- Да, это так, - ответил Хаукан. - А теперь слушай хорошенько и попридержи свой бабий язык, пока тебе не прикажут говорить.

– А кто отец этого ребенка? – Вера посмотрела на него. Его круглое лицо было удивительно гладким, несмотря на пожилой возраст.

– Миранда это скрывала. Ее единственный секрет. Она всегда подчеркивала, что отец ребенка – великий человек из писательских кругов, но я в это никогда не верил.

И Хаукан долго читал Имберу его показания, а тот молча сидел, уйдя в свои мысли. Когда Хаукан смолк, Имбер сказал ему:

– Почему же?

– Ох, милочка, да она бы никогда не стала держать такое в секрете. Я всегда подозревал, что мальчуган появился после постыдной интрижки на одну ночь, и именно поэтому она ничего не рассказывала.

- Все это мои слова, и верные слова, Хаукан, но я стал очень стар, и только теперь мне вспоминаются давно уже забытые дела, о которых надо знать начальнику. Слушай. Раз из-за Ледяных Гор пришел человек, у него были хитрые железные капканы: он охотился за бобрами на реке Белая Рыба. Я убил его. Потом были еще три человека на реке Белая Рыба, которые искали золото. Их я тоже убил и бросил росомахам. И еще у Файв Фингерз я убил человека, - он плыл на плоту, и у него было припасено много мяса.

Барнс мог бы разговаривать не один час, но Веру ждали встреча с женщиной из отдела кадров и занудные поиски в архиве в надежде найти еще какую-то связь между Мирандой, Фердинандом и кем-то из подозреваемых. Она допила кофе и ушла.

Когда Имбер умолкал на минуту, припоминая, Хаукан переводил его слова, а клерк записывал. Публика довольно равнодушно внимала этим бесхитростным рассказам, из которых каждый представлял собою маленькую трагедию, до тех пор, пока Имбер не рассказал о человеке с рыжими волосами и косым глазом, которого он сразил стрелой издалека.

Позже Вера встретила приятеля, с которым работала, пока тот не захотел сделать карьеру и не перевелся в лондонский отдел. В конце концов они очутились в пабе неподалеку от вокзала Кингс-Кросс, чтобы ей не пришлось далеко идти до станции. Они пили бурый эль, потому что приятель скучал по дому, а Вера хотела его подбодрить. К концу вечера она была порядком трезвее, чем он. Еще одна бутылка – и он бы затянул гимн ньюкаслской сборной и подал бы заявление о переводе обратно на север.

- Черт побери, - произнес один из слушателей в передних рядах, горе и гнев звучали в его голосе. У него были рыжие волосы. - Черт побери, повторил он, - да это же мой брат Билл!

Поездка в Лондон оказалась не такой уж бесполезной. Мчась в ночном вагоне с измученными клерками и парой пьянющих домохозяек, которые весь день делали себе подарки к Рождеству, Вера размышляла о том, что знает правду о случившемся в Доме писателей. Теперь ей оставалось лишь найти доказательства.

И пока шел суд, в комнате время от времени раздавалось гневное \"черт побери\", - ни уговоры товарищей, ни замечания человека за столом не могли заставить рыжеволосого замолчать.

Глава 37

В пятницу, в день вечеринки в Доме писателей, Нина Бэкворт отпросилась с работы. Она думала сказаться больной, но в конце концов решила поступить по-честному: пошла к начальнику и все объяснила.

Голова Имбера опять склонилась на грудь, а глаза словно подернулись пеленой и перестали видеть окружающий мир. Он ушел в свои размышления, как может размышлять лишь старость о беспредельной тщете порывов юности.

Он просто сказал:

– Возьмите однодневный отпуск в связи со смертью близкого человека.

Хаукан растолкал его снова.

Начальник был пожилым человеком и ждал выхода на пенсию. Его уже не волновало, что Нинин отгул, возможно, придется не по душе его начальству.

- Встань, о Имбер. Тебе приказано сказать, почему ты совершил такие преступления и убил этих людей, а потом пришел сюда в поисках Закона.

– Вы были вместе в том доме, где умерла женщина, – понятно, что вам захочется с ней проститься, прийти на поминальную службу.

Имбер с трудом поднялся на ноги и, шатаясь от слабости, заговорил низким, чуть дрожащим голосом, но Хаукан остановил его.

При упоминании поминальных служб Нина тут же представила холодную церковь и мрачные песнопения. Но у Крисси в планах значилось совсем другое. В доме уже несколько дней кипели приготовления. Она поручила бабушке и еще нескольким женщинам сделать цветочные украшения, большие светящиеся шары из георгинов и хризантем, ягод и разноцветных листьев, очень похожие на цветы, которые были в Доме писателей в вечер смерти Миранды. Цветочные композиции уже погрузили в фургон, нанятый по этому случаю.

– Алекс хочет устроить праздник для матери, – говорила Крисси. – Мы должны уважать его желание.

- Этот старик совсем помешался, - обратился он по-английски к широколобому человеку. - Он, как ребенок, ведет глупые речи.

Сейчас, сидя на кухне у себя дома, Крисси была навеселе – словно ребенок, предвкушающий день рождения. Девушка не могла усидеть на месте. Нине это возбуждение не нравилось, и она ждала, когда же все кончится, и жалела, что не высказалась против, пока была возможность.

Разговор шел о нарядах.

- Мы хотим выслушать его глупые речи, - заявил широколобый человек. Мы хотим выслушать их до конца, слово за словом. Ясно тебе?

– Что ты наденешь, Нина? Только не черное. Дорогая, я знаю, это твой стиль, но, пожалуйста, не надевай сегодня черное. Черный цвет такой мрачный.

Хаукану было ясно. Имбер сверкнул глазами - он догадался, о чем говорил сын его сестры с начальником белых людей. И он начал свою исповедь - необычайную историю темнокожего патриота, которая заслуживала того, чтобы ее начертали на бронзовых скрижалях для будущих поколений. Толпа затихла, как завороженная, а широколобый судья, подперев голову рукой, слушал будто самую душу индейца, душу всей его расы. В тишине звучала лишь гортанная речь Имбера, прерываемая резким голосом переводчика, да время от времени раздавался, подобно господнему колоколу удивленный возглас рыжеволосого: \"Черт побери!\"

Нина не считала наряд в цвете уместным, но, к ее облегчению, Крисси отвлеклась – ей позвонили, и необходимость что-то ответить пропала. Звонил продюсер местной новостной программы Би-би-си, который подтвердил, что пришлет репортера и оператора. Но как только звонок закончился, Крисси продолжила:

– А то красное платье? Помнишь, в котором ты была на презентации романа. Ты в нем выглядишь сногсшибательно.

- Я - Имбер, из племени Белая Рыба, - переводил слова старика Хаукан; дикарь проснулся в нем, и налет цивилизации, привитой миссионерским воспитанием, сразу рассеялся, как только ухо его уловило в речи Имбера знакомый ритм и распев. - Мой отец был Отсбаок, могучий воин. Когда я был маленьким мальчиком, теплое солнце грело нашу землю и радость согревала сердца. Люди не гнались за тем, чего не знали, не слушали чужих голосов, обычаи отцов были их обычаями. Юноши с удовольствием глядели на девушек, а девушек тешили из взгляды. Женщины кормили грудью младенцев, и чресла их были отягчены обильным приплодом. Племя росло, и мужчины в те дни были мужчинами. Они были мужчинами в дни мира и изобилия, мужчинами оставались и в дни войны и голода.

– Я не могу надеть это платье. Я была в нем в тот вечер, когда Миранду убили.

– Вполне подойдет, разве нет?

В те времена было больше рыбы в воде, чем ныне, и больше дичи в лесу. Наши собаки были волчьей породы, им было тепло под толстой шкурой, и они не страшились ни стужи, ни урагана. И мы сами были такими же, как собаки, - мы тоже не страшились ни стужи, ни урагана. А когда люди племени пелли пришли на нашу землю, мы убивали их, и они убивали нас. Ибо мы были мужчинами, мы, люди племени Белая Рыба; наши отцы и отцы наших отцов сражались с пламенем пелли и установили границы нашей земли.

– Нет! – Нина решила, что Крисси сошла с ума или уже начала пить. – То платье не подходит. Мы же не пытаемся повторить тот вечер? Ты же не надеешься на еще одно убийство?

Я сказал: бесстрашны были наши собаки, бесстрашны были и мы сами. Но однажды пришел к нам первый белый человек. Он полз по снегу на четвереньках - вот так. Кожа его была туго натянута, под кожей торчали кости. Мы никогда не видали такого человека, и мы удивлялись и гадали, из какого он племени и откуда пришел. Он был слаб, очень слаб, как маленький ребенок, и мы дали ему место у очага, подостлали ему теплые шкуры и накормили его, как кормят маленьких детей.

– Конечно нет, дорогая! Это вечеринка. Праздник.

С ним пришла собака величиной с трех наших собак, она была тоже очень слаба. Шерсть у этой собаки была короткая и плохо грела, а хвост обморожен, так что конец у него отвалился. Мы накормили эту странную собаку, обогрели ее у очага и отогнали наших собак, иначе те разорвали бы ее.

Нине пора было возвращаться в свою квартиру в Ньюкасле. Жизнь как в общежитии – точно не для нее. Дом за городом, совместные ужины, никакого личного пространства – все это нравилось Нине все меньше и меньше. Хотелось побыть одной. И даже внезапное появление незваного гостя в квартире уже не казалось таким страшным.

От оленьего мяса и вяленой лососины к человеку и собаке понемногу вернулись силы, а набравшись сил, они растолстели и осмелели. Человек стал говорить громким голосом и смеяться над стариками и юношами и дерзко смотрел на девушек. А его собака дралась с нашими собаками, и, хотя шерсть у нее была мягкая и короткая, однажды она загрызла трех наших собак.

Крисси заказала большую машину, чтобы забрать участников и развезти их обратно по домам после мероприятия. Она хотела, чтобы все остались в Доме писателей, но Алекс не согласился. Он настаивал, чтобы вечеринка началась рано вечером и к десяти все разъехались. Как будто, сказала Крисси позже, вспоминая этот разговор, он Золушка и в полночь превратится в тыкву. Нина решила поехать на своей машине: ей нужен путь к отступлению. Она пропустила вперед фургон, за рулем которого сидел отец Крисси, а рядом с ним – сама Крисси, и почувствовала облегчение, когда он исчез из виду и она наконец осталась одна. Ехала Нина медленно, откладывая момент, когда надо будет обсуждать, как разложить канапе и расставить стулья, натянуто улыбаться и приветствовать других гостей.

Когда мы спрашивали этого человека, из какого он племени, он говорил: \"У меня много братьев\" - и смеялся нехорошим смехом. А когда он совсем окреп, он ушел от нас, и с ним ушла Нода, дочь вождя. Вскоре после этого у нас ощенилась одна сука. Никогда мы не видали таких щенков - они были большеголовые, с сильными челюстями, с короткой шерстью и совсем беспомощные. Мой отец Отсбаок был могучий воин; и я помню, что, когда он увидел этих беспомощных щенков, лицо его потемнело от гнева, он схватил камень - вот так, и потом так - и щенков не стало. А через два лета после этого вернулась Нода и принесла на руках маленького мальчика.

Нина ехала к дому по берегу; светили последние лучи солнца. Сам дом был уже в тени, и на мгновение у нее возникло искушение развернуться и уехать. С тех пор как Нина обнаружила тело на террасе, Миранда с перерезанным горлом всплывала в ее памяти в те моменты, когда она меньше всего этого ожидала. Теперь образ вернулся, и женщина в ужасе остановила машину посреди дороги. Только фургончик поставщика продуктов, ехавший сзади, мигая фарами и сигналя, заставил ее поехать дальше. В конце концов, пути назад уже нет. Крисси выскочила из дома, чтобы их встретить. На ней было золотистое платье до колен, с облегающим лифом и широкой юбкой. Поверх – фартук, так что выглядела она как идеальная домохозяйка из фильма 50-х годов.

Так оно и началось. Потом пришел второй белый человек с короткошерстыми собаками, он ушел, а собак оставил. Но он увел шесть самых сильных наших собак, за которых дал Ку-Со-Ти, брату моей матери, удивительный пистолет - шесть раз подряд и очень быстро стрелял этот пистолет. Ку-Со-Ти был горд таким пистолетом и смеялся над нашими луками и стрелами, он называл их женскими игрушками. С пистолетом в руке он пошел на медведя. Теперь все знают, что не годится идти на медведя с пистолетом, но откуда нам было знать это тогда? И откуда мог знать это Ку-Со-Ти? Он очень смело пошел на медведя и быстро выстрелил в него из пистолета шесть раз подряд, а медведь только зарычал и раздавил грудь Ку-Со-Ти, как будто это было яйцо, и как будто мед из пчелиного гнезда, растекся по земле его мозг. Он был умелый охотник, а теперь некому стало убивать дичь для его скво и детей. И мы все горевали, мы сказали так: \"Что хорошо для белых людей, то для нас плохо\". И это правда. Белых людей много, белые люди толстые, а нас из-за них стало мало, и мы отощали.

И пришел третий белый человек, у него было много-много всякой удивительной пищи и всякого добра. Он сторговал у нас в обмен на эти богатства двадцать самых сильных наших собак. Он увел за собой, сманив подарками и обещаниями, десять наших молодых охотников, и никто не мог сказать, куда они ушли. Говорят, они погибли в снегах Ледяных Гор, где не бывал ни один человек, или на Холмах Безмолвия - за краем земли. Так это или не так, но племя Белой Рыбы никогда не видало больше этих собак и молодых охотников.

Нина заставила себя заняться приготовлениями. Она протирала бокалы и открывала бутылки, раскладывала экземпляры книги на столиках в прихожей и гостиной и наблюдала, как Крисси расставляет цветы, стараясь сделать так, чтобы они смотрелись наиболее эффектно. Крисси много говорила, но слова от Нины как будто отскакивали, а отвечать ей нужно было лишь изредка. Алекс Бартон тоже был с ними, но участия не принимал, будто на этот вечер он передал дом Крисси и его вполне устраивало быть наблюдателем. В какой-то момент Нина посмотрела на него и поймала его взгляд, который показался ей одновременно заговорщическим и пренебрежительным. Он как бы говорил: «Мы оба знаем, какая это все ерунда».

Еще и еще приходили белые люди, приносили подарки и уводили с собой наших юношей. Иногда юноши возвращались назад, и мы слушали их удивительные рассказы о тяготах и опасностях, которые им пришлось испытать в далеких землях, что лежат за землей племени пелли, а иногда юноши и не возвращались. И мы сказали тогда: \"Если белые люди ничего не боятся, так это потому, что их много, а нас, людей Белой Рыбы, мало, и наши юноши не должны больше уходить от нас\". Но юноши все-таки уходили, уходили и девушки, и гнев наш рос.

Правда, мы ели муку и соленую свинину и очень любили пить чай; но если у нас недоставало чаю, это было очень плохо, - мы становились скупы на беседу и скоры на гнев. Так мы начали тосковать о вещах, которые белые люди привозили, чтобы торговать с нами. Торговать! Торговать! Мы только и думали, что о торговле. Однажды зимой мы отдали всю убитую дичь за часы, которые не шли, за тупые пилы и пистолеты без патронов. А потом наступил голод, у нас не было мяса, и четыре десятка людей умерло, не дождавшись весны.

Вскоре почти стемнело, и Нина задернула шторы на окнах гостиной, выходивших на террасу. Сделать ей это хотелось с того момента, как она приехала. Снаружи валялся обрывок полицейской ленты, один конец которой был зажат под кованым столом. Он извивался на ветру, как хвост сине-белого воздушного змея. Женщина слегка вздрогнула, задернула бархатные шторы и сказала себе, что теперь на террасе ей нечего бояться.

\"Теперь мы ослабели, - говорили мы, - племя пелли нападет на нас и захватит нашу землю\". Но беда пришла не только к нам, пришла она и к племени пелли - там тоже люди ослабели и не могли воевать с нами.

Она думала, полиция тоже приедет. Крупная и неповоротливая Вера Стенхоуп, Джо Эшворт и, возможно, та резкая молодая женщина, которая пыталась с ней подружиться в ночь убийства Миранды. Но их не было видно. Возможно, Крисси дала понять, что им не будут рады. Гости начали прибывать, торопясь уйти с холода парковки. Они кутались в верхнюю одежду; все выглядели немного напряженно и взволнованно оттого, что им предстоит побывать в доме, не сходившем последние пару недель с газетных заголовков.

Мой отец Отсбаок, могучий воин, был тогда очень стар и мудр. И он сказал вождю такие слова: \"Посмотри, наши собаки никуда не годятся. У них уже нет густой шерсти, они утратили свою силу, они не могут ходить в упряжке и околевают от мороза. Давай убьем их, оставим одних только сук волчьей породы, а их отвяжем и отпустим на ночь в лес, чтобы они там спарились с дикими волками. И у нас опять будут сильные собаки с теплой шкурой\".

Многих гостей Нина знала. Ученые, поэты, люди из сферы искусства. Нина встречалась с ними на подобных мероприятиях, разговаривала о книгах, политике и издательствах. Обычно это бывало на фуршетах, обычно в руках она держала бокал белого. Сегодня, однако, она пила апельсиновый сок. Она знала, что снаружи ждет ее маленькая машина, и это придавало сил. Если будет совсем плохо, можно все бросить и сбежать отсюда.

И вождь послушался этих слов, и скоро племя Белой Рыбы прославилось своими собаками, лучшими во всем краю. Но только собаками - не людьми. Лучшие наши юноши и девушки уходили от нас с белыми людьми неведомо куда по дальним тропам и рекам. Девушки возвращались, как возвратилась Нода, хворыми и состарившимися, или не возвращались вовсе. А если возвращались юноши, то они не долго сидели у наших очагов. В своих странствиях они научались дурным речам и дерзким замашкам, пили дьявольское питье и день и ночь играли в карты; по первому зову белого человека они вновь уходили в неведомые страны. Они забыли о долге уважения к старшим, никому не оказывали почета, они глумились над нашими старыми обычаями и смеялись в лицо и вождю и шаманам.

Сегодня разговор шел о Миранде, о том, как важно сохранить Дом писателей – место, где помогают молодым талантам. Но мало кто из них отправился бы на север из Ньюкасла, если б это место не стало известным благодаря убийствам. Эти спокойные мужчины и женщины, любящие цитировать классическую литературу, были любопытны. Такие же вуайеристы, как читатели бульварных газет. Нина вспомнила вспышку гнева Джека Деванни во время их последнего ужина здесь и понимала, что привело его в такое негодование. Ей тоже захотелось закричать и устроить сцену. Вам всем плевать на Миранду Бартон. Вам даже не важно будущее дома, хотя вы не против, чтобы он и дальше работал. Вы будете приезжать как лекторы и консультанты, продвигать свои собственные работы, получать гонорары. Но сейчас вам просто хочется увидеть место, где произошло два убийства. Но смелости, как у Джека, Нине не хватало. Так что она просто стояла, прислонившись спиной к стене, смотрела по сторонам и улыбалась.

Я сказал, что мы, люди племени Белая Рыба, стали слабыми и немощными. Меха и теплые шкуры мы отдавали за табак, виски и одежду из тонкой бумажной ткани, в которой мы дрожали от холода. На нас напал кашель, болели мужчины и женщины, они кашляли и обливались потом всю ночь напролет, а охотники, выйдя в лес, харкали на снег кровью. То у одного, то у другого шла горлом кровь, и от этого люди быстро умирали. Детей женщины рожали редко, и дети рождались хилые и хворые. Белые люди принесли нам и другие непонятные болезни, о которых мы никогда не слыхали. Мне говорили, что эти болезни называются оспой и корью, - мы гибли от них, как гибнут в тихих протоках лососи, когда они осенью кончат метать икру и им больше незачем жить.

Крисси начала переживать, потому что большая машина с писателями так и не появилась. Марк Уинтертон уже приехал; он добирался из Камбрии самостоятельно и в темном костюме выглядел довольно щеголевато. Он улыбнулся Нине через всю комнату и уже пошел навстречу, как тут появились все остальные с рассказом о водителе, который совсем сбился с пути; они смеялись: дружеская болтовня людей, разделивших небольшое происшествие. Крисси налила им вина и взяла их пальто. Вдруг комната стала теплее, атмосфера – более естественной. Может, в конечном счете вечер пройдет неплохо.

И вот самое удивительное: белые люди приносили нам смерть, все их обычаи вели к смерти, смертельно было дыхание их ноздрей, а сами они не знали смерти. У них и виски, и табак, и собаки с короткой шерстью; у них множество болезней, и оспа, и корь, и кашель, и кровохарканье; у них белая кожа, и они боятся стужи и урагана; у них глупые пистолеты, стреляющие шесть раз подряд. И, несмотря на все свои болезни, они жиреют и процветают, они наложили свою тяжелую руку на весь мир и попирают все народы. А их женщины, нежные как маленькие дети, такие хрупкие на вид и такие крепкие на самом деле, - матери больших и сильных мужчин. И выходит, что изнеженность, и болезни, и слабость обертываются силой, могуществом и властью. Белые люди либо боги, либо дьяволы - я не знаю. Да и что я могу знать, я, старый Имбер из племени Белая Рыба? Я знаю одно: их невозможно понять, этих белых людей, землепроходцев и воинов.

Ленни приехал со спутницей. Девушка? Не жена, ведь он сказал, что они развелись. Женщина казалась совсем маленькой по сравнению с ним, и Ленни ею явно гордился. И собой рядом с ней. Он подвел ее к столу, на котором были разложены книги, взял одну из них, словно это было нечто драгоценное и хрупкое, открыл страницу с перечнем авторов и показал ей. Она улыбнулась и взяла его за руку.

Я сказал, что дичи в лесах становилось меньше и меньше. Это правда, что ружье белого человека - очень хорошее ружье и бьет далеко, но какая польза в ружье, если нет дичи? Когда я был мальчиком, на земле племени Белая Рыба лось попадался на каждом холме, а сколько каждый год приходило оленей-карибу - этого не сосчитать. Теперь же охотник может идти по тропе десять дней, и ни один лось не порадует его глаз, а оленей-карибу, которых раньше было не сосчитать, теперь не стало вовсе. Я говорю: хоть ружье и бьет далеко, но мало от него пользы, если нечего бить.

«Истории, – думалось Нине, – разыгрываются прямо у меня на глазах».

Джоанна и Джек прекрасно держались: оба общались с гостями, пожимали им руки, целовали в щеки, обнимались. Небольшой спектакль, решила Нина. Они заранее подготовили сценарий и решили, что без физического контакта не обойтись. Настроение у них было хорошее, но все же, казалось, они начеку. Время от времени Джоанна, ростом выше, чем многие из присутствовавших мужчин, оглядывалась по сторонам. Как животное, которое принюхивается к опасности и ждет нападения. Сурикат в пустыне.

И я, Имбер, думал об этом, видя, как погибает племя Белая Рыба, погибает племя, пелли и все остальные племена края, - они погибали, как погибла в лесах дичь. Я думал долго. Я беседовал с шаманами и мудрыми стариками. Чтобы людской шум не мешал мне думать, я уходил из селения подальше в лес, а чтобы тяжесть желудка не давила на меня и не притупляла мое зрение и слух, я перестал есть мясо. Долго я просиживал в лесу, забывая о сне, мои глаза ожидали знака, а мои чуткие уши старались уловить слово, которое должно было все разрешить. Один я выходил темной ночью на берег реки, где стонал ветер и плакала вода, - там, среди деревьев, я хотел встретить тени старых мудрецов, умерших шаманов и просить у них совета.

Нина подумала, что Джайлс Рикард решил не приезжать. Да и зачем? Реклама ему не нужна. Он известен, денег достаточно, и за время курсов ни с кем так и не сблизился – ни с теми, кого убили, ни с теми, кто остался жив. Да и он не настолько сентиментален – не поехал бы просто, чтобы поддержать остальных. Однако Рикард вскоре появился. Он тоже приехал на такси, но, наверное, пережидал в гардеробе массовое прибытие остальных. Крисси, раскрасневшаяся от успеха вечера, поднялась, чтобы его поприветствовать. Девушка сняла фартук и прекрасно выглядела. Нине вспомнился какой-то литературный персонаж, она силилась вспомнить, какой именно, и тут до нее дошло: Саманта, «жестокая женщина» из романа Миранды. Нина нашла у себя дома ее книжку и сейчас перечитывала. Дань уважения убитой писательнице. Роман все равно казался ей плохим, но как была описана главная героиня, ей запомнилось.

И в конце концов мне явилось видение - отвратительные собаки с короткой шерстью, - и я понял, что мне делать. По мудрости Отсбаока, моего отца и могучего воина, наши собаки сохранили в чистоте свою волчью породу, и у них были теплые шкуры и хватало силы для того, чтобы ходить в упряжке. И вот я вернулся в селение и сказал свое слово воинам. \"Белые люди - это племя, очень большое племя, - сказал я. - В их земле не стало больше дичи, и они пришли на нашу землю, чтобы присвоить ее. Они сделали нас слабыми; и мы гибнем. Они очень жадные люди. И вот на нашей земле уже не стало дичи, и, если мы хотим жить, нам надо сделать с ними то же, что мы сделали с их собаками\".

Крисси попросила у гостей минуту внимания. Она похлопала в ладоши, и разговоры стихли. «Почему я так переживала из-за сегодняшнего вечера?» – подумала Нина. Она тоже могла бы приехать на такси с остальными, выпить вина, расслабиться, посмеяться и поделиться воспоминаниями об умерших. Ничего такого в этом нет.

И я сказал еще много слов, я предлагал драться. А люди Белой Рыбы слушали меня, и один сказал одно, а другой другое, кое-кто говорил совсем глупые слова, и ни от одного воина не услышал я слов отваги и войны. Юноши были трусливы и слабы, как вода, но я заметил, что в глазах молчаливо сидящих стариков вспыхнул огонь. И вечером, когда селение уснуло, тайком я позвал стариков в лес и там снова беседовал с ними. И мы пришли к согласию, мы вспомнили дни нашей юности, дни изобилия, и радости, и солнца, когда наша земля была свободна. Мы назвали друг друга братьями, мы поклялись очистить нашу землю от злого племени, которое пришло к нам. Теперь ясно, что это было глупо, но как мы могли это знать тогда - мы, старики племени Белая Рыба?

Речь Крисси была короткой и хорошо продуманной: идеально для местных телевизионных новостей. Она высоко оценила качества Миранды как писателя и как наставника для начинающих.

– Мы выпустили эту книгу в память о ней, чтобы помочь поддержать и продолжить работу дома, начатую Мирандой.

Крисси попросила Нину сказать несколько слов о Тони Фердинанде:

И чтобы подать пример другим и воодушевить их, я совершил первое убийство. Я залег на берегу Юкона и дождался там каноэ с белыми людьми. В нем сидели двое, и когда они увидели, что я встал и поднял руку, они изменили направление и стали грести к берегу. Но как только человек, сидевший на носу, поднял голову, чтобы узнать, чего мне нужно от него, моя стрела пронеслась по воздуху и впилась ему прямо в горло, и он узнал тогда, что мне от него нужно. Другой человек, тот, что сидел на корме и правил, не успел приложить к плечу ружье, как я пронзил его своим копьем, два копья у меня еще оставалось.

– Мы не можем не упомянуть о нем, дорогая. Он когда-то был твоим преподавателем, пускай ты и отчислилась.

- Это первые, - сказал я подошедшим ко мне старикам. - Немного погодя мы объединим всех стариков всех племен, а потом и тех юношей, у которых есть еще в руках сила, и дело пойдет быстрее.

Даже после смерти Фердинанда Нина не смогла заставить себя сказать о нем что-то хорошее. Вместо этого она коротко рассказала о писателях, которые вышли из колледжа Святой Урсулы, о премиях, которые они получили, о широте таланта. В конце ее речи раздались аплодисменты. Но скорее в благодарность за краткость, а не трогательность, ведь гости смогли вернуться к вину.

Затем вечер начал закругляться.

Часть книг продали. Репортеры уехали. Дорога в Ньюкасл была неблизкой, а погода ухудшалась. Начали убирать бокалы. В гостиной остались только главные участники событий: все, кто присутствовал при убийствах, и бывшая жена Ленни Хелен. Алекс вернулся к своей обыкновенной роли и вынес кофе.

Потом мы бросили убитых белых людей в реку. А их каноэ - это было очень хорошее каноэ - мы сожгли, сожгли и все вещи, а они были в кожаных сумках, и нам пришлось распарывать их ножами. В сумках было очень много бумаг - вроде тех, которые ты читал, о Хаукан, - и все они покрыты знаками; мы дивились на эти знаки и не могли понять их. Теперь я стал мудрее и понимаю их: это, как ты сказал мне, - слова человека...

Вечеринка закончилась раньше, чем они ожидали, и до приезда такси оставалось полчаса. Они сидели довольно неловко, не зная, что сказать друг другу.

Едва Хаукан перевел рассказ об убийстве двух человек в каноэ, как наполнявшая комнату толпа заволновалась и зажужжала.

Первым из дома уехал Марк Уинтертон. Ему предстояла долгая дорога обратно в Камбрию, и он был уверен, что никто не будет возражать против его отъезда. Затем внезапно все куда-то разошлись. Джек и Джоанна пошли на кухню. Ленни спросил Алекса, можно ли ему провести свою бывшую жену по дому. Нина подумала, что теперь и она может ехать. Она встала, чтобы попрощаться, однако у Крисси были другие планы.

– Алекс сказал, мы можем сложить оставшиеся книги в часовне. Не поможешь мне их туда отнести?

- Это почта, которая пропала в девяносто первом году! - Раздался чей-то голос. - Ее везли Питер Джеймс и Дилэни; их обоих в последний раз видел Мэттьюз у озера Ла-Барж.

Затем, как обычно, Крисси на что-то отвлеклась, а Нина осталась укладывать книги в коробки, а потом в тележку, чтобы через двор отвезти в часовню.

Клерк усердно записывал, и к истории Севера прибавилась новая глава.

От холода дыхание у нее сбилось и изо рта вырывался беловатый пар. Часовня стояла открытой, но там было темно. Света из дома хватило, чтобы завезти тележку внутрь, а там Нина нашла бы выключатель. Не успела она его нащупать, как дверь за ней захлопнулась, и все вокруг стало черным. Ей показалось, она слышит, как в замке поворачивается ключ, и почувствовала первые приступы страха. Скорее всего, она просто накручивает себя. Всего в нескольких ярдах в доме полно людей. Крисси знала, что она здесь. Нина отпустила тележку и двинулась вдоль стены, все еще пытаясь найти выключатель. Затем раздались шаги, медленные и целенаправленные. Они были позади нее, отрезая путь к двери. Внезапно вспыхнул яркий свет, как от факела, и засветил ей прямо в лицо, так что она ничего не могла разглядеть. И слабый, но отчетливый запах перезрелых абрикосов.

- Мне осталось сказать немного, - медленно произнес Имбер. - На бумаге есть все, что мы совершили. Мы, старики, - мы не понимали, что делали. Храня тайну, мы убивали и убивали; мы убивали хитро, ибо прожитые годы научили нас делать свое дело не спеша, но быстро. Однажды пришли к нам белые люди, они глядели на нас сердитыми глазами и говорили нам бранные слова, шести нашим юношам они заковали руки в железо и увели их с собой. Тогда мы поняли, что мы должны убивать еще хитрее и еще больше. И мы, старики, один за другим уходили вверх и вниз по реке в неведомые края. Для такого дела требовалась смелость. Хотя мы были стары и уже ничего не боялись, все же страх перед далекими, чужими краями - великий страх для стариков.

– Крисси? Это ты?

Так мы убивали - не торопясь и с большой хитростью. Мы убивали и на Чилкуте и у Дельты, на горных перевалах и на морском берегу - везде, где только разбивал свою стоянку или прокладывал тропу белый человек. Да, белые люди умирали, но для нас это было бесполезно. Они все приходили и приходили из-за гор, их становилось все больше и больше, а нас, стариков, оставалось все меньше. Я помню, у Оленьего перевала разбил стоянку один белый человек. Этот человек был очень маленького роста, и три наших старика напали на него, когда он спал. На следующий день я наткнулся и на этого белого и на стариков. Из всех четверых еще дышал один лишь белый человек, и у него даже хватило силы, пока он не умер, изругать и проклясть меня.

А кто еще это мог быть? Кто еще знает, что она пошла в часовню? Все это комично, она себе что-то придумывает. Ее воображение играет с ней, разыгрывая какой-то ужастик, все эти странные звуки и неожиданные запахи ей только кажутся. Пришла Крисси – ее подруга и издательница, чтобы помочь с книгами. А может, она решила так ее разыграть.

Так вот и было: сегодня погибнет один старик, а завтра другой. Иногда, уже спустя много времени, к нам доходила весть о смерти кого-нибудь из наших, а иногда и не доходила. А старики других племен были слабы и трусливы и не хотели помогать нам. Итак, сегодня погибал один старик, завтра другой, - и вот остался только я. Я, Имбер, из племени Белая Рыба. Мой отец Отсбаок, могучий воин. Теперь уже нет племени Белая Рыба. Я последний старик этого племени, а юноши и молодые женщины ушли с нашей земли - кто к племени пелли, кто к племени Лососей, а больше всего к белым людям. Я очень стар и очень устал, я напрасно боролся с Законом, и ты прав, Хаукан, - я пришел сюда в поисках Закона.

– Крисси, не свети мне фонариком в лицо, ладно? Я ничего не вижу.

- Ты поистине глупец, о Имбер, - сказал Хаукан.

Но шаги стали еще ближе, и Нина по-прежнему ничего не видела.

Шаги прекратились, и фонарик погас. После яркого света темнота казалась густой и глубокой. Нина прислушалась. Ничего. Снаружи, должно быть, все еще загружают фургон, смеются и разговаривают, но стены часовни слишком толстые, и она ничего не слышала. Если она закричит, ее тоже никто не услышит. У нее было ощущение, будто стоящий рядом с ней человек хотел, чтобы она закричала. Поэтому Нина молчала. Скромный акт неповиновения. Попытка храбрости.

Но Имбер уже не слышал, погрузившись в свои видения. Широколобый судья тоже был погружен в видения: перед его взором величественно проходила вся его раса - закованная в сталь, одетая в броню, устанавливающая законы и определяющая судьбы других народов. Он видел зарю ее истории, встающую багровыми отсветами над темными лесами и простором угрюмых морей. Он видел, как эта заря разгорается кроваво-красным пламенем, переходя в торжественный сияющий полдень, видел, как за склоном, тронутым тенью, уходят в ночь багряные, словно кровью пропитанные пески... И за всем этим ему мерещился Закон, могучий и беспощадный, непреложный и грозный, более сильный, чем те ничтожные человеческие существа, которые действуют его именем или погибают под его тяжестью, - более сильный, чем он, судья, чье сердце просило о снисхождении.

Шаги прошли дальше, мимо нее к столу, занимавшему место алтаря. Нина не двигалась. Не потому, что не боялась, а потому, что понимала – это бесполезно. В конце концов, дверь действительно заперли на ключ. Это не было плодом ее буйного воображения. Раздался щелчок, который в тишине прозвучал так же громко, как выстрел. Затем зазвучала музыка, узнаваемая с первых нот. Любимая песня ее матери, колыбельная, которую она пела Нине: «Люси в небесах с алмазами». На этот раз от страха Нине захотелось рассмеяться. Она почувствовала, как внутри нее зарождается смех. Если б кто-то из студентов сдал рассказ с подобной сценой, она бы перечеркнула написанное красными чернилами: напряжение следует создавать экономно и тонко.

Музыка прекратилась. Раздался еще один звук – чиркнула спичка. Вспышка света, такая маленькая и мимолетная, что она различила только руку, державшую спичку, и фитиль свечи, к которой ее подносили. Затем более ровный свет, когда свечу зажгли. Появился небольшой освещенный круг. Белая скатерть на столе. Стеклянная миска с абрикосами. Длинный острый нож. Смеяться больше не хотелось.

– Глупость какая! – Нина всегда вела себя несколько высокомерно, когда была напугана. – Думаете, это сойдет вам с рук?

– Ты даже не представляешь, сколько всего может сойти с рук. – Ответ убийцы прозвучал обыденно. И безумно. – Да и в общем-то мне все равно – поймают меня или нет. Главное – что ты будешь мертва.

В круге света вновь появилась рука. В ней был нож. На этот раз Нина закричала.

Глава 38

Вера и Джо приехали в Дом писателей, когда вечеринка была в самом разгаре. К тому моменту на парковке было так много машин, что их не заметили. Джо весь день уговаривал Веру поехать раньше.

– Спрячемся во флигеле или еще где-нибудь.

– Глупости не говори, – отвечала она. – Холли уже поехала, осмотрелась. Мы знаем, чего ждать. Да и мой мочевой пузырь больше не выдержит долгих засад. По-маленькому перед подчиненными я ни разу не ходила и сейчас не собираюсь. Плохо сказывается на дисциплине.

Он хмыкнул, но было ясно – Джо недоволен. Между ним и этой писательницей что-то происходило. Только внезапных чувств ей не хватало. Джо вздумает изображать из себя рыцаря. Именно поэтому Вера рассказала ему не все. Возмущение и претензии ей совсем ни к чему.

– Что дальше? – поинтересовался Эшворт.