Густав Эмар
Мексиканский берег, начиная от Акапулько к западу, низок и состоит из Коюканского прибрежья; от Жекепайского же мыса к северу он возвышается, и оттуда на расстоянии двадцати лье видно Петатланское морро, которое распознают самые неопытные мореходцы по множеству островков, которые окружают его.
Между этим мысом и многими белыми островами находится небольшой порт Сигвантанейо.
На этом громадном берегу порт этот почти не заметен; он населен одними только индейцами и состоит из нескольких хижин, разбросанных в беспорядке по морскому берегу.
Хижины эти выстроены из нежженого кирпича, высушенного на солнце, и чрезвычайно бедной наружности; в порте есть и небольшая крепостца, над которой развевается старый мексиканский флаг и из амбразур которой выглядывают заржавевшие жерла нескольких пушек без лафет, предназначенных для защиты довольно трудного прохода в порт.
Немного подалее, за Пуэбло, среди зеленеющихся рощиц пальм, ликведембаров, гранатов и тамаринов, кое-где виднеются кокетливые домики с итальянскими крышами, принадлежащие богатым местным негоциантам. Потому что в Мексике, как и везде, роскошь граничит с крайней бедностью и для смелых и бессовестных спекулянтов нажива очень легка.
Однако, несмотря на видимую бедность, поражающую путешественника, Сигвантанейо, в сущности, вовсе не беден, он может почитаться одним из богатейших портов в этих водах, потому что обитатели его ведут три отрасли весьма прибыльной торговли.
Это контрабанда, организованная здесь в большом размере, потом ловля жемчужных раковин, которых чрезвычайное обилие у берегов островов, потом, наконец, сбор соли из многочисленных солончаков, рассеянных по берегу. Он производит также довольно обширный каботаж, и в известное время года его рейд покрыт легкими судами, которые приходят сюда для нагрузки или привозят необходимые для потребления жителей съестные припасы.
Народонаселение преимущественно состоит из рыболовов, моряков и контрабандистов, то есть таких людей, легкая нравственность которых потребовала открытия многочисленных пулькерий на всех углах улиц, в которых поют, и публичных балов, на которых расстроенные гитары днем и ночью заставляют скрипеть зубами и дерут уши прохожих.
В день, с которого начинается наша история, то есть 7 ноября 1862 года, против обыкновения, свинцовое безмолвие тяготело над Пуэбло; и хотя едва было только четыре часа вечера, улицы были пусты и лавки заперты; две обезоруженные и выброшенные на берег шхуны лежали на боку, их черноватые кили были облеплены раковинами; только и слышались грустные и протяжные всплески волн, разбивавшихся о береговые камни, и брюзжание бесчисленных мириад комаров, которые кружились в воздухе, освещаемые лучами заходящего солнца. Солнце было красно, как раскаленное железо; жар был удушлив, и густые желтоватые облака, собравшиеся вокруг вершины Петатланского морро, вокруг которого они образовали зловещий ореол, предвещали близкую бурю, вроде ужасного сирокко, которая в этих странах называется кордонназо, или порыв ветра Святого Франциска, которая часто производит ужасные опустошения в тех странах, в которых она разражается.
Почти на расстоянии ружейного выстрела от Пуэбло, в совершенно пустынной местности на берегу моря, возвышался домик, стены которого, выбеленные известкой, и кокетливый мирадор весело выглядывали из зеленой чащи дерев, которыми он был окружен и как будто спрятан.
Живая изгородь из кактуса и алое окружала его со всех сторон, за исключением только от моря, где стоял дощатый сарай, покрытый камышом, он служил для укрытия лодки, которой теперь не было в нем, но которая, по-видимому, должна была быть довольно большого размера.
По мексиканскому обычаю перед этим домом было портильо, под которым висела койка из волокон алое; там и сям клохтали куры в саду, и великолепная черная с белыми пятнами ньюфаундлендская собака важно сидела на задних лапах у дверей дома и, казалось, оберегала жителей, как бдительный часовой.
Кто бы ни были обитатели этого дома, несмотря на то что его наружность была скромная и даже бедная, он выглядел так весело, благосклонно и гостеприимно, что весело было смотреть на него.
Люди, приютившиеся в этом очаровательном уединении, должны быть ежели не совершенно счастливы, — полное счастье невозможно на этой земле, — то по крайней мере наслаждаться чистою совестью и спокойной жизнью, чуждой тех материальных невзгод, которые обыкновенно обременяют бедных людей.
По крайней мере таково было впечатление, которое испытывал чужестранец, которого заносила судьба к этому домику и который мимоходом засматривался на него через живую изгородь, которая составляла его единственную ограду.
Ньюфаундлендская собака, которая со своего места долгое время всматривалась в море, вдруг обернулась и встала, махая хвостом и слегка испуская полусдержанный лай, что у этих умных животных служит несомненным признаком радости.
Почти в то же самое время на пороге двери появилась женщина, которая, как было заметно, собиралась уйти.
Эта женщина была молода; по-видимому, ей едва только исполнилось восемнадцать лет; она отличалась той изумительной и страстной красотой, которая свойственна креолкам андалузского происхождения.
Строгая пропорциональность придавала всем ее движениям что-то грациозно очаровательное, что делало ее походку томно-сладострастною.
Ее большие черные как смоль глаза, увенчанные бровями безупречного рисунка, посматривали сквозь бахрому ее длинных бархатных ресниц так сладострастно; ее улыбающийся рот с углами слегка приподнятыми, окаймленный розовыми губами, был украшен рядом зубов ослепительной белизны; лицо ее, загоревшее под знойными лучами солнца, имело золотистый оттенок.
Ее костюм был прост; она подобрала свои густые и длинные косы волос под складки развевающегося ребозо; ее платье из прозрачного и белого муслена, приподнятое любопытным морским ветром, обнажило белую, как будто выточенную грудь, ее детские ножки были обуты в тонкие сандалии из волокон алое.
Эта простодушная, трогательная грация, это детское лицо, в линиях которого проявлялась совершенная женщина, девственное выражение этой откровенной физиономии внушало уважение.
В эту минуту оттенок меланхолии и тревоги, осенявший лицо этой женщины, еще более усиливал таинственное обаяние, которым она вся дышала.
Она небрежно и с грустью остановилась на пороге двери и, опершись плечом о косяк, грустно всматривалась в волнующееся море, погрузившись в фантастический мир дум, от которых тяжело вздымалась ее грудь, а из глаз ее катились крупные слезы. Ньюфаундлендская собака подошла к ней, ласкаясь, и тихо лизала ее свесившуюся руку.
В этой столь простой, по-видимому, сцене заключалась целая драма.
Около двух минут молодая девушка не меняла своего положения и не выходила из немого созерцания, в которое она была погружена.
Вдруг собака подняла голову и глухо залаяла.
— Что это такое, мой добрый пес? — сказала она ему кротким и гармоническим голосом, наклоняясь к нему и слегка трепля его. — Придет ли он?
Собака устремила свои умные глаза на хозяйку и отвечала ей, залаяв вновь и махнув несколько раз хвостом.
— Ох! Она не ошибается, — шепнула хозяйка, — обоняние Линдо верно, он узнал Альбино. Боже мой! Почему он запоздал?.. А Маркос? — добавила она, бросая продолжительный и печальный взгляд на море.
В это время свежий голос с звучным и приятным тембром раздался довольно далеко; а между тем повсюду царствовала такая тишина, что легко можно было расслушать слова, которые этот голос произносил подобно призыву. Он пел куплет старинной испанской баллады.
Молодая девушка, услыхав, конечно, знакомый ей мелодический голос, вздрогнула, и ее лицо внезапно вспыхнуло ярким румянцем.
— Это он!.. — шепнула она, быстро прикладывая руку к сердцу, как будто бы для того, чтобы сдержать ускоренное его биение. — Это он!
Вот куплет, который пел этот голос:
Поющий быстро приближался, и шум лошадиного галопа смешался с последними рифмами куплета.
Молодая женщина хотела выбежать к нему навстречу, но вдруг попятилась назад со сдержанным криком и поспешила запереть дверь.
Легкая пирога, в которой сидели двое мужчин, обогнула скалистый мыс и причалила к берегу на расстоянии десяти метров от дома.
— Благодарю тебя, кум, — сказал один другому, — я постараюсь отплатить тебе тем же. Не отужинаете ли вы с нами?
— Нет, Маркос, — ответил другой, — мне необходимо возвратиться туда: взгляните на небо, я едва успею воротиться до кордонназо.
— Ваша правда, — ответил Маркос, — уезжайте не медля, счастливого пути!
— Приедете ли вы?
— Может быть; я еще не решился.
— Вы очень дурно сделаете, ежели упустите это дело; такие хорошие дела редко бывают.
— Это верно, — отвечал Маркос, как будто обдумывая, — вероятно, я приеду.
— И прекрасно! Так, значит, это решено?
— Да, ежели ничто не задержит меня.
— До свидания!
Маркос, опершись обеими руками в нос пироги, сдвинул ее на реку.
Она тотчас же отчалила и тотчас же скрылась за мысом, из-за которого причалила; сделавши последний прощальный жест своему товарищу, Маркос обернулся, как будто бы намереваясь идти в дом.
В то же время из рощи выехал всадник на прекрасном вороном коне.
Они встретились лицом к лицу и вскрикнули от изумления; в восклицании Маркоса слышна была насмешка, в восклицании же всадника слышалась нота неудовольствия. Они остановились как будто по обоюдному соглашению и чрезвычайно вежливо поклонились друг другу.
— Вив Диос! Сеньор дон Альбино, — сказал Маркос с притворною улыбкою, — как я рад тому, что встретил вас.
— И я также очень рад, сеньор дон Маркос, — ответил всадник с новым поклоном.
— Я не надеялся встретиться с вами в этих местах; меня уверяли, что вы отправились в продолжительное путешествие внутрь страны.
— Таково, действительно, было мое намерение, сеньор дон Маркос, — ответил с улыбкою Альбино, — но, вы знаете, человек предполагает, а Бог располагает.
— Это значит, что вы переменили свое решение и, вероятно, предпочли остаться здесь?
— Ваше заключение не вполне верно, сеньор; право, не от меня зависело, чтобы это путешествие совершилось.
— Я понимаю. Вас остановили не зависящие от вас обстоятельства в то самое время, когда вы собрались уже ехать?
— Да, сеньор.
— Что делать; необходимо покоряться силе обстоятельств; но, извините меня за нескромный вопрос, как это случилось, что я встречаю вас так далеко от вашего ранчо в такое позднее время, когда все предвещает кордонназо.
— В то время, когда я отправился в путь, нельзя было предполагать, что случится буря.
— Так как нас нечаянно свел случай, то мы не расстанемся так; уже поздно; до вашего ранчо отсюда более шести лье: я предлагаю вам гостеприимство в моей хозе на ночь; завтра, наверное, будет прекрасная погода, и вы возвратитесь домой на рассвете.
— Извините меня, сеньор дон Маркос, за то, что я откажусь от вашего любезного приглашения, — отвечал не без смущения дон Альбино, — потому что Пуэбло только в нескольких шагах отсюда и я буду там в десять минут.
— Почему вы отказываетесь от моего приглашения? — спросил дон Маркос, незаметно поморщив бровями. — Неужели вы предполагаете, что оно неискренно?
— Нисколько, сеньор, я очень хорошо знаю вашу честность и поэтому не мог предположить этого.
— Ну так почему же, в таком случае?
— Я боюсь стеснить вас, вот и все.
— Вы шутите, дон Альбино. Разве хозяина можно стеснить? Ну пойдемте со мною, я не принимаю извинения.
Всадник стоял неподвижно; очевидно, в уме его происходила сильная борьба, его лицо выражало сильную тоску. Дон Маркос со странным выражением наблюдал за ним украдкой.
В это время сверкнула молния и глухо загрохотал гром.
— Вот и разрешение вопроса, — сказал дон Маркос. — Начинается гроза, через несколько минут она пронесется здесь с бешенством; поспешим приютиться.
— Пусть же будет по-вашему, — ответил дон Альбино.
— Вот и прекрасно! — сказал, смеясь, дон Маркос, — я знал, что сумею убедить вас.
Они пошли рядом и направились к небольшому домику, находившемуся на расстоянии не более ста шагов от того места, на котором встретились.
Дону Маркосу по наружности казалось от сорока четырех до сорока пяти лет; у него были блестящие глаза, умный лоб; несмотря на простоту его морского костюма, ничто не умаляло силы выражения лица этого человека, не столь замечательного своим высоким ростом, как задумчивым, энергическим и внушительным видом его благородной и прекрасной физиономии; в нем было что-то гордое и кроткое, что прельщало и действовало внушительно.
Дон Альбино был молодой человек, не более двадцати пяти лет; черты его лица были изящны и деликатны, лицо его было бледно и задумчиво, его темно-голубые глаза придавали его физиономии нежное мечтательное выражение, его стройная, гибкая и красивая талия, врожденное изящество его жестов делали его прекрасным молодым человеком. Ансамбль его наружности имел чрезвычайную прелесть; его длинные волосы ниспадали густыми и шелковистыми кудрями на плечи; на нем был богатый и грациозный костюм мексиканских кампезиносов. Одним словом, оба эти человека представляли, по крайней мере в физическом отношении, полнейший контраст.
Дон Маркос поднял задвижку и вошел в дом; за ним следовал дон Альбино, который сошел с лошади и вел ее за повод.
Мексиканские дома нельзя назвать комфортабельными: у них нет внутри дверей, и многие из домов устроены так, что для того, чтобы пройти в конюшню или корраль, надобно пройти через зал; но это неудобство не сильно беспокоит их.
Первая комната была пуста. Даже Линдо, прекрасная ньюфаундлендская собака, с которой мы познакомили наших читателей, ушла из нее.
Дон Маркос быстро окинул взглядом вокруг себя, отпер дверь, ведшую в корраль, и сделал знак головою своему гостю, чтобы он поставил в нее свою лошадь, что тот и поспешил исполнить.
— Теперь, — сказал дон Маркос, когда молодой человек вошел к нему, расседлав и почистив лошадь, — посмотрим, есть ли для нас ужин, — и громко закричал: — Марцелия!
Тотчас же появилась молодая девушка, предшествуемая собакою, которая, вбежав, положила свои толстые лапы на плечи моряка, выражая живейшую радость.
— Прочь, Линдо! Прочь! — сказал Маркос, лаская ее. — Ты добрая собака; но довольно!
— Вы звали меня, батюшка?.. — спросила молодая девушка тихим и слегка дрожащим голосом.
Дон Маркос наморщил брови, однако же с кротостью отвечал:
— Да, дитя мое, я привел тебе гостя; угости его как можно получше; он переночует здесь, надо приготовить ему приличную комнату.
— Достаточно будет одной койки, — сказал тогда дон Альбино, — а ежели будет необходимо, то я высплюсь на моем седле.
— Любезный дон Альбино, — грациозно сказал дон Маркос, — вы мой гость; предоставьте мне свободу действий.
Молодой человек молча поклонился.
— Милая моя дочь Марцелия, — продолжал дон Маркос, — готов ли ужин?
— Он ожидает вас, батюшка, — ответила она.
Странно, что всякий раз, как только молодая девушка произносила эти два столь простых слова: мой батюшка, нервная дрожь пробегала по лицу моряка, и его прекрасное лицо вдруг омрачалось.
— Прикажите подавать нам, — сказал он и обратился к Альбино: — Извините меня, я оставлю вас и через минуту вернусь.
И, не ожидая ответа молодого человека, он вышел из залы.
Альбино и Марцелия остались одни.
Джек Лондон
— Ох! — воскликнула она. — Неблагоразумный, зачем вы приехали сюда?
Зеленый Змий
— Он потребовал этого, — ответил Альбино просто. — У меня не хватило силы; я так счастлив, когда я вижу вас!
I
— Разве вы не ежедневно видите меня? — возразила она тоном кроткого упрека.
— Как ты голосовал по вопросу об избирательном праве женщин? — спросила Чармиан.
— Правда, — сказал он ласково, — но на минуту и то украдкой, редко несколько минут. А когда я не вижу вас, я бываю так несчастлив. Напрасно я ожидал вас сегодня. Ежели бы вы знали, как я страдал, что не мог прийти раньше; поэтому-то я не мог отказаться от сделанного мне предложения провести несколько часов с вами под одной кровлей. Простите меня, Марцелия.
— Я голосовал за него.
Молодая девушка вздохнула.
Она удивленно воззрилась на меня. Надо сказать, что в дни молодости моей, несмотря на пламенный демократизм убеждений, я всегда был противником избирательного права женщин. Когда же я стал старше и более терпимым, то без особого энтузиазма признал его в качестве неизбежного социального явления.
— Увы! — прошептала она сквозь слезы. — Я не знаю, почему по моему телу пробегает дрожь; я поневоле трепещу. Умоляю вас, Альбино, уезжайте; я предчувствую несчастье.
— Скажи толком, почему ты голосовал за него? — спросила Чармиан,
— Уехать! — воскликнул он с грустью. — Ах, Марцелия, можете ли вы приказывать бежать от вас.
— Когда женщины получат право голоса, то они будут голосовать за запрещение спиртных напитков, — сказал я. — Одни лишь жены, сестры и матери сумеют вбить последний гвоздь в гроб Зеленого Змия.
— Альбино, это необходимо. Вы знаете дона Маркоса; ежели он узнает о том, что мы любим друг друга, он убьет вас.
— Но я думаю, что ты в прекрасных отношениях с Зеленым Змием, — прервала меня Чармиан.
— Но что значит для меня смерть, ежели мне суждено жить в разлуке с вами, моя милейшая Марцелия?
— Тише! — вскрикнула она с живостью. — Тише, вот он!
— Да, я друг его и всегда был им. С другой стороны, я теперь враждую с ним, как и раньше враждовал. Я всегда больше враждую с ним тогда, когда он обретается со мною, и когда я с виду наиболее дружен с ним. Он царь лжецов, а вместе с тем и самый откровенный из правдолюбцев. Он всесильный товарищ, который вводит тебя в общество богов. Кроме того, он союзник Великой Безносой. Пути его ведут к голой истине и к смерти. Он дарует проницательность зрения и нечистые сны. Он — враг жизни и учитель мудрости паче житейской мудрости. Он — кровавый убийца и губитель молодости.
Отворилась дверь и вошел дон Маркос.
… Я сделал для Чармиан краткий очерк моей жизни и объяснил ей, каким образом сложилась моя личность…
Его лицо было бледно, хотя выражение его лица было спокойно. Он окинул молодых людей взором, зловещий блеск которого заставил их вздрогнуть и со смущением отойти друг от друга.
— Суть дела в том, — заключил я свою речь, — что я пристрастился к алкоголю, главным образом, благодаря доступности его. Он мне не нравился, и я издевался над ним, а все же в конце концов мною овладели желания пьяницы. Целых двадцать лет прошло, пока желания эти не укоренились во мне, а теперь уже они возрастают в течение десяти лет. Но результаты утоления желаний этих далеко не хорошие.
Но моряк, по-видимому, не замечал смущения молодых людей и обратился к Марцелии:
— Это не может облегчить жизни, — сказала Чармиан.
— Ну! Подадут ли нам ужин?
— Вот именно, — ответил я. — В этом и есть самое тяжелое наказание. Вот почему я сегодня голосовал за изменение закона!
— Сейчас подадут, батюшка, — пролепетала она в ответ. И быстро вышла из комнаты.
… Жены, сестры и матери терпят от последствий алкоголя. Когда же они добьются права голосования, то они непременно будут голосовать за запрещение крепких напитков. Хорошо то, что подрастающее поколение даже не почувствует никаких лишений вследствие отсутствия вина. Так как оно не будет иметь доступа к алкоголю и само по себе не чувствует никакого влечения к нему, оно не будет ощущать отсутствия алкоголя…
— Извините ее, любезный дон Альбино, — сказал он с добродушием. — Марцелия избалованный ребенок, который вследствие уединения, в котором он живет, немного одичал; но будьте уверены в том, что она знает обязанности гостеприимства и сделает все, что от нее зависит, для того, чтобы хорошо принять вас.
— Почему бы тебе не написать обо всем этом ради подрастающей молодежи? — спросила Чармиан. — Почему бы не писать, чтобы указать матерям, сестрам и женам, как им следует голосовать?..
Дон Альбино, совершенно растерявшись от тона, которым были произнесены эти слова, ничего не ответил, но не мог скрыть вполне своего смущения.
II
Глава II
Я буду просить о сочувствии читателя: так как сочувствие есть понимание, то прошу начать с попытки понять меня и все то, о чем я буду писать. Начнем с того, что у меня благоприобретенное влечение к вину; я не имею органического предрасположения к алкоголю; я не глуп; я не бесчувственное животное. Я досконально знаю всю гамму опьянения и всегда пил с умом. Меня никто никогда не укладывал в постель, и у меня нет привычки пошатываться. Коротко говоря, я нормальный, средний человек и пью нормально, как средний человек. Мы дошли до сути дела: я буду писать о влиянии алкоголя на нормального, среднего человека. Мне нет никакого дела до крайне редкого исключения, то есть настоящего алкоголика.
Дон Маркос
Говоря в общих чертах, существует два типа пьяниц. Во-первых, мы видим всем нам известного субъекта, тупого, лишенного всякого воображения, мозг которого посещают лишь грубые видения; он идет с широким размахом, далеко расставив пошатывающиеся ноги, часто падает в канавы и видит, при свете исступления своего, бегущих голубых мышей и надвигающихся розовых слонов. Это тот тип пьяницы, который служит сюжетом острот в юмористических журналах.
Наконец буря разразилась; кордонназо свирепствовал с неслыханною яростью, блеск молнии перемежался постоянными раскатами, и свистом ветра, и глухим ревом моря, чудовищные валы которого покрывали бахромою пены берег, об который они с яростью разбивались; бурный дождь стучал в кровлю и окна домика, мрак казался ужасным; все, казалось, перевернулось и смешалось, ночь была ужасная.
Другой же тип пьяницы обладает воображением и прозорливостью. Даже когда он в состоянии наиприятнейшего возбуждения, он шагает прямо и естественно, никогда не спотыкается и не падает, знает, гае он находится и что он делает. Его мозг, а не тело его, в состоянии опьянения. Он иногда блещет остроумием или же полон доброжетательных чувств. Бывает и так, что в уме его возникают призраки и образы жизненного и логического характера, принимающие форму силлогизмов. Находясь в этом состоянии, он срывает и сбрасывает кожуру с самых полезных жизненных иллюзий и сосредоточенно обдумывает железное иго необходимости, возложенное на его душу. Тут наступает час самой утонченной власти Зеленого Змия. Упасть в канаву нетрудно для каждого; но есть нелегкое испытание для человека; оно состоит в том, чтобы стоять прямо, не качаясь, на ногах своих и приходить к заключению, что во всем мире для него есть лишь один способ освобождения, заключающийся в самовольном приближении момента своей смерти. Для такого человека час этот есть час царства светлой логики (о которой еще поговорим позднее), когда он понимает, что может достигнуть понимания лишь законов явлений, но смысла их — никогда! Это час величайшей опасности, так как шаги его направляются на путь, ведущий к могиле.
Три лица, находившиеся в хозе, находясь под впечатлением необыкновенной силы темпораля, только изредка обменивались между собою словами.
Ужин был грустный.
Все делается понятным ему. Он понимает, что удручающая жажда бессмертия это лишь панические движения душ, напуганных страхом смерти и проклятых Трижды проклятым даром воображения. У подобных людей нет инстинкта смерти; в них нет воли умереть в момент, когда смерть близка. Они обманывают себя, вводят себя в заблуждение, надеясь, что они окажутся хитрее и добьются какой-то будущности, оставляя прочих животных в темноте могилы или в уничтожающем пламени крематориев. Но он, человек, находящийся в моменте, когда властвует светлая логика, знает, что те люди обманываются и заблуждаются. Конец одинаков для всех. Под солнцем нет ничего нового, нет даже вечности — страстно желанной игрушки слабых душ. Он знает все, он, несокрушимо стоящий на обеих ногах-Он представляет собою смесь, составленную из тела, вина и сияния, солнечного луча и мировых пылинок, — он хрупкий механизм, сделанный на короткое время для того, чтобы ученые-теологи и доктора медицины старались поддерживать его для участи быть выброшенным в конце концов за негодностью в мусорный ящик.
Оба мужчины были задумчивы; Марцелия, преклонив колени перед изваянием Нуэстра Сеньора де Гвадалупе, покровительницею Мексики, горячо молилась.
Конечно, все это болезнь души и болезнь самой жизни. Это наказание, которое должен нести человек с воображением за дружбу с Зеленым Змием. Кара, постигающая глупца, и проще и легче. Он допивается до состояния пьяной бессознательности. Он спит отравленным сном, и если он видит какие-нибудь грезы, то они туманны и невыразительны. Но человеку с живым воображением Зеленый Змий дарует беспощадные силлогизмы светлой логики, являющиеся ему в виде призраков. Он смотрит на жизнь и все присущее ей разочарованным взором немецкого философа-пессимиста. Для него не существует иллюзий, он переоценивает все ценности…
Дон Маркос отодвинул наконец стоявшую перед ним тарелку, зажег сигару и подал другую своему гостю, который машинально принял ее.
И он знает, в чем состоит единственная свобода его: он может ускорить час своей смерти. Все это вредно для человека, созданного для того, чтобы жить, любить, быть любимым. Однако Зеленый Змий требует самоубийства от своих жертв. Оно случается скоро или надвигается медленно. Зеленый Змий разом приканчивает человека или тянет из него жилы в течение долгих лет. Ни один из друзей Зеленого Змия не может избегнуть этой справедливой и должной ему уплаты.
— Ночь будет ужасная, — сказал он, выпуская густую струю дыму, — несчастие для кораблей, которые в это время будут находиться у берега; завтра мы увидим их обломки на берегу.
III
— Не видели ли вы сегодня вечером какого-нибудь корабля? — ответил дон Альбино.
Я в первый раз напился пьяным пяти лет от роду. День был жаркий, и отец мой поехал в поле. Меня послали из дому отнести ему ведерце пива. «Смотри, не разлей его», — сказала мать, отпуская меня в путь.
— Я не могу сказать вам точно, но мне кажется, что я видел один, но на таком далеком расстоянии, что, быть может, принял крыло сатаника за парус судна.
— О, вы чрезвычайно удивили меня, говоря это: глаз моряка, подобного вам, настолько верен, что не может ошибиться.
Я помню, это вередце было тяжелое и без покрышки. Я бежал, и пиво выплескивалось через край мне на ноги. Я на ходу раздумывал. Пиво считалось очень драгоценной вещью. Должно быть, оно удивительно вкусное? Если нет, то почему же мне дома не позволяли пить его? Были и другие вещи, которых взрослые не давали мне и которые оказывались очень вкусными. Значит, и это должно быть вкусно, взрослые умеют разбираться в подобных вещах. Во всяком случае, ведерце было слишком полно. Жидкость текла из него и разливалась по земле. Зачем давать ей пропадать? Ведь никто не узнает, выпил ли я пиво или пролил его.
Дон Маркос лукаво улыбнулся, но не ответил. Через какое-то время он продолжал:
Я был так мал, что для того, чтобы приняться за ведерце, мне пришлось сесть на землю и взять его к себе на колени. Сначала я попробовал пену и потерпел разочарование. Я не нашел никакой прелести в ней; должно быть, прелесть находилась в другом месте, а не там. Вкус пены был неприятный. Затем я вспомнил, что видел, как взрослые сдувают пену перед тем, как пить. Я зарылся лицом в пену и стал лакать жидкость, находящуюся под нею; она оказалась совсем не вкусною, но я все же продолжал пить. Ведь недаром же пили ее взрослые!
— Еще не наступило время прибытия кораблей. В это время не ожидают прибытия их, кроме одного корабля, и командир должен быть старым морским волком, чтобы не почувствовать кордонназо за пять или за шесть часов, пока он не разразится.
…Отец мой ничего не заметил. Он осушил ведерце с огромным аппетитом усталого от труда пахаря, отдал его мне и вернулся к своему плугу. Я пытался идти рядом с лошадьми. Я помню, что я покачивался и упал около копыт их, перед самым блестящим лемехом, а отец мой так сильно дернул лошадей назад, что они почти сели на меня. Позднее он говорил, было чистой случайностью, что плуг не выпотрошил меня. Я смутно помню, что отец отнес меня на руках к деревьям, окаймляющим поле, что весь мир крутился и качался вокруг меня, а сам я сделался жертвой ужасающей тошноты, причем меня еще, кроме того, подавляло страшное ощущение греховодности.
— Не знаете ли вы названия этого корабля?
В последующие месяцы я не больше интересовался пивом, чем кухонной плитой после того, что я обжегся об нее. Взрослые были правы: пиво не годилось для маленьких детей. Взрослые пили его, но ведь они так же равнодушно принимали пилюли и касторовое масло. Что касается меня, то я прекрасно обходился без пива. Да и до самого дня моей смерти мог бы я так же хорошо без него обходиться. Но судьба решила иначе. Куда бы я ни повернулся, на каждом углу в том мире, где я жил, меня манил и звал к себе Зеленый Змий. Не было никакой возможности спрятаться от него; все пути вели к нему. Однако мне пришлось целых двадцать лет провести в контакте с этим мошенником, чтобы заставить себя развить известную подленькую симпатию к нему.
— Пер Диос! Конечно, я знаю его, ежели я вам рассказываю о его капитане; это сан-бляский брик — шхуна «Искупление».
Марцелия глухо застонала, бросивши украдкой продолжительный взгляд на дона Маркоса, который продолжал:
IV
— Вы, сеньор дон Альбино, как говорят, tierras adentro (туземец континентальный), какого вы мнения о наших приморских ураганах?
Следующее сражение мое с Зеленым Змием произошло, когда мне было семь лет. В одно воскресное утро я оказался — каким образом, или почему, теперь уже не сумею сказать, — на ранчо семьи Моррисеев. У них собралось большое количество молодежи с соседних ранчо. Тут были и старшие, которые начали пить уже с зари, а некоторые из них даже и с вечера.
— Те, которые вам сказали, дон Маркос, что я уроженец центральных провинций, ошиблись. Детство мое протекло в морских портах, а юность свою я провел почти всю в плавании по обоим океанам, и ежели я в настоящее время не моряк, то зато я долгое время был им. Напротив, я consteno.
Скоро они уже громко говорили все зараз, шумя и крича по обычаю широкогрудых людей, работающих на открытом воздухе, обычная молчаливость которых рассеяна вином. Я, маленький семилетний мальчишка, наблюдал за ними со страхом; дрожащее тело мое было напряжено, как тело оленя, готовящегося к бегу; я с изумлением глядел через растворенную дверь и узнавал много нового о странностях людей. И я дивился Черному Мату и Тому Моррисею, валявшимся на столе, обнимавшим друг друга и проливавшим слезы нежности.
Дон Маркос вдруг выпрямился; его серые глаза метнули молнии.
Кутеж на кухне продолжался, и девушки начали бояться. Им были хорошо известны последствия опьянения, и все были уверены в том, что произойдет что-нибудь ужасное. Они заявили, что не хотят присутствовать при этом, и кто-то из них предложил поехать на большое ранчо итальянцев в четырех милях оттуда: там можно было устроить танцы. Они немедленно же ушли попарно, девушки с молодыми людьми, и отправились вдоль песчаной дороги. Каждый юноша шел со своей возлюбленной; вы можете быть уверены в том, что семилетний ребенок всем интересовался и знал все любовные дела околотка. И у меня оказалась моя пара.
— Вы моряк? — вскрикнул он.
Со мною шла маленькая девочка ирландка, приблизительно моих лет. Мы были единственными детьми в такой неожиданной прогулке. Самым старшим из нас было, быть может, двадцать лет. Были и совсем молоденькие девочки, четырнадцати и пятнадцати лет, считавшие себя взрослыми и гулявшие со своими кавалерами. Но мы с моей маленькой ирландкой были самые младшие, и мы шли, держась за руку, причем я иногда, по указанию старших, обнимал ее за талию. Но это было неудобно и не нравилось мне. Я был чрезвычайно горд в это воскресное утро, идя по длинной и скучной дороге между песчаными пригорками. И у меня была своя девушка, и я был маленьким мужчиной.
— Почему же вы не верите мне? — спокойно спросил молодой человек. — Ведь вы же моряк!..
На ранчо итальянцев жила семья холостяков. Наше появление было встречено с восторгом. Всем было налито красное вино, а длинную столовую отчасти освободили от мебели для танцев. Молодые люди с молодыми девушками танцевали под звуки гармонии…
— Это верно, — продолжал глухим голосом дон Маркос, — но я не моряк в том смысле, какой обыкновенно придают этому слову; я только скромный рыболов, добывающий жемчуг.
Молодой человек улыбнулся в свою очередь. Эта улыбка была иначе перетолкована доном Маркосом.
…Когда наши итальянцы-хозяева предлагали мне вина наряду со всеми другими, то я отказывался. С меня было вполне достаточно моего случая с пивом, и я не имел никакого желания делать дальнейшие опыты в этом направлении. К несчастью, молодой итальянец, по имени Питер, большой любитель дразниться, увидал меня, сидящего в одиночестве; подстрекаемый мгновенно явившейся фантазией, он налил стакан вина и передал его мне. Он сидел за столом как раз против меня. Я отказался. Лицо его сделалось суровым, и он продолжал настойчиво предлагать мне вино…
— Станем говорить откровенно, — сказал он.
…Быть может, Питер немного выпил. Как бы то ни было, но глаза его были черные, блестящие и полные озорства. Они были для меня неведомой тайной, и как мог я, семилетний мальчишка, анализировать их озорство? Я видел в них угрозу внезапной смерти и нерешительно отказался от вина. Выражение их изменилось: оно стало грозно и повелительно. Питер толкнул стакан ко мне поближе.
— Я ничего более и не желаю, — сказал дон Альбино.
Что мне оставалось делать? С тех пор я часто встречался лицом к лицу со смертью, но никогда уже не испытывал такого смертельного страха, как тогда. Я поднял стакан к губам, и Питер смягчился; я понял, что он не убьет меня сразу. Это было облегчение, но вино было противно мне. Это было дешевое молодое вино, горькое и кислое, сделанное из отбросов и остатков виноградников и бродильных чанов; оно было еще гораздо хуже, чем пиво. Если принимать лекарство, то надо глотать его с решимостью; я так и сделал: я откинул голову назад и выпил вино большими глотками. Мне пришлось затем еще глотнуть для того, чтобы удержать эту отраву в себе. Неоспоримо, это была отрава для организма ребенка.
— Станете ли вы откровенно отвечать на мои вопросы?
Теперь мне ясно, что Питер был изумлен. Он налил еще полстакана и передал его мне через стол. Я был парализован страхом и в отчаянии от неожиданной судьбы своей я машинально выпил еще и эту порцию. Питер не находил себе места от изумления; он решил показать чудо-ребенка другим и подозвал Доминика, молодого усатого итальянца. На этот раз мне дали полный стакан. Чего не сделаешь для спасения жизни? Я взял себя в руки, подавил спазмы отвращения и залпом выпил противную жидкость.
— Я стану отвечать на них с такою же откровенностью, с какою вы будете отвечать на мои.
…Я не знаю, сколько я тогда выпил. Я помню бесконечное страдание от страха среди компании убийц, бесконечное число стаканов с красным вином, передаваемых вдоль голых досок залитого вином стола и затем вливавшихся мне в горло.
— Ах! — сказал он со сдержанным гневом. — Вы предлагаете мне условия?
…Компания итальянцев наблюдала за мною и дивилась ребенку-феномену, глотавшему вино с равнодушием автомата. Я не хвастаюсь, заявляя, что, по моему убеждению, они впервые видели что-нибудь подобное.
— Вовсе нет; я ограничиваюсь только требованием полнейшей свободы и равенства.
Дон Маркос выскочил вдруг из-за стола и в продолжение нескольких минут ходил вдоль и поперек залы, склонив голову и скрестив руки на груди.
Время проходило. Большинство более уравновешенных девушек, видя пьяные шутки молодых людей, решило отправиться домой. Я оказался у дверей, рядом с моей маленькой девочкой. Она не прошла через мои переживания и поэтому была вполне трезвой. Ее занимали покачивания на ногах юношей, пытавшихся идти рядом со своими девушками, и она стала передразнивать их. Мне это показалось очень забавным, и я также стал шататься с видом пьяницы. Для нее это прошло безнаказанно, так как она ничего не пила, тогда как винные пары стали быстро подниматься к моей голове. Движения мои немедленно стали реалистичнее, чем ее движения. Я скоро уже стал удивлять самого себя. Я увидел, как один молодец, пройдя несколько неверных шагов, остановился у края дороги, сосредоточенно поглядел в канаву и после, по-видимому, глубокого размышления упал в нее. Это показалось мне верхом комизма: я пошел, спотыкаясь, к канаве, с твердым намерением удержаться на краю ее. Однако я пришел в себя на дне ее, причем несколько испуганных девушек принялись вытаскивать меня.
Наконец он остановился перед Марцелией и слегка дотронулся до ее плеча.
Молодая девушка вздрогнула и быстро повернулась к нему.
Мне уже не нравилось играть «в пьяного». Я перестал ощущать какое бы то ни было веселье. Глаза мои заплыли, и я ловил воздух широко раскрытым ртом. Девушки вели меня с двух сторон, но ноги мои казались налитыми свинцом. Выпитый алкоголь бил мне по сердцу и по мозгу, как дубина. Если бы я был слабым ребенком, то я уверен, что он убил бы меня. Как бы то ни было, но я знаю, что я был ближе к смерти, чем предполагал кто-нибудь из перепуганных девушек. Они ссорились между собою, обвиняя друг друга в недосмотре; некоторые из них плакали обо мне, о себе и о постыдном поведении молодых людей. Но все это меня не интересовало; я задыхался, с трудом ловя воздух; всякое движение было мучением, еще сильнее затрудняя дыхание. Но девушки настойчиво заставляли меня идти;до дому же было четыре мили ходьбы. Четыре мили! Я помню, как неверный взор мой упал на мостик, пересекавший дорогу, казалось, в бесконечном расстоянии от меня; на самом же деле он был в ста шагах от нас. Добравшись до него, я упал и лежал на спине, порывисто дыша. Девушки хотели помочь мне встать, но я был беспомощен и задыхался. Их крики ужаса привлекли Ларри, пьяного юношу семнадцати лет, принявшегося воскрешать меня тем, что прыгал по груди моей. Я слабо вспоминаю это и крик девушек, боровшихся с ним и оттаскивавших его от меня. После этого я уже ничего не помню, хотя и узнал позднее, что Ларри скатился под мост и провел под ним ночь. Было уже темно, когда я пришел в себя. Меня несли четыре версты в бесчувственном состоянии и уложили в постель. Я был болен; кроме страшного напряжения сердца и нервов, я постоянно впадал в безумный бред. Все страхи и ужасные представления, гнездившиеся в моем детском мозгу, нашли себе исход. Самые страшные видения казались мне действительностью. Я видал убийства, и убийцы гнались за мною. Я кричал, безумствовал и дрался. Страдания мои были невероятны. Когда я временно выходил из состояния бреда, то до меня доходил голос матери, говорившей:
— Что вам угодно, батюшка? — спросила она кротко. Дон Маркос с гневом топнул ногою, но тотчас же опомнился.
— Я боюсь за мозг ребенка. Он сойдет с ума.
— Милая дочь, — сказал он, — уйдите в вашу комнату, уже поздно.
И когда я вновь впадал в состояние бреда, то слова эти преследовали меня, и мне казалось, что меня запирали в дом умалишенных, что надзиратели там били меня, а сумасшедшие окружали меня воющей толпой.
Молодая девушка встала и, не сказав ни слова, вышла, а за нею последовал Линдо, который, казалось, постоянно следовал за нею.
Мое молодое воображение получило сильное впечатление от разговоров старших о преступных притонах китайских кварталов Сан-Франциско.
Прошло несколько минут, в продолжение которых оба мужчины сохраняли безмолвие, наблюдая украдкой один за другим.
В бреду моем я блуждал глубоко под землею, по тысячам подобных притонов, и страдал и умирал тысячу раз за запертыми железными дверями. Когда же я натыкался на отца моего, сидящего за столом в подземных пещерах и играющего с китайцами на крупные ставки золота, то все мое чувство обиды находило исход в ужаснейших ругательствах. Я вставал на постели, барахтаясь в руках удерживавших меня людей, и ругал отца во весь голос.
Маркос первый нарушил безмолвие.
…В ту ночь, когда Зеленый Змий властвовал надо мною, никто не спал в тонких стенах дома на ферме. Ларри, лежавший под мостом, не страдал от бреда вроде моего. Я убежден в том, что он спал бесчувственным сном безо всяких сновидений и что пробуждение его на следующее утро было лишь тяжелое и мрачное; если же он жив до сих пор, то, конечно, он не помнит этого случая, до такой степени был он обычный и преходящий. Но мой мозг был заклеймен навсегда этим переживанием; я пишу теперь спустя тридцать лет, а передо мною по-прежнему ясны и отчетливы тогдашние видения, и прежние страдания так же чувствительны и ужасны, как в ту знаменательную ночь.
Он сел против молодого человека и, налив ему стакан пюлька, спросил:
Я долго проболел и совсем не нуждался в уговариваниях матери избегать Зеленого Змия в будущем. Моя мать вынесла ужасный удар. Она считала, что я поступил очень, очень дурно — вопреки всему ее воспитанию. И как мог я, которому никогда не дозволялось отвечать старшим и который не находил слов, выражающих состояние своей души, как мог я сказать матери, что именно ее назидательные речи были ответственны за мое пьянство? Если бы не теории ее о черных глазах и о характере итальянцев, то я ни за что не взял бы кислой и горькой жидкости в рот. Я рассказал ей истинную подкладку этой постыдной истории только тогда, когда был уже взрослым мужчиной…
— Итак, вы моряк? — сказал он.
Я твердо решил никогда более не прикасаться к вину. Ни одна бешеная собака не боялась воды больше, чем я боялся алкоголя.
— Я был им.
— Да, я убежден в том, что в случае нужды вы сами сумеете защищать себя.
Но я все-таки хочу доказать, что опыт, перенесенный мною, как бы он ни был ужасен, не был в состоянии отвратить меня от конечного близкого знакомства с Зеленым Змием. Уже тогда вокруг меня действовали силы, толкавшие меня в его объятья. Во-первых, за исключением матери моей, всегда придерживавшейся крайне строгих взглядов, мне казалось, что взрослые смотрели на все происшествие с известной терпимостью… Насколько я понимаю, никто не видел во всем этом ничего постыдного. Приключение это было немного рискованное, чертовски шикарное, — словом, это был красочный и выдающийся эпизод, внесший разнообразие в трудовую жизнь на печальном, туманном побережье.
— Это верно, — возразил молодой человек, все более и более удивляясь.
Ирландцы, владельцы ранчо, добродушно поддразнивали меня за мой подвиг и хлопали меня по спине до тех пор, пока я не вообразил себя героем. Питер, Доминик и прочие итальянцы гордились моими способностями к выпивке. Нравственность не отворачивала строгого лица своего от пьянства. Даже учитель нашей маленькой деревенской школы распускал нас на вакации в тех случаях, когда он вступал в борьбу с Зеленым Змием и бывал им побежден. Ввиду всего этого нравственных задерживающих моментов совсем не существовало. Мое отвращение к алкоголю было лишь чисто физического свойства. Я терпеть не мог этой гадости.
Маркос опорожнил свой стакан и поставил его опять на стол.
V
— Дон Альбино, — сказал он, улыбаясь, — вы красивый молодой человек, а красивые юноши любят красивых девушек, не правда ли?
Я никогда не мог отделаться от физического отвращения к алкоголю, но я подавлял его в себе. Я до сих пор подавляю его каждый раз, когда пью вино. Вкус мой не перестает возмущаться, а вкус хороший показатель того, что полезно для организма. Однако люди пьют не ради влияния алкоголя на тело; они стремятся за впечатлением, производимым им на воображенье; если же алкоголь должен проходить через тело, то тем хуже для последнего.
— Что вы хотите этим сказать?
Однако, несмотря на мое физическое отвращение к алкоголю, самыми выдающимися и яркими точками в моем детстве были посещения питейных домов. Сидишь, бывало, на тяжелом возу с картофелем, ноги затекают от неподвижности, и лошади тихо, шаг за шагом идут по тяжелой дороге между песчаными пригорками; тогда чудное видение сокращало для меня путь. Видение это было — питейный дом в Колме, где отец мой или всякий другой возница непременно останавливался выпить вина. Я вылезал погреться у огромной печки и получал бисквит. Всего лишь один бисквит, но какая сказочная роскошь! Питанные дома были прекрасной выдумкой!..
— Эх! — произнес он с добродушием. — Я не более как грубый моряк, полурыболов, полуконтрабандист, подобно всем костеносам (прибрежным жителям), но Бог дал мне два глаза, я вижу ясно все.
Мне нравились питейные дома, в особенности же питейные дома в Сан-Франциско. В них имелись самые чудесные лакомства — необычайного вида хлеба и бисквиты, сыр, колбаса и сардинки; это были удивительные предметы питания, которых я никогда не видал в нашем скудном домашнем обиходе. Однажды один хозяин бара смешал для меня сладкое питье трезвенников из содовой воды с фруктовым сиропом. Мой отец не платил за него — хозяин бара угощал меня и в силу этого сделался моим идеалом прекрасного и доброго человека. Я вспоминал и думал о нем в течение многих лет… И еще много лет спустя я боготворил память о нем.
— Я не понимаю вас, — пролепетал молодой человек.
Несмотря на мои два злосчастных опыта, Зеленый Змий оставался вездесущим и доступным для меня и привлекал меня к себе. Питейный дом оставлял глубокие следы в детском воображении… Двери других домов были всегда закрыты для меня; двери же питейного дома были широко раскрыты. И всегда, и везде находил я питейные дома — на больших дорогах и на проселках, на оживленных улицах и в переулках; они были ярко освещены и веселы, теплы зимой и прохладны и темны летом. Да, слов нет, питейный дом был великолепным учреждением!
— Ба! Ба! Напротив, вы прекрасно понимаете меня!.. Вы прекрасный охотник, и приманка, которая вас привлекает сюда, недалеко отсюда.
Когда мне стукнуло десять лет, то семья наша бросила фермерство на ранчо и переехала на жительство в город. И тут десяти лет я начал жизнь в качестве разносчика газет. Это было главным образом потому, что мы нуждались в деньгах. Кроме того, движение мне было необходимо. Я забрался в бесплатную публичную библиотеку и дочитался до полного упадка нервных сил.
— Я ручаюсь вам…
…Итак, я в десять лет вышел на улицу в качестве газетчика. Теперь уже я не успевал читать, я был занят беготней и обучался драться, говорить дерзости и лгать. Я обладал воображением и всеобъемлющим любопытством. Любопытство, возбуждаемое во мне питейными домами, было не из последних интересов моих, я часто заходил в эти учреждения.
— Полноте, я не слеп, повторяю вам; к тому же, черт возьми, в этом я не нахожу ничего дурного. Это закон природы. Сознаюсь вам, что ваши посещения стесняли меня; мне очень неприятно было видеть, что вы беспрестанно бродили вокруг моего домика; я задавался вопросом: к чему такой молодой человек, как вы, как говорят, богатый, так внезапно и сильно полюбил эти места, столь грустные. Теперь я все понял: вы моряк, вас привлекало море; случай свел вас с молодою девушкою, и вы стали посещать ее. Не правда ли? Ну, отвечайте откровенно.
…В питейных домах жизнь становилась иной. Мужчины говорили звучными голосами, хохотали громким хохотом, и над всем стояла какая-то атмосфера ширины и непринужденности. Тут было интереснее, чем в обычной будничной жизни, в которой ровно ничего не приключалось. Здесь жизнь была оживленная и иногда принимала страшную окраску, когда удары сыпались, кровь проливалась и, расталкивая всех, входили рослые полицейские. Это были великие моменты для меня, у которого голова была полна рассказами о кровавых боях бесстрашных искателей приключений на море и на суше. Когда я ходил по улицам, оставляя газеты у дверей домов, то подобных красочных моментов не встречалось. Но в питейном доме даже пьяницы, валявшиеся поперек столов или в опилках на полу, служили предметами моего удивления и казались окруженными чем-то таинственным.
Говоря это, дон Маркос переменил гордое выражение своей физиономии на выражение столь благосклонное, заговорил так ласково, что молодой человек ошибся.
— Вы могли это угадать, дон Маркос, — ответил он, улыбаясь.
Надо сказать, что питейные дома были правы по-своему, Отцы города санкционировали их и давали им патенты на продажу. Они вовсе не были теми ужасными притонами, какими считали их мальчики, не имевшие случая, подобно мне, познакомиться с ними. Они, быть может, и были страшны, то есть жуток был огромный интерес к страшному, возбуждаемый ими (а мальчика больше всего интересует страшное и удивительное). Одинаково страшными кажутся и пираты, кораблекрушения и битвы; а где тот здоровый юнец, кто не готов отдать душу за возможность принять участие в таких интересных вещах?
— Пардье! Я в этом уверен.
Кроме того, я встречал в питейных домах репортеров, издателей, адвокатов и судей, которых я знал в лицо. Они оправдывали мое влечение к питейному дому, они, верно, также находили в нем то новое и чрезвычайное, которое я предугадывал и ощупью искал. Я не уяснял себе, что это было; но оно должно было существовать, если мужчины собирались там, как жуки, жужжащие над горшком меда. У меня не было горестей, и мир казался очень светлым, так что мне было невдомек, что люди искали там забвенья от утомительного труда и вечных огорчений.
— В случае, ежели бы ваши предположения оказались верными, что бы вы ответили мне?
В то время, впрочем, я не пил ничего. От десяти до пятнадцати лет я редко пробовал вино, но все время поддерживал близкий контакт с пьяницами и местами, где пьют крепкие напитки. Я не пил исключительно потому, что жидкости эти не нравились мне.
— Во-первых, верны ли они?
…Когда я работал в кегельбане, то содержатель бара, согласно обычаю, позвал нас, мальчиков, выпить стаканчик после того, что мы проработали несколько часов подряд. Кроме меня, все спросили пива. Я же сказал, что выпью имбирного пива. Мальчики захохотали, а содержатель бара пытливо поглядел на меня; несмотря на это, он все-таки откупорил бутылку имбирного пива. Когда мы вернулись в кегельбан, то мальчики просветили меня во время передышек между играми. Оказывается, что я обидел содержателя бара. Бутылка имбирного пива стоила бару гораздо дороже, чем стакан пива; если я хочу оставить за собой место, то я должен в будущем пить пиво. Кроме того, пиво считается питательным, и я буду лучше работать после него. Имбирное же пиво совсем не питательно. Тут уже я не мог больше избегать пива; я пил его и удивлялся, почему люди находили его вкусным. Я отлично понимал, что я был не на высоте положения.
— Допустим, что они верны.
В то время мне по-настоящему нравились только леденцы…
— Итак, они верны?
VI
Альбино сделал утвердительный жест.
Приближалось время, когда началась вторая серия моих схваток с Зеленым Змием. Когда мне минуло четырнадцать лет и голова моя была полна рассказов о путешествиях старого времени, а воображение воспламенено видами тропических островов и далеких морских побережий, мне случилось плавать на небольшой лодке вокруг залива Сан-Франциско и по устью реки. Мне захотелось плавать по морю; меня что-то звало, тянуло вдаль от однообразия и всего обыденного. Я был в самом цвету моей юности, воодушевлен романтическими рассказами о приключениях и полон мечтаний о бурном существовании в буйном кругу взрослых мужчин. Я не представлял себе, что самая основа этой жизни нераздельно связана с алкоголем.
— Ну, молодой человек, — возразил дон Маркос, — я не стану терять попусту слов. Вы мне нравитесь, потому что вы молоды и честны, во-вторых, потому что вы моряк, и, что важнее всего, это то, что только моряк может быть принят мною в семейство; я хочу, чтобы мужчина, с которым вступлю в родство, был одного со мною ремесла и мог бы в случае нужды помогать мне или в ловле жемчуга, или иначе. Понимаете ли вы меня?
— Вполне понял.
В один прекрасный день, когда я поднимал парус на моей лодке, готовясь отплыть, я впервые увидал Скотти. Это был решительный молодец лет семнадцати; по его словам, он был беглый юнга с английского корабля, находящегося в Австралии. Он только что заработал свой проезд в Сан-Франциско на другом корабле; теперь он хотел наняться на китобойное судно. Шлюп «Айдлер» находился на той стороне устья реки, где собрались все китобойные суда. Сторож, оставленный на шлюпе, был гарпунщик, намеревавшийся плыть на китобойном судне «Бонанзе». Скотти спросил меня, не могу ли я довезти его на моей лодке к этому китобою?
— И вы согласны и на это условие?
Мог ли я! Разве мало слышал я различных рассказов и толков по поводу «Айдлера», большого шлюпа, пришедшего с Сандвичевых островов и занимавшегося там контрабандным провозом опия?.. Повезу ли я Скотти, беглого матроса, желающего посетить гарпунщика на контрабандисте «Айдлере», незаконно провозящем опий? Повезу ли я его?..
— Вполне согласен.
Гарпунщик вышел на наш зов на палубу и пригласил к себе. Я изобразил из себя матроса и взрослого мужчину, не допустив лодки до самого шлюпа, чтобы не поцарапать его белой окраски, привязав лодку за кормой судна на длинном кабельтове и закрепив последний двумя якобы небрежно сделанными узлами. Мы спустились по трапу. Я впервые был внутри корабля. Одежда на стенах пахла плесенью. Но что из этого! Ведь это была морская одежда взрослых мужчин!.. Наконец я жил по-настоящему! Я впервые сидел внутри корабля, принятый в качестве товарища контрабандистом и английским беглым матросом, назвавшимся Скотти!
— Прекрасно! Но любите ли вы Марцелию?
— Да, я люблю ее.
Гарпунщик девятнадцати лет и матрос семнадцати первым долгом стали поступать так, чтобы показать, что они настоящие мужчины. Гарпунщик выразил настоятельное желание выпить, а Скотти обшарил карманы в поисках мелочи. Затем гарпунщик пошел с пустой розовой флягой в какую-то тайно торгующую корчму, так как в том месте не имелось питейных домов. Мы пили дешевое пиво стаканами. Разве я был слабее или менее отважен, чем гарпунщик и матрос? Они были мужчины и доказывали это своим поведением. Уменье пить служило доказательством возмужалости… Я содрогался при каждом глотке, однако мужественно скрывал припадки отвращения.
— А… любит ли она вас?
Мы несколько раз наполняли флягу в течение тех полуденных часов. У меня было всего двадцать центов, и я пожертвовал ими не колеблясь, но не без тайных сожалений о том огромном запасе леденцов, которые можно было приобрести на эту сумму.
Дон Альбино колебался.
…Зеленый Змий понемножку пробирался в мой разгоряченный мозг, устраняя мою сдержанность и скромность, говоря моим голосом со мною самим, а также и от лица моего, в качестве моего новоявленного близнеца и «alter ego». Я тоже стал громко разговаривать, выставляя себя мужчиной и искателем приключений, и долго и подробно хвастал о том, как я переплыл через залив Сан-Франциско в моей лодочке при ужасающем юго-западном ветре, так что матросы на шхунах сомневались в возможности моего подвига. Вслед за тем я (или Зеленый Змий, что было одно и то же) объявили Скотти, что он, быть может, и матрос, плававший па океанских пароходах, но когда дело дойдет до управления парусной лодкой, то я оставлю его далеко за собою в своих познаниях.
— Ну что же? — продолжал дон Маркос с некоторым воодушевлением. — Вы не отвечаете на мой вопрос.
…Скотти, или Зеленый Змий, или оба вместе были, естественным образом, глубоко оскорблены моим замечанием. Я ничего не имел против этого, и сумею отдуть всякого семнадцатилетнего беглого матроса! Скотти и я кричали и бушевали no-петушиному до тех пор, пока гарпунщик не налил нам опять полных стаканов, чтобы восстановить мир и согласие. Это немедленно же удалось; мы сели, обнявшись и клянись в вечной дружбе, — совсем как Черный Мат и Том Моррисей, вспомнил я, на кухне в ранчо Сан-Матео. Воспоминание это убедило меня в том, что я наконец стал мужчиной, несмотря на свои презренные четырнадцать лет, — мужчиной таким же большим и мужественным, как те два рослых гиганта, поругавшихся и помирившихся в давно прошедшее, памятное воскресное утро.
— Потому что я не могу ответить.
…Ах, если бы Зеленый Змий мог — и я говорю это после всех протекших лет!
— Почему же?
— удержать нас на подобных высотах, то я никогда не желал бы быть трезвым. Но в жизни этой нет свободных вершин…
— Потому что я только знаю состояние моего сердца; но ничто не дает мне права предрешать чувства Марцелии ко мне.
Зеленый Змий — великан, волшебник, но он такой же раб органической химии, как и мы, смертные. Мы должны платить за всякое нервное напряжение, и Зеленый Змий не может заступиться и отстоять нас от справедливой уплаты.
— Гм, — сказал дон Маркос, — это не ясно.
…Скотти уже начал сдавать и увядать. Он говорил бессвязно, ища слова и не находя их; он даже не мог выговаривать те, которые ему удавалось найти. Отравленное сознание покидало его, глаза его потускнели, и он имел вид столь же глупый, как глупы были попытки его говорить. Лицо и тело его как-то опустилось, как сдалось и сознание его (человек может сидеть прямо только вследствие действия его воли). Ослабевший мозг перестал владеть мускулами; нервные центры уже не действовали. Он захотел еще раз выпить и неловко уронил стакан на пол. Затем, к изумлению моему, он разразился горькими рыданиями, покатился ничком на койку и немедленно захрапел.
— Извините меня. Мне кажется, что я нравлюсь донне Марцелии; вот и все. Спросите лучше ее; она ваша дочь; она ответит вам.
Мы с гарпунщиком-продолжали пить, с видом превосходства подсмеиваясь над судьбой Скотти. Мы открыли последнюю бутылку и выпили ее вдвоем под аккомпанемент громкого храпа Скотти. Затем гарпунщик поник на свою койку, а я остался одинокий и непобежденный на поле битвы.
— Марцелия не дочь мне! — закричал дон Маркос с гневом, стукнув кулаком по столу.
Я был очень горд, и Зеленый Змий был очень горд во мне. Я умел пить — я был мужчиной! Я перепил двух мужчин, стакан за стаканом, пока они не лишились сознания… Познание это стало для меня источником большой гордости в течение последующих лет; в конце же концов обстоятельство это стало источником большого огорчения для меня.