолжать свое путешествие к замужней сестре в Сан-Франциско.

— Приветствую, хозя… Семеныч! — и Степанов, как всегда, когда, по старой памяти, машинально пытался обратиться к отцу «хозяин», малость смутился. — Вот, понимаете, настала мне пора оргтехнику менять на более современную, я и подумал, что, может, вам компьютер будет в самое оно. К нему тут и принтер, и сканер, и всякая другая хреновина… то есть, периферия. А если машинка помощнее нужна, так я организую, а эта пусть пацанам останется. Ведь Борька — он голова, вот пусть и учится всяким офисным и бухгалтерским программам, а младшему можно и компьютерные игры гонять.

Я стоял, скрестив руки, и наблюдал, как ирландец продолжал путь по улице, кроя матом теперь уже здания, за неимением прохожих, прежде чем внезапно, словно его дернули за веревочку, свернул за угол и исчез в переулке.

Говоря, что я — «голова», Степанов имел в виду тот случай, когда я его поразил, хотя, если честно, я не сделал ничего особенного. Требовалось кое-что подсчитать, вот я и подсчитал. Но Степанов разгорячился и расшумелся, что у меня настоящий талант бухгалтера, да что там — гений, и он готов оплатить мое обучение в лучшем финансовом колледже хоть Москвы, хоть другого города, чтобы потом я стал у него главным бухгалтером и даже финансовым директором. Честно сказать, мне нравится считать и складывать цифры, и профессия, связанная с финансами, меня совсем не отталкивает, хотя мне все равно кажется, что Степанов преувеличил. Но в любом случае приятно, когда тебя так ценят.

Но вернемся к женщине в городе Рено, открывшей мне дверь в тихий вечерний час, когда на землю ложились сумерки. Достаточно было взгляда на ее милое, приветливое лицо, и я уже знал, какую роль мне придется играть перед ней. Я почувствовал себя славным, простодушным малым, которому не повезло в жизни. Я открывал и закрывал рот, показывая, как трудно мне заговорить: ведь я в жизни ни к кому не обращался за куском хлеба. Мною владела крайняя, мучительная растерянность. Мне было стыдно. Я, смотревший на попрошайничество, как на забавное озорство, вдруг обернулся этаким сынком миссис Грэнди[1], зараженным всеми ее буржуазными предрассудками. Только пытки голода могли толкнуть меня на постыдное и унизительное попрошайничество. И я старался изобразить на лице тоску и смятение бесхитростного юноши, доведенного до отчаяния длительной голодовкой и впервые протягивающего руку за подаянием.

Я проснулся утром, чувствуя себя так, словно мою голову на всю ночь засунули в центрифугу. Было без четверти десять. В половине одиннадцатого я собирался сесть на поезд в Швецию, а до этого должен был еще сложить вещи и выписаться из отеля. Я отправился в ванную, чтобы проделать обычные процедуры и издать пару тихих предсмертных стонов, а затем как сумасшедший заметался по комнате, засовывая вещи куда попало. К тому времени, как все пожитки были собраны, я уже нуждался в кофе не меньше, чем вице-президент Дан Куэйл в тесте на умственную отсталость.

— Бедный мальчик, вы голодны, — сказала она.

И, разумеется, от компьютера мы отказываться не стали. Отец решил отложить работу над архивами до поры «мыла» на воде. То есть, до той поры, когда начинает устанавливаться лед, и остров на неделю-полторы, до крепкого льда, оказывается отрезанным от мира: по ломающемуся льду ни на лодке не пройдешь, лодка вязнет, ни пешком не перебежишь, провалишься. Отец думал сначала, что на эти десять дней ледостава нам лучше переселиться в гостевой комплекс, по последней воде, чтобы не оставлять заповедник без присмотра, а потом решил, что ничего с заповедником не сделается, пожить отрезанными от мира будет даже лучше. И как раз делать будет нечего, и он за это время очень многое сможет перенести в компьютерную базу данных. А иначе, учитывая каждодневную суету, он год будет возиться, работая над архивами в неделю по чайной ложке.

У окошка администратора я оказался позади двадцати семи итальянских туристов, которые по итальянскому национальному обычаю выписывались из отеля все разом. Это мало способствовало улучшению моего настроения. Наконец итальянцы ушли, двигаясь по вестибюлю, как сиамские близнецы, и последнее, что я увидел — как они пытались одновременно пройти через вращающуюся дверь. Отдав ключ молодой женщине, я подождал, пока компьютер пожужжав минуту, резко выплюнул несколько футов бумаги с пробитыми по краям дырками. Самый бледный листочек был подан мне для инспектирования.

Я-таки заставил ее заговорить первой.

Я с удивлением обнаружил, что в счете содержалась плата за телефонные разговоры. Накануне вечером — теперь казалось, что давным-давно, — я пытался позвонить домой, но услышал только какие-то датские слова — то ли о том, что международные линии заняты, то ли что я набрал неверный номер, то ли чтобы я шел к едрене матери. В любом случае после трех попыток я сдался. Потому и был поражен, когда увидел, что с меня хотят взять плату за три звонка. Я объяснил девушке ситуацию.

И вот, пока отца «заедала текучка», компьютер оккупировали мы с Ванькой. А в основном, Ванька. Он освоил основы работы с компьютером на удивление быстро, и теперь мог просиживать часами, лазая по разным программам и играя в разные игры. Можно сказать, он потонул в компьютере. Он ведь вообще заводной и увлекающийся, и в компьютер врезался с таким же азартом, с каким в футбол после школы играл. Да, хорошо еще, что он не перестал играть в футбол, это у него вроде хорошей физической встряски получалось, иначе бы он вообще загнулся. Он и так к вечеру ходил обалделый, с дикими глазами. Раза два, когда родители пытались оторвать его от компьютера, он даже устроил им скандал с воплями. Но отца на психику не возьмешь. Он спокойно и сурово предупредил моего братца, что ещё один такой «закидон» — и Ванька будет отлучен от компьютера, если не навсегда, то надолго, без права помилования. После этого Ванька поутих, но у компьютера все равно торчал как приклеенный, каждую свободную минуту.

Я кивнул и проглотил непрошенные слезы.

— Правильно, — сказала она. — Вы должны оплатить любые телефонные звонки, независимо от того, соединили вас или нет.

Вот все это и означал мамин ответ, что «Ванька в компьютере».

— Мне еще никогда, никогда не приходилось… просить, — пробормотал я.

— Но это абсурд.

Отец поглядел на часы.

— Да заходите же! — Она широко распахнула дверь. — Мы, правда, отужинали, но плита еще топится, я приготовлю вам что-нибудь на скорую руку.

Она пожала плечами, словно говоря: может, так, а может, и нет.

— Так обедать уже пора!.. Борька, извлекай Ивана Леонидовича.

Когда я вступил в полосу света, она пристально поглядела на меня.

— Вы говорите, — медленно сказал я, едва сдерживая гнев, — что я должен платить за телефонные звонки, которые не делал?

Я кивнул и отправился в «компьютерную» — комнату рядом с отцовским кабинетом. Как я рассказывал в других историях, дом у нас замечательный. Построен он из дерева в девятнадцатом веке, на огромном каменном основании, оставшемся от семнадцатого, это основание вернее назвать полуподвальным или цокольным этажом, чем фундаментом, сложен из могучих бревен, мореных особым образом так, чтобы их никакая гниль не брала, и весь покрыт красивой резьбой. На два его этажа приходится порядка двадцати комнат и комнаток, так что, сами понимаете, есть, где развернуться. Кое-какие помещения, особенно второго этажа, ещё не отремонтированы. Но до всего черед дойдет, ведь мы не так уж давно приобрели этот дом и переехали в него.

— Экий вы статный и крепкий, — сказала она. — Не то что мой сынок. Он у меня страдает припадками. Вот и сегодня упал бедняжка и разбился.

— Именно так.

Когда я вошел в «компьютерную», Ванька то отчаянно щелкал «мышью», то барабанил по клавиатуре.

В ее голосе было столько материнской ласки, что я потянулся к ней всем существом. Я взглянул на ее сына. Он сидел против меня за столом, худой и бледный, голова в бинтах. Он не шевелился, и только его глаза, в которых отражался свет лампы, испытующе удивленно уставились на меня.

— Я не пользовался вторым одеялом, которое лежит в шкафу. За него я тоже должен платить?

— Слушай! — он повернул ко мне побледневшее лицо. — С компьютером что-то неладное. Спятил он, что ли?

— Точь-в-точь мой бедный папа, — сказал я. — Он тоже падал. Это такая болезнь — кружится голова. Доктора не знали, что и думать.

Она смотрела мне прямо в глаза, явно не понимая, что перед ней человек, который может в любой момент впасть в безумие.

— Ваш папа умер? — осторожно спросила она, ставя передо мной тарелку, на которой лежал пяток сваренных всмятку яиц.

Глава вторая

— Я не пользовался шапочкой для душа, — продолжал я. — За нее мне тоже надо что-нибудь дать? Я не пользовался одним из кусков мыла и прессом для брюк. Это, наверное, будет стоить мне целое состояние?

— Умер. — Я снова проглотил воображаемые слезы. — Две недели назад. Вдруг, у меня на глазах. Мы переходили улицу, он упал на мостовую… И так и не пришел в сознание. Его отнесли в аптеку: там он и скончался.

Компьютер бредит

Девушка спокойно смотрела на меня. Она явно выдерживала подобные бури и раньше.

— Ты что?! — я тоже кинулся к компьютеру, забыв обо всем на свете. Надеюсь, ты его не угробил? Отец с тебя шкуру спустит!..

— Мне жаль, что вы находите эти маленькие суммы чрезмерными, но это нормальная практика в Копенгагене.

И я стал рассказывать ей грустную повесть о моем отце, как после смерти матушки мы оставили наше ранчо и поселились в Сан-Франциско. Как его пенсии (он был старый солдат) и небольших сбережений нам не хватало, и он сделался агентом по распространению печатных изданий. Я рассказал также о собственных злоключениях, как после смерти отца я очутился на улице и несколько дней, одинокий и потерянный, бродил по городу. Пока добрая женщина разогревала мне бисквиты, жарила ломтики грудинки и варила новую партию яиц, я, расправляясь со всем этим, продолжал набрасывать портрет бедного, осиротевшего юноши, вписывая в него все новые детали. Я и в самом деле превратился в этого бедного юношу. Он был для меня такой же действительностью, как яйца, которые я уплетал. Я готов был плакать над собственными горестями, и раза два голос мой прерывался от слез. Это было здорово, скажу я вам!

— Да нет… Я не… — лепетал и заикался мой братец. — Я ничего не делал, честное слово! Я хотел передохнуть на игре попроще, где не надо прыгать через всякие пропасти и с чудовищами биться, вот и переключился на «Тетрис». А «Тетрис», сам знаешь, у нас через ДОС открывается, вот я и полез в «ДОС-навигатор», и тут все поплыло, всякие циферки запрыгали, и… и… Ну, в общем, я эскайпнул оттуда, но теперь эти циферки лезут отовсюду… Я «Лайнс» открываю — они и там. Вот, смотри!..

— Я думаю, ваша практика — дерьмо, — рявкнул я, но тут вдруг уловил в зеркале отражение безумного человека с всклокоченными волосами, красным лицом, трясущимися руками — и узнал себя. Я отдал ей свою кредитную карточку, нацарапал подпись на счете и удалился с высокомерным видом, жалея только о том, что у меня не было плаща, чтобы перекинуть его через плечо, и трости с набалдашником слоновой кости, чтобы разогнать швейцаров.

Ванька показал мне на экран, где на поле с разноцветными шариками (которые надо гонять по клеточкам и выстраивать в линии не меньше, чем по пять штук — да эту игру многие знают!) стояла табличка, что программа совершила недопустимую ошибку и будет закрыта.

И положительно каждый мазок, которым я оживлял этот портрет, находил отзвук в ее чуткой душе, и она удесятеряла свои милости. Она собрала мне еды в дорогу, завернула крутые яйца, перец, соль и еще какую-то снедь да большое яблоко в придачу. Подарила мне три пары красных плотных шерстяных носков, надавала чистых носовых платков и еще невесть чего — всего и не упомнишь. И все время она готовила мне новые и новые блюда, которые я исправно уничтожал. Я обжирался, как дикарь. Перевалить через Сиерру на положении бесплатного груза было весьма серьезным предприятием, а ведь я понятия не имел, когда и где приведется следующий раз пообедать. И все время, подобно черепу, напоминающему за пиршеством о смерти, ее собственный злосчастный сын сидел тихо, не шелохнувшись, и не сводил с меня немигающих глаз. Должно быть, я был для него воплощенной загадкой, романтическим приключением — всем тем, на что не мог его подвигнуть слабый огонек жизни, чуть теплившийся в тщедушном теле. И все же на меня нет-нет да и нападало сомнение: а не видят ли эти глаза насквозь все мое фальшивое, изолгавшееся нутро?

Мне бы надо было пойти в кафе, выпить две чашки кофе, а затем сесть на ближайший поезд. Это было бы разумно. Вместо этого, чуть не подпрыгивая от ярости, я понесся прямо к вокзалу, забежав только по дороге в банк на Строгет, чтобы обналичить туристические чеки. Мне нужно было всего 50 долларов, чтобы доехать до Швеции, но с меня содрали кругленькую сумму в тридцать пять крон — десять процентов с суммы. И я внезапно понял, почему ирландец, попавшийся мне прошлой ночью, всех оскорблял. Он раньше меня заплатил по датскому счету. \"Это возмутительно, — сказал я, беря банковскую квитанцию как бумажку со смертельным приговором от врача. — Не знаю, почему бы мне просто не приколоть купюры к куртке, чтобы вам было удобнее их срывать! — заорал я и убежал, оставив клиентов и служащих банка переглядываться в безмерном удивлении, словно спрашивая друг друга: «В чем проблема? Ему не хватило кофе?»

— Ну и пусть закрывается! — сказал я. — Выйди из неё — и все.

— Куда же вы едете? — спросила женщина.

— Ага, как же! — возразил Ванька. — Сам попробуй из неё выйти!

В этом мрачном расположении духа я сел на утренний экспресс на Гётеборг. Обругав молодого проводник ка, сообщившего мне, что в поезде нет вагона-ресторана, я угрюмо уселся в углу и стал наблюдать, как за окном мелькали пригороды Копенгагена. Каждый нерв в моем теле дрожал, требуя кофеина.

— В Солт-Лейк-Сити, — ответил я. — Там живет моя сестра. Она замужем (у меня был минутный соблазн объявить сестру мормонкой, не я вовремя одумался). У зятя водопроводная контора, он берет подряды.

Я тут же спохватился, что водопроводчики, берущие подряды, как будто недурно зарабатывают, но слово уже сорвалось с языка, — пришлось пуститься в объяснения.

— Если б я написал, они, конечно, выслали б мне на дорогу. Но оба они болеют, а теперь и дела у них пошатнулись. Зятя обобрал компаньон. Мне не хотелось вводить их в лишние расходы. Я знал, что как-нибудь доберусь, и написал, что наскребу на проезд до Солт-Лейк-Сити. Сестра у меня красавица, редкой доброты женщина. И очень ко мне привязана. Очевидно, я начну работать у шурина и со временем изучу дело. У сестры две девочки, обе меня моложе. Младшая — совсем еще ребенок.

Гётеборг

Из всех замужних сестер, которых я рассеял по городам Соединенных Штатов, особенно близка моему сердцу сестра в Солт-Лейк-Сити. Это, можно сказать, вполне реальная личность. Рассказывая о ней, я воочию вижу ее, ее мужа водопроводчика и их маленьких девочек. Сестра — видная, рослая женщина с добрым лицом и заметной склонностью к полноте, — ну, знаете, одна из тех милых женщин, которых невозможно вывести из себя и которые славятся своим умением печь всякие вкусные штуки. Она цветущая брюнетка. Муж ее — тихий, покладистый человек. Порой мне кажется, что мы с ним старые приятели. Как знать, быть может, когда-нибудь я повстречаюсь с ним. Припомнил же тот старый моряк Билли Харпера! Так и я не теряю надежды встретиться с мужем моей сестры, живущей в Солт-Лейк-Сити.

На пароме через пролив между Данией и Швецией мне удалось добыть чашечку кофе и немного прийти в себя. Всю дорогу я глядел в окно на синевато-серое море и изучал карту Скандинавии. Дания больше всего напоминала тарелку, которую уронили на каменный пол и разбили на тысячу кусков — все эти острова и полуострова, разделенные извилистыми заливами и глубокими проливами. Названия деревень и городков на побережьях звучали зазывно и интригующе, а проведенные от них пунктирные красные линии вели к отдельно лежащим островам, вроде Анхольта, Энделаве и, конечно, к Борнхольму, находящемуся в Балтийском море ближе к Польше, чем к Дании. Мне вдруг ужасно захотелось посетить их все. Но у меня не оставалось времени даже на еще одну чашечку кофе.

Зато я совершенно уверен, что никогда не увижу во плоти моих многочисленных родителей, а также бабушек и дедушек, да и не мудрено: ведь я неизменно спроваживал их на тот свет. Матушка преимущественно умирала от сердца, хотя иной раз я кончал с ней при помощи таких болезней, как чахотка, воспаление легких или тиф. Правда, виннипегские полисмены скажут вам, что в Лондоне у меня есть бабушка и дедушка и что они благополучно здравствуют, но ведь это бог весть когда было; можно сказать с уверенностью, что они давно умерли. Тем более, что писем от них я не получаю.

Красновато-коричневый поезд уже ждал нас в Хельсингборге, чтобы отправиться в Гётеборг, расположенный на 152 мили севернее. Я делил купе с загорелым парнем в больших очках и хвостом светлых волос на затылке, который возвращался в Гётеборг из Маракайбо, куда ездил навестить подругу. Однако по прибытии выяснилось, что подругу следует отнести к разряду бывших, поскольку она жила с марокканским торговцем коврами, о чем совершенно забыла упомянуть в письмах. Марокканец вытащил кривую турецкую саблю и пообещал шведу, что если он немедленно не уберется, то отправится домой с яйцами, упакованными в пакет из-под сандвичей. Парень так и не повидался с бывшей подругой. Для человека, совершившего бесполезную поездку за две тысячи миль, парень держался удивительно спокойно и большую часть путешествия читал роман Томаса Манна, отправляя ложкой в рот розовый йогурт из большой банки.

Надеюсь, моя добрая покровительница в городе Рено, прочтя эти строки, не прогневается на меня за некоторые отступления от истины и добропорядочности. Я не винюсь: мне нисколько перед ней не совестно. Юность, жизнерадостность и жажда приключений привели меня к ее порогу. Встреча с ней много дала мне. Она открыла мне естественную доброту человеческого сердца. Надеюсь, и ей эта встреча пошла на пользу. Во всяком случае, теперь, когда этот эпизод предстанет перед ней в новом, истинном свете, она, может быть, посмеется от души.

Потом к нам присоединились еще двое. Мрачная пожилая женщина, вся в черном, судя по виду, ни разу не улыбнувшаяся с 1937 года, всю дорогу рассматривала меня так, словно только вчера видела мою физиономию в витрине «Разыскиваются полицией». Ее спутник выглядел намного старше и смахивал на вышедшего в отставку школьного учителя, за что не понравился мне еще больше.

Но тогда мой рассказ не вызвал у нее сомнений. Она уверовала в меня и в мое семейство, и ее крайне заботила предстоявшая мне нелегкая поездка. Ее забота чуть не наделала мне беды. Когда я собрался уходить, нагрузившись припасами и рассовав носки по карманам, отчего последние заметно оттопырились, она вспомнила о племяннике, или дяде, или дальнем родственнике, возившем почту: он должен был этой ночью проследовать через Рено тем самым поездом, на котором мне предстояло ехать зайцем. Как это кстати! Она проводит меня на станцию, расскажет ему мою историю, и он спрячет меня у себя в почтовом вагоне. Таким образом, я в полной безопасности и без особых хлопот доберусь до Огдена, а оттуда рукой подать до Солт-Лейк-Сити. Сердце у меня упало. Она с все большим увлечением развивала мне свой план, а я слушал ее со стесненной душой и делал вид, что в восторге от этой удачи, разрешающей все мои затруднения.

Молодому шведу выпало сидеть рядом с учителе, Тот не только заставил его подвинуться, но и потребовал вдобавок переложить все вещи с багажной полки над ним на противоположную. Затем он ужасно долго выкладывал свои пожитки. Он извлек из чемодана сложенную газету, маленький пакетик слив, еще как кие-то мелочи и положил все на полку. Тщательно ocмотрев сиденье, чтобы на нем не оказалось грязи и проведя по нему на всякий случай рукой, тщательно уложил пиджак и джемпер. Потом, после долгих консультаций со своей спутницей, но не обращая внимания ни на меня, ни на молодого шведа, закрыл окно и опять полез в чемодан, чтобы достать из него что-то забытое. Он проверил свой носовой платок и снова открыл окно. Каждый раз, когда он наклонялся, его старая задница тыкалась мне в лицо, и так хотелось дать ему хорошего пинка! Но каждый раз я встречался взглядом со старой каргой и отказывался от замысла.

Нечего сказать, удача! Мне надо было в тот же вечер сматываться на запад, а тут ни с того ни с сего, здорово живешь, отправляйся на восток! Это была форменная ловушка, но у меня не хватило мужества сказать моей покровительнице, что я бессовестно ее надул. И вот, прикидываясь, что я счастлив и доволен, я тщетно ломал голову в поисках выхода. Но положение было безвыходное, она вознамерилась самолично посадить меня в почтовый вагон, а там ее родственник доставит меня в Огден. Изволь потом всеми правдами и неправдами пробираться назад через пустыню, которая тянется в этих местах на сотни миль.

Так прошло утро.

Однако счастье благоприятствовало мне в тот вечер. Добрая женщина уже собиралась надеть шляпу, чтобы отвести меня на станцию, как вдруг спохватилась, что все перепутала. У ее родственника недавно изменилось расписание, его ждали в Рено не этой ночью, а лишь через двое суток. Итак, я был спасен, ибо какой нетерпеливый юнец согласится отложить выполнение своих планов на целых двое суток! Я самонадеянно заверил свою добрую покровительницу, что доберусь до Солт-Лейк-Сити скорее, если выеду сегодня же, и расстался с ней, напутствуемый ее благословениями и сердечными пожеланиями, которые еще долго отдавались в моих ушах.

Я задремал, положив ногу на ногу и уронив голову на грудь, — увы, это является зловещим признаком старения. А проснувшись, обнаружил, что мои спутники тоже спят. Учитель громко храпел, широко открыв рот. Еще я заметил, что мой башмак трется о его небесно-голубые брюки, оставляя на них грязный след. Осторожно двигая ногой, я выяснил, что могу увеличить площадь загрязнения почти от колена до лодыжки. Позабавившись таким образом несколько минут, я слегка повернул голову и обнаружил, что за моими развлечениями пристально наблюдает старая леди. Пришлось опять притвориться спящим: если бы она произнесла хоть слово, мне пришлось бы задушить ее своей курткой. Но она промолчала.

Но каким сокровищем оказались ее шерстяные носки! Я убедился в этом той же ночью, путешествуя на глухой площадке в поезде дальнего следования, держащем путь на запад!

Так прошел день.



Я не ел со времени легкого ужина предыдущей ночью и был так голоден, что съел бы что угодно, даже бабушкину жирную ветчину с кубиками моркови, от которой меня в детстве рвало. Вечером пришел проводник с тележкой, на которой стояли чашки кофе и закуски. Все быстренько проснулись и стали изучать предлагаемую еду. У меня было двадцать четыре шведские кроны, что я считал вполне приличной суммой, но ее хватило только на один безнадежно скромный сэндвич, украшенный кусочком салата и восемью крошечными фрикадельками. Питание в Швеции — сплошная череда огорчений.

Я купил сэндвич и осторожно снял целлофан, но как раз в этот момент поезд дернулся, бутылки в тележке проводника панически зазвенели, а все фрикадельки с моего бутерброда посыпались на пол как моряки с тонущего корабля. Я тоскливо проследил взглядом их падение и последующее превращение в комочки грязи.

Держись!

Дама в черном стала смотреть на меня с еще большим презрением, хотя я считал, что это невозможно.



Школьный учитель ловко убрал ногу, чтобы шарики не упали на его блестящий ботинок. Только молодой швед и проводник смотрели на меня сочувственно, пока я собирал с пола фрикадельки и выбрасывал их в мусорку. После этого мне осталось только печально грызть салат с черствой булочкой и мечтать о том, чтобы оказаться в любом другом месте вселенной. Осталось только два с половиной часа, уговаривал я себя, уставившись на старую даму взглядом, из которого она могла бы понять, какое это огромное удовольствие — схватить ее в охапку и выбросить в окно.

Если не подведет шальная случайность и если — непременное условие — дело происходит ночью, всякий стоящий бродяга, молодой и проворный, может удержаться на поезде, вопреки стараниям кондукторов его ссадить. Достаточно такому бродяге проявить упорство, и он удержится, разве уж очень не повезет. Избавиться от него можно только одним из противозаконных образов, включая убийство. Среди бродяг утвердилось мнение, будто поездная прислуга не останавливается и перед убийством. За верность не ручаюсь, в бытность мою бродягой мне лично сталкиваться с этим не приходилось.

Мы добрались до Гётеборга к шести часам. Хлестал холодный дождь, барабаня по тротуарам и потоками стекая в канавы. Я проскочил через вокзальную площадь, прикрыв голову курткой и едва не попав под трамвай, перепрыгнул большую лужу, пролез между двумя припаркованными машинами, чуть не сбил телеграфный столб и двух изумленных уличных торговок, после чего ворвался, запыхавшийся и промокший, в первый же отель.

Но вот что я слышал о дорогах, пользующихся репутацией «скверных». Уж если бродяга «забрался под вагон», иначе говоря, устроился на раме, и поезд идет полным ходом, ничего с ним, по-видимому, не поделаешь — до самой остановки. Бродяга, прикорнувший на оси, в уютном соседстве с колесами и иными приспособлениями, плюет на всех — или так ему кажется, — пока не случится ему путешествовать по «скверной дороге». Скверная дорога обычно та, где незадолго был убит бродягами один, а то и несколько железнодорожных служащих. Горе бродяге, застигнутому под вагоном на такой дороге, — все равно ему крышка, делай поезд хоть шестьдесят миль в час.

Я остановился в вестибюле ходячей лужой, протирая стекла очков уголком рубашки и с ужасом понимая, что попал в чересчур шикарное место. В вестибюле стояли кадки с пальмами и все такое. Мне сразу захотелось удрать, но молодой администратор со змеиным взглядом уже смотрел на меня так пристально, словно опасался, что я сверну ковер и унесу его под мышкой. Пришлось повести себя дерзко. Будь я проклят, если какое-то 19-летнее ничтожество в галстуке-бабочке заставит меня почувствовать себя последним говном. Я подошел к стойке и вызывающе осведомился о стоимости одноместного номера на одну ночь. Он назвал мне сумму, за которой пришлось бы идти в банк с тележкой.

Кондуктор, запасшись веревкой и муфтой сцепления, влезает на площадку впереди вагона, где едет бродяга. Прикрепив муфту к веревке, он спускает ее вниз между вагонами и начинает орудовать. Муфта, отлетая от шпал, стукается о платформу заднего вагона и опять ударяется о шпалы. Кондуктор травит веревку, посылая свой снаряд то вперед, то назад, то направо, то налево, предоставляя ему самое обширное поле действия. Каждый удар такого маятника смертелен, а при скорости шестьдесят миль в час он выбивает настоящую зорю смерти. Завтра путевой сторож соберет на полотне останки безбилетного пассажира, и в местной газете промелькнет несколько строк о том, что найден труп неизвестного, предположительно бродяги, должно быть, заплутавшегося, не иначе как в нетрезвом виде, и уснувшего на рельсах.

— Понятно, — сказал я, стараясь говорить как можно небрежнее. — Полагаю, в нем есть ванна и цветной телевизор?