Шагни ко мне, шагни с обрыва!»



2 Е. Евтушенко



17



И я в Печору прыгнул так,

легко забыв про все былое,

как сиганул Иван-дурак

в котел с кипящею смолою,



чтоб выйти гордым силачом,



в кафтане новеньком, посмеиваясь,



и чуть поигрывать плечом:



«А ну-ка, сволочи, померяйтесь!»



18



ГЛУХАРИНЫЙ ТОК



<1



Охота — это вовсе не охота,



а что — я сам не знаю. Это что-то,



чего не можем сами мы постичь,



и, сколько бы мы книжек ни вкусили, —



во всей его мятущести и силе



зовет нас предков первобытный клич.



От мелких драк, от перебранок постных

беги в леса на глухариный подслух,

пружинно сжавшись, в темноте замри,

вбирай в себя все шорохи и скрипы,

всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,

все вздрагиванья неба и земли.



Потом начнет надмирье освещаться,

как будто чем-то тайно освящаться,

и — как по табакерке ноготок —

нз-за ветвей, темнеющих разлапо

и чуть уже алеющих, раздастся

сначала робко, тоненько: «Ток-ток!»



19



«Ток-ток!» — и первый шаг. такой же робкий.

«Ток-ток!» — и шаг второй, уже широкий.

«Ток-ток!» — и напролом сквозь бурелом.

«Ток-ток!» — через кусты, как в сумасшествьп

«Ток-ток!» — упал, и замираешь вместе

с невидимым тобою глухарем.



Но вновь: «Ток-ток!» — и вновь под хруст и



шелест



проваливаясь в прелую замшелость,

не утирая кровь от комарья,

как будто там отчаянно токует

и по тебе оторванно тоскует

твое непознаваемое «я».



Уже ты видишь, видишь на поляне

в просветах сосен Темное пыланье.

Прыжок, и — леса гордый государь —

перед тобой, в оранжевое врублен,

сгибая ветку, отливая углем,

как черный месяц, светится глухарь.



Он хрюкает, хвостище распускает,



свистящее шипенье испускает,



поводит шеей, сам себя ласкает



и воспевает существо свое.



А ты стоишь, не зная, что с ним делать.,.



Само в руках твоих похолоделых



дрожаще поднимается ружье.



А он — он замечать ружья не хочет.

Он в судорогах сладостных пророчит.

Он ерзает, бормочет. В нем клокочет



20



природы захлебнувшийся избыв.

А ты стреляешь. И такое чувство,

когда стреляешь, — словно это чудо

ты можешь сохранить, его убив.



Так нас кидают крови нашей гулы

на зов любви. Кидают в чьи-то губы,

чтоб ими безраздельно обладать.

Но сохранить любовь хотим впустую.

Вторгаясь в сущность таинства святую,

его мы можем только убивать.



Так нас кидает бешеная тяга

и к вам, холсты, и глина, и бумага,

чтоб сохранить природы красоту.

Рисуем, лепим или воспеваем —

мы лишь природу этим убиваем.

И от потуг бессильных мы в поту.



И что же ты, удачливый охотник,

невесел, словно пойманный охальник,

когда, спускаясь по песку к реке,

передвигаешь сапоги в молчаньи

с бессмысленным ружьишком за плечами

и с убиенным таинством в руке?!



21



ПРЕДСЕДАТЕЛЕВ СЫН



У Кубенского озера,



у зыбучих болот



«Не хочу быть колхозником!



Санька ревом ревет.



Он, из курточки выросший,

белобрыс, конопат,

а в руках его — вырезка,

и на ней — космонавт.



На избенку с геранями

смотрит взглядом косым,

отгорожен Гагариным,

председателев сын.



...Не будя его, до свету

председатель встает

и скрипучими досками

по деревне идет.



В двери, наглухо запертые,

кнутовищем долбит,

и колхозники заспанные

цедят: «Вот езуит!..»



22



Он долбит обалдительно,

не щадя никого.

Прозывают «Будильником»

на деревне его.



Но он будит, не сетуя,

востроносый, худой,

белобрысый, и с этого

не поймешь — где седой.



Вдоль Кубенского озера,

вдоль зыбучих болот

1С ожидающей озими

председатель идет.



С давней грустью запрятанной

он глядит сквозь кусты

на кресты своих прадедов

и на дедов кресты.



Все народ хлебопашеский

поваленые * здесь,

и ему либо кажется,

либо так оно есть,



что, давно уж истлевшие,

из усталых костей

нам родят они хлебушко,

как при жизни своей.



* Так на Севере говорят об умерших.



23



Ну, а ежели выдались

недородные дни —



знать, за что-то обиделись

на потомков они.



И стоят элеваторы,

холодны и пусты,

над землею подъятые,

словно божьи персты.



И советуют праведно,

чтобы в горе не быть,

словно деды и прадеды,

за землею ходить.



Вдаль по лужам, колдобинам

председатель идет.

«Не хочу быть колхозником!»

за спиною гудет.



Председатель, понурившись,

щупловат, невысок,

расправляет погнувшийся

на ветру колосок.



Терпеливо, несильно

и с любовью такой,

словно это Россию

расправляет рукой...



А в избе — среди космоса,

среди лунных равнин

дремлет рядышком с кошкою

председателев сын.



24



Бредит звездною славою,

всем собой вдалеке,

и горбушка шершавая

у него в кулаке...



25

БЛЯХА-МУХА

Что имелось в эту ночь?

Кое-что существенное.

Был поселок Нельмин Нос,

и была общественность.

Был наш стол уже хорош.

Был большой галдеж.

Был у нас консервный нож,

и консервы тож.

Был и спирт как таковой —

наш товарищ путевой

с выразительным эпитетом

и кратким:

«Питьевой».

Но попался мне сосед,

до того скулежный,

на себя,

на белый свет —

просто невозможный!

Он всю ночь крутил мне пуговицу.

Он вселял мне в душу путаницу.

26

«Понимаешь, бляха-муха, —•

невезение в крови.

У меня такая мука,

хоть коровою реви!

Может, я не вышел рылом,

может, просто обормот,

но ни карта, и ни рыба,

и ни баба не идет...»

Ну и странный сосед —

наказанье божье!

И немного ему лет —

тридцать пять,

не больше.