— Женщина? Ты хочешь сказать, помимо миссис Бродфилд? — Его голубые глаза сузились.

— Да. Некоторое время тому назад я выкатилась на коляске в коридор и забрела в двухкомнатные апартаменты, которые выглядели почти как эти, и…

— О! — Он отступил назад на несколько шагов. — Ты хочешь сказать, что была в апартаментах Джиллиан?

— Джиллиан? — «Но ведь Джиллиан уже давно умерла, — подумала я, — а эти комнаты выглядели так, как если бы ими пользовались сегодня».

— Я, должно быть, оставил открытой дверь. Обычно не люблю, чтобы кто-то заходил туда. — Он сказал это таким суровым и жестким тоном, какого я у него еще не слышала.

— Извините, я…

— Все в порядке, — быстро промолвил Тони, — ничего не случилось. Я сохранил все в этой комнате таким, каким это было в день ее смерти. Всегда было тяжело признать тот факт, что она умерла.

— Почему исчезли все зеркала?

— Это было одним из проявлений ее сумасшествия перед самым концом. Во всяком случае, здесь нет никого, кроме нас, — быстро добавил он. Затем улыбнулся через силу. — Не говори мне, что ты тоже видишь привидения, как и Рай. — Он покачал головой и, выпрямившись, вышел из комнаты.

Значит, другая такая комната сохранялась, как музей? Означает ли это, что Тони перемещался в прошлой жизни от одного момента к другому, сохраняя живыми свои воспоминания и создавая для себя иллюзию, что Джиллиан все еще находится здесь? Я могла понять, когда одинокий человек держится за свои воспоминания, фотографии, письма, какие-то вещи, которые имеют для него особое, дорогое значение, но сохранять комнату жены в том виде, в каком она была в самый день ее смерти… это было жутко. Холодок пробежал по моей спине, и впервые я подумала, не пора ли мне потребовать, чтобы меня вернули в Уиннерроу.

Вскоре возвратилась миссис Бродфилд. На этот раз она принесла мне кусок знаменитого, жареного Раем цыпленка, его по-особому сбитый картофель и сваренные на пару овощи, которые издавали свежий восхитительный аромат. Я настолько проголодалась, к тому же все выглядело так аппетитно, что быстро заглотила всю еду.

Миссис Бродфилд стояла сзади, ее лицо не выражало никаких чувств, но глаза были холодными. Создавалось впечатление, что на ней была маска и лишь глаза проглядывали через это гранитное лицо. Она ушла в гостиную комнату и вернулась вскоре после того, как я расправилась с едой.

— Это было замечательно, — заявила я.

— Не хотели бы вы перебраться в кровать?

— Нет, спасибо. Я думаю посидеть еще в коляске и посмотреть телевизор.

Забрав у меня поднос, сестра вышла. Я взяла пульт дистанционного управления и включила телевизор. Выбрала фильм, который не видела раньше, и устроилась поудобнее, но, как мне показалось, всего через несколько минут острая боль прострелила мой живот. Я застонала и зажала живот руками. Боль утихла, и я откинулась назад на спинку коляски, жадно глотая воздух. Потом боль появилась вновь, на этот раз она была гораздо сильнее. Она разрывала мой желудок, толчками отдаваясь даже в груди.

Я слышала, как урчит мой живот, и понимала, что в любой момент меня может вырвать.

— Миссис Бродфилд! — позвала я. — Миссис Бродфилд! — завопила я. Но она не откликалась. Я стала подкатываться к двери. — Миссис Бродфилд!

Это произошло. Мое тело устраивало бунт. И меня стошнило.

— О нет!.. Миссис Бродфилд!

Когда она пришла, я сидела, скрючившись в коляске и во всей этой мешанине.

Она стояла в дверях, уперев руки в бока, с самодовольной холодной улыбкой на каменном лице.

— Только не говорите, что я не предупреждала вас, — произнесла она, качая головой.

Согнувшись, я могла лишь стонать и взывать о помощи.

Глава 17

МЕСТЬ МИССИС БРОДФИЛД

Миссис Бродфилд быстро вкатила коляску в ванную комнату. Она включила воду и начала раздевать меня, грубо срывая одежду. Я чувствовала себя так, как, наверное, чувствует себя спелый банан в руках голодной обезьяны. Если бы она могла, то сорвала бы с меня и кожу. За все это время сестра не произнесла ни слова, но ее гневные глаза ясно говорили: «Я предупреждала тебя». Я все еще стонала, держась за свой живот.

— У меня такое ощущение, как будто кто-то жег там спички, — плакала я, но мои жалобы проходили мимо ее ушей. Она обтерла меня полотенцами, вытянула из коляски и погрузила в горячую воду. Для женщины ее роста миссис Бродфилд обладала очень большой силой.

Как только я оказалась в воде, она закрыла кран, а я стала опускаться все ниже и ниже, пока вода не достигла моего подбородка. Хотя она была такой же горячей, как всегда, мне показалось, что я чувствую некоторое облегчение. Я закрыла глаза и откинулась назад, продолжая потихоньку всхлипывать.

Как только я услышала приближение Тони, то сразу открыла глаза. Он, услышав мои вопли и стоны, прибежал на помощь.

— Что случилось? — крикнул он из гостиной.

— Закройте дверь в ванную! — взмолилась я.

Миссис Бродфилд ухмыльнулась.

— Сидите там и отмокайте, — распорядилась она и вышла из ванной, плотно закрыв за собой дверь. Но все равно я слышала их разговор.

— Что-нибудь случилось с Энни, миссис Бродфилд?

— Я просила ее не есть эту острую экзотическую пищу, которую часто готовит ваш шеф-повар. Я даже заставила другого повара приготовить более подходящее и питательное, но мисс Энни заупрямилась и настояла на том, чтобы ей дали еду вашего шеф-повара. Так что мне пришлось вернуться и сказать ему, чтобы он приготовил для нее другое блюдо.

— Я знаю, но…

— Ее желудок чувствителен, как и большая часть ее тела. Я пыталась объяснить ей это, но она слишком торопится выздороветь и, подобно большинству подростков, не желает прислушиваться к советам пожилых опытных людей.

— Следует мне послать за доктором? — спросил Тони обеспокоенно.

— Нет, я сама могу справиться с этим. Некоторое время она будет чувствовать себя неважно, но посылать за доктором нет никакой необходимости.

— Могу я помочь чем-нибудь?

«Да благословит Бог Тони», — подумала я. Его голос был такой озабоченный, полный сострадания в противоположность суровому, холодному тону миссис Бродфилд.

— Нет, я сама справлюсь. Я помою ее, дам лекарства, успокою. К утру ей станет лучше, но ее желудок будет еще чувствительным. Что вы можете сделать, так это поговорить с вашим поваром и сказать ему, чтобы впредь он готовил для нее пищу в точном соответствии с моими указаниями.

— Я поговорю.

Я слышала, как ушел Тони. Через несколько секунд в ванную вернулась миссис Бродфилд. Она нависла надо мной. По моим покрасневшим щекам текли слезы, смешиваясь с капельками воды, образующимися из пара. Неожиданно лицо сестры смягчилось, как у воскового бюста, поднесенного слишком близко к огню: ее губы опустились, рот растянулся, рыхлые щеки обвисли и глаза повлажнели, выражая сочувствие.

— Бедное дитя. Если бы вы только послушались… испытывать такую ненужную вам боль в дополнение к тем страданиям, которые терзают ваше измученное тело.

Она встала на колени около меня и вытерла махровой салфеткой слезы с моего лица.

— Закройте глаза, расслабьтесь и полежите еще немного. Я подниму вас отсюда через несколько минут. Мы вытрем вас, оденем в чистую, хрустящую ночную сорочку и дадим что-нибудь, успокаивающее спазмы в животе. После этого вы будете спать, как младенец.

— Я не понимаю… ничего из той пищи, которую я ела раньше, не приводило меня в такое состояние.

Она положила мне на шею и плечи махровую салфетку и мягкими круговыми движениями стала вытирать кожу. Делала она это нежно, словно полировала тонкий фарфор.

— Сейчас вы находитесь в моих руках. Позвольте мне делать мою работу, и вы поправитесь, как вам положено и когда вам положено, Энни. Дадите вы мне возможность делать то, за что мне платят деньги?

Я кивнула, не открывая глаз. Боль несколько утихла, но в животе продолжалось урчание и меня все еще подташнивало. Миссис Бродфилд прошлась пальцами между моих грудей и нажала ладонью на мой живот. Открыв глаза, я увидела ее лицо так близко, что могла бы сосчитать количество пор на ее коже, рассмотреть волосинки в ее ноздрях и трещинки на ее губах.

— Все еще бунтует, — прошептала она. Она посмотрела на меня, но взгляд ее был отсутствующим.

— Могу я теперь выбраться из ванны?

— Что? О да, да.

Она быстро выпрямилась и потянулась за полотенцами. Затем помогла покинуть ванну и насухо вытерла меня. После того как я надела новую ночную сорочку и вернулась в кровать, сестра дала мне две ложки серой мелообразной жидкости. Вскоре урчание в животе прекратилось, и тогда я выпила еще таблетку снотворного.

Я поступила так, как мне сказали… закрыла глаза и заснула, надеясь, что сон принесет облегчение. Но, прежде чем окончательно уснуть, я еще раз открыла глаза и увидела, что миссис Бродфилд стоит рядом и смотрит на меня, как кот, который загнал мышку в угол и самодовольно навис над своей добычей, предвкушая истязания, которым он может подвергнуть свою более слабую и жалкую жертву.

В моем сознании проносились мысли о том, что завтра мне будет лучше, что завтра Люк получит письмо и приедет ко мне. И я увидела его во сне. Он был рыцарем на белом коне. Он проскакал галопом через высокие ворота Фарти, вбежал в особняк, торопливо поднялся по лестнице и ворвался в комнату. Распахнув настежь двери, подошел к кровати и сразу обнял меня. Я была так рада видеть его, что отбросила все ограничения и крепко поцеловала его прямо в губы. Ночная сорочка соскочила с моих плеч, и он прижался губами к моей обнаженной груди, закрыв глаза и вдыхая в себя воздух, словно я была роза.

«О Люк, — простонала я, — как я ждала тебя! Как мне не хватало тебя!»

«Моя Энни! Он нежно ласкал меня, каждый его поцелуй вызывал ликование в моем теле, потом радостный трепет достиг моих ног, наполнил их новой силой и жизнью. — Я должен забрать тебя отсюда и мы будем свободны любить друг друга всегда».

Люк схватил меня на руки и понес прочь из этой комнаты, вниз по лестнице. Я оставалась полуголой, но не чувствовала смущения. Он посадил меня на лошадь, и мы поскакали подальше от Фарти. Я обернулась — это был единственный раз за весь сон — и увидела Тони, смотревшего из окна. У него было осунувшееся от печали лицо. Прямо за ним стояла темная туманная фигура. Я не видела лица этого таинственного человека, но мне почему-то стало жалко оставлять его. Я потянулась назад, как бы взывая к нему, и проснулась.



Все следующее утро и часть дня я оставалась в кровати. На этот раз миссис Бродфилд решила пропустить терапию. Она велела Раю Виски приготовить мне горячую овсяную кашу и ограничила всю мою еду очень сладким чаем, поджаренным хлебом и джемом. К середине дня я почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы перебраться в коляску. После двух часов пришел Рай, не снявший еще своего фартука. Миссис Бродфилд была в это время на прогулке.

Он вошел со смущенным видом, полный раскаяния. Я сразу поняла, что он чувствует себя виноватым за происшедшее со мной.

— Как вы чувствуете себя, мисс Энни?

— Значительно лучше, Рай. Перестаньте винить себя. Вы не могли знать, что вызовет расстройство моего желудка и что не вызовет. До этого ведь никогда ничего не случалось, — подчеркнула я, улыбнувшись для убедительности.

Он кивнул головой с задумчивым видом. Я видела, какая-то мысль беспокоит его.

— Вот что я подумал, мисс Энни. Вчера я не клал в еду ничего такого, чего не добавлял раньше.

— Во всем я виновата. — Мне хотелось лишний раз это подчеркнуть. — Не надо было отсылать миссис Бродфилд обратно с едой, которую приготовил ваш помощник.

— Ну, скажу я вам. Она ворвалась в кухню, пылая, как огонь, и шлепнула на стол тот поднос. Я отскочил на милю. Потом она сказала: приготовьте вашего особого цыпленка, овощи и картошку. А я уже приготовил все это для мистера Таттертона. Так что, говорю, все готово, мэм. Она промычала что-то, и я положил все на поднос.

— И что случилось потом?

— Ничего. Я отдал ей поднос, чтобы она отнесла его, потому что у нас ведь больше нет горничной. Только я забыл про хлеб. Поэтому я пошел за ней. Я догнал ее, поскольку она остановилась в столовой, чтобы добавить в еду лекарство и…

— Лекарство? Какое лекарство?

Рай пожал плечами:

— Лекарство, так она сказала мне. Чтобы лучше переварить пищу.

— Я никогда не принимала раньше подобного лекарства.

— Я передал ей хлеб, и она пошла наверх в вашу комнату. Следующее, что я знаю, это то, что мистер Таттертон ворвался, как безумный, потому что еда сделала вас такой больной. Он пришел спросить меня об этом, и я сказал: да, сэр, я слушал все, что мне говорила сестра. Вот как все было. Но теперь вы чувствуете себя лучше?

— Да, Рай. Вы уверены, что она положила лекарство в мою еду?

— В картошку. Когда я вышел из кухни, она размешивала ее. Я еще подумал: надеюсь, что это не испортит вкуса. Но я был очень испуган, чтобы сказать ей об этом. Она должна быть хорошей сестрой, она может напугать болезнь в вас и выгнать ее.

— Если захочет… — сказала я подчеркнуто.

«Это было не лекарство. Она мстила мне за то, что я настояла на другой еде, не послушалась ее. Боже мой, я нахожусь в руках садиста, мстительного, полного ненависти человека. Вся эта боль и случившаяся со мной неприятность являются делом ее рук!»

— А может быть, она и на вас навела болезнь, — сказала я ему с хитринкой в голосе и кивая головой. Рай понял меня.

— Мисс Энни… — Он повернулся и посмотрел на дверь, чтобы убедиться, что сюда никто не идет. — Может быть, вам стало лучше? Может быть, вам следовало бы уехать теперь домой?

— Что? — Я смущенно улыбнулась. — Вы хотите, чтобы я уехала домой?

— Я лучше пойду назад в мою кухню. Рад, что вам лучше, мисс Энни.

Он поспешил уйти, прежде чем я могла задать ему еще хотя бы один вопрос. Но у меня не оставалось никакого сомнения в том, что Рай знал гораздо больше о том, что происходит в Фарти.

Тони не появлялся до самого ужина. Мне принесли то, от чего я отказалась раньше: грудку вареного цыпленка, горошек, морковь и простое картофельное пюре. Миссис Бродфилд, широко улыбаясь, поставила поднос на столик на коляске. Она пристально наблюдала, как я ем, для того, по ее словам, чтобы убедиться, что я снова могу принимать твердую пищу.

— Вы что-нибудь положили сюда с целью помочь мне лучше переваривать пищу?

Улыбка исчезла с ее лица.

— Что? Наподобие чего?

— Я не знаю… что-нибудь наподобие того, что вы добавили вчера вечером в мой ужин, когда принесли во второй раз, — сказала я, прищурив глаза.

— Что? Кто сказал вам такую вещь? — Не было заметно, чтобы сестра разозлилась, скорее, это ее забавляло, словно она говорила с полным идиотом. Ее натянутая ехидная улыбка взбесила меня.

— Мне сказал Рай, — бросила я ей. — Он пришел узнать, как у меня дела, и рассказал, что видел, как вы, выйдя из кухни, положили в мою еду то, что якобы является лекарством.

— Что за выдумка! — Она засмеялась тоненьким леденящим смехом. — Зачем он придумал такое? Нелепо даже предположить это!

— Вы это сделали, — проговорила я твердо.

— Моя дорогая девочка, повар просто пытается снять с себя вину за то, что случилось с вами. В первый же день, как мы прибыли сюда, я пошла к нему и специально сказала, чтобы он исключил из вашей диеты острую пищу. Вы должны помнить, как я запрещала давать вам тяжелые сладкие вещи, однако он все же послал вам этот шоколадный торт. Он или упрямый, или глупый. Я уверена, что мистер Таттертон был сильно расстроен и недоволен им и мог даже уволить его.

— Уволить Рая? — Теперь наступила моя очередь рассмеяться и поставить ее в глупое положение. — Вы даже не представляете себе, с каких пор они вместе. Рай здесь дома и останется здесь до того дня, когда ему будет суждено умереть. Что же касается его вины, которую он, дескать, чувствует, то это еще смешнее. Рай — превосходный повар. Людям не делается плохо от еды, которую он готовит.

Мои глаза прожигали ее насквозь. Она покачала головой и перевела взгляд в сторону. Это подтвердило мои подозрения.

— Тем не менее мистер Таттертон был недоволен им. А теперь почему бы вам не покончить со своей едой, пока она еще не стала холодной. Я бы хотела, чтобы она была теплой, когда попадает к вам в желудок.

С этими словами она резко развернулась и вышла из комнаты. Вскоре пришел Тони.

— Как дела, Энни? Я дважды звонил миссис Бродфилд сегодня, и она сказала, что с тобой все в порядке.

— Она врала вам, — решительно заявила я. Я решила: или всему этому будет положен конец, или я немедленно уеду отсюда.

— Что врала?

— Мне стало плохо не от острой пищи, Тони. В ней не было излишнего количества специй, просто пища была отравлена! — объявила я.

Какое-то время он смотрел на меня, широко раскрыв глаза.

— Отравлена? Ты понимаешь, что ты говоришь? Может быть, ты просто…

— Нет, Тони, послушайте. Если вы действительно беспокоитесь обо мне, то послушайте. — Эти слова затронули его. Он подошел ближе. — Миссис Бродфилд — технически компетентна, но она неприятный человек и она ненавидит богатых людей. Она считает, что богатые люди, и особенно молодые богатые люди, испорченные, гнилые и слабые. Вы бы видели ее лицо, когда она говорит об этом, она становится еще более страшной, просто чудовищной.

— Я понятия не имел об этом, — произнес он в крайнем изумлении.

— И она терпеть не может, когда с ней не соглашаются в чем-либо. Даже когда я спрашиваю ее о том, что она делает, сестра приходит в ярость. Когда я попросила, чтобы мне дали вкусную еду Рая, то есть пошла ей наперекор, она решила преподать мне урок. Рай только что был здесь, чтобы принести свои извинения, и он сказал мне, что миссис Бродфилд взяла у него еду для меня и положила туда что-то, утверждая, будто это лекарство. Но я не принимаю никакого лекарства вместе с пищей, Тони. Вы это знаете. Она устроила эту болезненную и неприятную сцену только для того, чтобы проучить меня. — Негодование и гнев переполняли меня, лицо горело от возмущения.

Он кивнул головой:

— Понимаю. Что же, думаю, пора прекращать пользоваться ее услугами. А что думаешь ты?

— Да, Тони. Я не останусь здесь ни на один день с этой женщиной.

— Не беспокойся. В этом нет никакой необходимости. Сегодня вечером я отправлю ее вместе с ее вещами. Нам потребуется время, чтобы найти подходящую замену, но я думаю, мы сделаем это очень быстро, — сказал он уверенно.

— Спасибо, Тони. Я не хотела, чтобы возникали какие-либо неприятности, но…

— Ерунда. Если ты не чувствуешь себя хорошо и спокойно со своей сестрой, ты не выздоровеешь. И я не хочу, чтобы здесь был человек с такими садистскими наклонностями, какие, по-видимому, есть у этой женщины. Во всяком случае, выбрось теперь это из своей головы. Я все устрою. Давай переключим наше внимание на другие, более интересные и приятные вещи. — Он осмотрелся вокруг. — Я знаю, ты сидишь или лежишь здесь, уделяя слишком много времени размышлениям о своей болезни. Посмотри на эту комнату… она напоминает больничную палату: коляски, костыли, лекарства, специальные подносы и тазы… Все это действует угнетающе. — Он покачал головой. — Я достал для тебя волшебное лекарство. — Его голубые глаза засияли и заискрились, как у шаловливого маленького мальчугана.

— Что за волшебное лекарство?

Он поднял руку, показывая мне, мол, надо проявить терпение. Затем вышел в коридор. Через минуту появился Парсонс с длинной коробкой в руках. Он поставил ее около окна и повернулся к Тони.

— Вы хотите, чтобы это было здесь, мистер Таттертон?

— Совершенно верно.

— Что это? — удивилась я.

— Сейчас увидишь.

Он взял пустой поднос с моей коляски и отнес его на туалетный столик. Потом придвинул коляску к кровати, чтобы самому сесть на кровать и вместе со мной наблюдать за тем, как Парсонс будет распаковывать содержимое коробки. Через несколько минут я поняла, что там находился мольберт. Парсонс быстро собрал его и подрегулировал так, чтобы я могла рисовать, сидя в коляске.

— О Тони! Мольберт! Как замечательно!

— Это лучший, какой можно купить, — объявил Тони с гордостью.

— О, Тони, спасибо, но…

— Никаких «но». Тебе нужно снова входить в ритм жизни. Об этом говорили все, кому я рассказывал о тебе. — Он кивнул Парсонсу, который тут же вышел и вернулся с еще двумя коробками. В одной из них были принадлежности для рисования, а в другой — бумага. Тони тут же прикрепил лист бумаги на мольберт.

— Мне мало известны все эти вещи, поэтому я просто приказал своему агенту по закупкам поехать и купить все, что требуется молодому расцветающему художнику. Здесь где-то есть даже берет. — Он стал рыться в коробке, пока не нашел его. Затем взял это черный берет и надел его мне на голову. Я рассмеялась.

— Видишь? Я уже заставил тебя смеяться. — Потом повернул меня к зеркалу. — Черный — это твой цвет, Энни. Уже почувствовала вдохновение?

Да. Уже сам вид в этом берете вызвал во мне чувства, о которых я почти забыла. Искусство наполняло мою жизнь внутренней радостью и значимостью, как ничто другое. Я не представляла, как сильно мне его не хватало. Авария и ее последствия отделили меня от людей и вещей, которые я любила, особенно от занятий искусством. Может, это было еще одной, но более существенной причиной, по которой я до сих пор чувствовала себя неполноценным человеком. Меня пугали мысли о том, что вся эта печаль и трагедия сделали меня неспособной выразить свои глубочайшие чувства и вдохновение и создать что-либо действительно прекрасное. Что, если я поднесу кисть к холсту и передо мной так и останется лишь пустое, белое как снег поле?

— Я не знаю, Тони.

— Ну, ты попробуй, хорошо? По крайней мере, попробуй. Обещаешь?

Я колебалась, глядя на него с надеждой.

— Договорились? Ты обещаешь?

— Я попробую, Тони. Обещаю.

— Вот и хорошо. — Он хлопнул в ладоши. — Я оставляю тебя с твоей работой. Через пару дней надеюсь увидеть нечто великолепное.

— Не ждите слишком многого, Тони. Я никогда не была настолько хорошим художником и…

— Ты слишком скромничаешь. Дрейк говорил мне о твоих рисунках. Он даже привез сюда одну из твоих картин.

— Правда? — воскликнула я.

— Она висит внизу в моем кабинете.

— Он ничего не сказал мне об этом. Какая картина?

— Та, с маленьким воробушком на магнолии. Мне она очень нравится. Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, что он привез ее мне?

— Дело не в возражении… но Дрейк должен был сказать мне об этом. Он должен был спросить, — произнесла я с некоторым укором, хотя чувствовала себя польщенной и мне было приятно, что Дрейк так оценил мои занятия рисованием.

— Я попросил его привезти один из твоих рисунков, и он просто хотел угодить мне. Не надо слишком обижаться на него, — попросил Тони.

— Хорошо, Тони. Я не буду.

Он улыбнулся и пошел к выходу.

— Тони, — окликнул я.

— Да?

— Если Люк не позвонит до семи часов, я хотела бы, чтобы вы отвезли меня к телефону и дали возможность позвонить самой. Я не могу понять, почему он до сих пор не приехал и не ответил на наши письма и звонки. Должно быть, что-то случилось.

— Если что-то и случилось, Энни, то тебя подольше следует оградить от этого. Вот что я тебе скажу: если он не позвонит, я сам ему позвоню.

— Но вы только что сказали, что не сообщите мне ничего, если с ним что-то случилось.

— Я сообщу тебе. Обещаю.

— Тони, я хочу, чтобы здесь был поставлен телефон. Я не могу выносить этой изоляции. Пожалуйста, попросите доктора разрешить мне это.

Было видно, что Тони не понравилось слово «изоляция», но я не могла сдержаться. Именно так я себя чувствовала. Он поморщился.

— Я знаю, Тони, что вы делаете для меня все, что можете, и я высоко ценю это, правда. Но мне не хватает моих друзей и я скучаю по той жизни, которую вела раньше. Я молодая девушка, которая была готова вот-вот вступить в наиболее увлекательный период своей жизни. Я ничего не могу поделать со своим одиночеством, несмотря на то что вы и Дрейк оказываете мне столько внимания. Пожалуйста, поговорите с доктором, — взмолилась я.

Его лицо смягчилось.

— Конечно. Я уверен, что он согласится. Ты на пути к полному выздоровлению. Я это говорю вполне серьезно. Рисуй, хорошо ешь, отдыхай, и ты будешь на своих ногах быстрее, чем думаешь.

— Приходите сразу после того, как позвоните Люку. Он кивнул и ушел.

Некоторое время я молча сидела, думая обо всем, что произошло. Вероятно, Тони был прав… я не должна все время думать о своей болезни и этих печальных вещах. Он обещал избавиться от миссис Бродфилд немедленно. Но даже с внимательной, сочувствующей сестрой я все равно буду чувствовать себя в западне.

Тони может окружить меня самым дорогим оборудованием, приносить мне одну вещь за другой: телевизор, стереоаппаратуру и Бог знает что еще, и я тем не менее не стану счастливой. Я скучаю по моей комнате в Уиннерроу, по запаху простыней и подушек, по мягкому прикосновению пухового стеганого одеяла. Мне не хватало моих платьев и туфель, моих гребней и щеток.

Я скучала по телефонной болтовне и хихиканью с подружками, слушанию музыки в одиночестве или в компании друзей в кафетерии. Я скучала по вечеринкам и танцам, по веселью с людьми моего возраста. Мне не хватало как самых простых, так и самых сложных вещей. Мне хотелось видеть, как распускаются цветы перед нашим домом, смотреть, как мама спокойно вяжет или вышивает в нашей жилой комнате. Мне нужен был папа, читающий газету, переворачивающий эти большие листы с вдумчивым выражением и время от времени выглядывающий из-за них, чтобы подмигнуть мне.

А больше всего мне не хватало Люка. Мне снова хотелось видеть, как он идет по улице, или наблюдать, незаметно для него, как он сидит на веранде, поджидая меня. Я скучала по нашим телефонным разговорам по вечерам.

Когда-то не проходило дня, чтобы мы не увиделись или не поговорили друг с другом. А теперь кажется, что он находится от меня за тысячи миль, на расстоянии в целую жизнь, погруженный, вероятно, в свой собственный мир. Мысли об этом разрывали мое сердце. Но Тони был прав. Я не должна все время думать о своем плачевном положении. Единственный путь снова быть вместе с Люком — это взять себя в руки и вылечить себя.

Я должна начать возвращение к прежнему своему состоянию, и таким началом может стать рисование. Я подкатила коляску к коробке с разными принадлежностями и стала не торопясь распаковывать нужные мне предметы.

Но что мне рисовать? И, как бы отвечая на свой собственный вопрос, я обратила взор к окну. Подъехала к нему ближе и посмотрела на семейное кладбище Таттертонов. Взяв карандаш, я стала делать набросок. Мне представилось, что один их духов Рая Виски завладел моей рукой и направляет мои пальцы по чистому белому листу. Я рисовала, а мои глаза наполнялись слезами.

Как всегда, начиная новую картину, я полностью уходила в свою работу. И сейчас произошло то же самое. Я как бы вся сжималась, превращаясь в крошечную фигурку внутри самого рисунка, которая перемещалась по изображенному пейзажу и указывала мне, большой, где что следует нарисовать, где что-то подправить. Мир вокруг меня перестал существовать. Я теряла чувство времени и даже пространства… Я не услышала, когда вернулся Тони, и не имела никакого представления о том, как долго он стоял около меня, наблюдая за моей работой. И вздрогнула, почувствовав наконец его присутствие.

— Извини. Я не хотел напугать тебя. Мне жаль было беспокоить тебя и разрушать творческое настроение. Я знаю, как важно для вас, художников, сконцентрироваться. Джиллиан как раз такая. Я хочу сказать, что она была такой всякий раз, когда рисовала. Я мог часами стоять около нее, и она совершенно не замечала моего присутствия. Это меня всегда крайне удивляло, я бы даже сказал, очаровывало. И я нахожу, что ты, Энни, такая же обворожительная в работе. — Тони произнес это с таким чувством, что я покраснела.

Он улыбнулся и, вспомнив, зачем пришел, сказал:

— Да, я хотел спросить, нужна ли будет тебе таблетка снотворного. Прежде чем эта медсестра, разгневанная, покинула дом, она все же оставила некоторые инструкции. Если бы она этого не сделала, я сообщил бы в агентство и миссис Бродфилд никогда бы больше не получила работу по профилю.

— Нет. Я думаю, что усну сегодня без помощи таблеток, Тони. Спасибо.

— Прекрасно. Теперь я оставлю тебя и дам возможность еще немного поработать, а потом загляну, чтобы узнать, нужна ли будет тебе помощь перед сном.

Он улыбнулся и пошел к двери.

— Да, Тони, — окликнула я. Он повернулся. — Вы позвонили Люку?

— У меня до этого еще не дошли руки, Энни. Вначале я занимался с миссис Бродфилд. Я уверен, что ты поймешь это. Попытаюсь связаться с ним прямо сейчас.

Он вышел, а я вернулась к своей работе.

Спустя несколько часов я откинулась назад в своей коляске, духовно полностью опустошенная. Я действительно была в каком-то полуобморочном состоянии. Когда я посмотрела на свою работу, у меня возникло ощущение, что это сделал кто-то другой, зачем-то оставивший рисунок передо мной.

В качестве рамки для картины я нарисовала оконную раму. В центре возвышался огромный памятник, другие памятники вокруг него были лишь едва очерчены. Перед большим каменным монументом изображена коленопреклоненная фигура человека. Это был не Тони, и это была не я. Это был высокий и худощавый таинственный мужчина, которого я видела раньше. Лица у него не было.

Я посмотрела на свою палитру и подумала о том, какие краски использую в этой картине. Мне представилось, что вся она должна быть выполнена в черных и серых тонах, они больше всего соответствовали настроению. Затем я решила отложить работу до утра, когда я, возможно, буду в более светлом и радостном настроении. Когда я отвернулась от окна, мой взгляд упал на браслет с брелоком, который подарил мне Люк. Миссис Бродфилд быстро сняла его, когда стаскивала с меня одежду после неприятности с желудком. Теперь браслет лежал на ночном столике около кровати. Уже давно как перевалило за восемь, поэтому Тони должен был позвонить Люку. Почему он не пришел сообщить мне о результатах, как обещал? Может, Люк все еще недосягаем или же он привел очередные причины, по которым может не навестить меня?

Я откинулась назад и стала глубоко вдыхать, чтобы успокоить свое забившееся сердце, стук которого напоминал барабанный бой во время битвы. Как бы мне хотелось самой все это выяснить!

Я не чувствовала к себе жалости, скорее, это было чувство гнева. И что-то внутри подсказывало мне, что это хорошо, что это — начало битвы за здоровье и силу. Отчаяние сжало мои руки в кулаки, сделало мой позвоночник упругим, похожим на тетиву хорошо натянутого лука. Ничего не изменится, когда прибудет замена миссис Бродфилд, какой бы приятной ни оказалась эта медсестра.

Все равно я должна буду вставать тогда, когда другие захотят, чтобы я вставала, есть, когда другие захотят, чтобы я ела, и есть то, что они захотят, чтобы я ела. И все остальное мне придется совершать тоже по команде: делать упражнения и массаж, отдыхать и даже одеваться, мыться, ходить в туалет. И даже встречаться и разговаривать с людьми только с разрешения… Я сделалась марионеткой, а мои медсестры, доктора и даже Тони — комедиантами, которые дергают меня за ниточки.

— Нет! — закричала я в пустоту комнаты. Я чувствовала, как злость и отчаяние, устремившись вниз по моему телу, согревают кровь в моих бунтующих ногах. Внезапно острая боль, подобно удару электрического тока, пронзила основание позвоночника. Потом я ощутила как бы уколы булавкой в ягодицы, затем это покалывание перешло на щиколотки и несколько минут спустя на кончики пальцев ног. Я сконцентрировала все свои внутренние силы на том, чтобы заставить ноги нажать на подставки в коляске.

И… ощутила давление на подошвы моих ног. Я почувствовала напряжение в ногах, дрожащее и слабое, но напряжение. На этот раз, когда я сделала усилие приподняться в коляске, то полагалась не только на силу своих рук. Мне помогали и ноги. Я получала отклик на команды своего мозга. Это заработало! Я сделала это! Сделала!.. Все мое тело дрожало, но я чувствовала его… И могла заставить свое тело встать, пусть и неустойчиво. То, что я принимала как должное большую часть своей жизни, являлось сейчас большим достижением! Мое сердце колотилось с надеждой и счастьем. Мое тело слушается меня!

Мне показалось, что я уже несколько часов поднимаюсь из коляски. Держась за ручки, я начала вставать. Когда я окончательно встала на ноги, они зашатались от непосильного для них груза, как зубочистки. В это время в комнату вошел Тони. Он остановился, пораженный, взирая на меня.

— Тони… я только попробовала, и это получилось! Мои ноги заработали, Тони! Действительно начинают работать! Но это так странно, как будто ты стоишь на воздухе. — Засмеявшись, я покачнулась.

— Осторожно, — предупредил он, медленно двигаясь вперед с вытянутыми руками, словно собирался предотвратить самоубийство стоящего на окне и готовящегося броситься вниз человека. — Не пытайся пока идти. Ты ведь не хочешь поломать свои кости?

Тони выглядел не таким довольным и возбужденным, как я ожидала. Скорее, раздраженным. Почему он не был рад, как я? Ведь свершалось то, на что мы все так надеялись!

— Я начинаю поправляться! Я поправляюсь! — настойчиво повторила я, желая пробудить в нем радостное возбуждение. Но выражение его лица не изменилось.

— Конечно, — сказал спокойно Тони. — Но сейчас не торопи события. Поспокойнее. Тебе лучше снова сесть.

— Но я еще не устала и так хорошо себя чувствую, стоя на ногах! О Тони, такое хорошее чувство… как удивительно делать такую простую вещь, как вставать! Хотела бы я, чтобы был здесь Дрейк и видел это. Хотела бы я, чтобы Люк… А что Люк? Вы звонили ему, не так ли?

— Да, я звонил ему.

— Я встану для него! Вы скажите мне точно, когда он приедет сюда, и я встану сразу, как он войдет в эту дверь и…

— Он не может приехать завтра, — прямо заявил Тони. — Он должен сдавать какие-то вступительные экзамены.

Возбуждение, которое вознесло меня, стало улетучиваться как газ из продырявленного шара. Я чувствовала, как слабеет вновь обретенная мною сила, как делается вялым мое окрепшее сердце, как снова опускается на него та ужасная мгла.

— Что? Но это не может занять весь день!

— Это просто неудобно для него. Может быть, на следующий после экзамена день или в конце недели. Он не был уверен.

— Не был уверен? Люк сказал, что он не уверен?

Внезапно мои ноги стали «ватными», потеряв свою твердость. Я вскрикнула. Тони бросился вперед, но, к сожалению, не успел подбежать ко мне вовремя. И я грохнулась на пол.

Глава 18

БУНТ

Первое, о чем я подумала, когда пришла в себя, было то, что на мне надета другая ночная сорочка, одна из тех шелковых, которые приносил мне в больницу Тони. Значит, он переодел меня еще до прихода доктора. Но зачем? Разве я порвала сорочку, когда упала, потеряв сознание? Мне было неприятно от мысли, что он менял мне ночную сорочку. Конечно, Тони много старше меня, прадедушка, но все же… он мужчина!

Прежде чем у меня появилась возможность поговорить об этом, в комнату быстро вошли Тони и доктор Малисоф. В голове у меня прояснилось, и я вспомнила о своих достижениях. Я действительно поправлялась! Несмотря на обморок, я была уверена, что это именно так. Стал виден конец моего инвалидного существования. На душе у меня потеплело. Скоро я снова смогу ходить без посторонней помощи и не буду больше зависеть от сестер и докторов, лекарств и разных механизмов.

Я терпеливо, но взволнованно ждала, когда доктор Малисоф закончит осмотр, проверит мои рефлексы. Тони стоял около двери.

Лежа в кровати, я снова почувствовала, как пробуждаются мои ноги. Я понимала, что в моем организме начали происходить какие-то важные процессы. И хотя сосредоточенное лицо доктора не выражало никаких эмоций, я заметила в его глазах что-то новое, когда он посмотрел сверху на меня.

— Ну как? — спросила я его с нетерпением. Тони подошел поближе, чтобы услышать, что скажет доктор. — Есть у меня улучшения?

— Да, ваши ноги возвращаются к жизни, ваши рефлексы стали сильнее.

— О, слава Богу! Слава Богу! Слава Богу! — буквально пропела я. Затем посмотрела на Тони: тот выглядел озабоченным. Доктор решил кратко проконсультироваться с ним, и мне снова пришлось ждать, пока они что-то обсуждали в гостиной, правда, я не могла понять, почему они это делали без меня. Может, просто не хотели, чтобы я слишком волновалась. Вернувшись, оба выглядели повеселевшими.

— Энни, — обратился ко мне доктор Малисоф, — безусловно, вы на пути к полному выздоровлению. Однако очень важно, особенно сейчас, не торопить события, чтобы не наступил регресс.

— Хорошо.

— Вам потребуется выполнять мои распоряжения до последней буквы, хорошо? — Я кивнула. Если бы он сказал, что я должна буду подрезать всю траву в Фарти ножницами, то согласилась бы и на это. — Причина того, что вы упали, — ваша физическая слабость. Мы хотим укрепить ваши силы для предстоящих битв, теперь, когда вы снова обрели свои ноги. Я собираюсь несколько изменить терапию. Я дал мистеру Таттертону некоторые простые указания, которых и надо будет придерживаться. Во всяком случае, послезавтра я приеду снова и осмотрю вас еще раз.

— Не могу ли я по утрам начать пользоваться аппаратом для хождения? Хочу попробовать встать и ходить, как только поднимусь с кровати.

Доктор посмотрел на Тони, сжал подбородок большим и указательным пальцами и внимательно посмотрел на меня.

— Энни, я очень подробно рассказал мистеру Таттертону об этапах вашего лечения. Не делайте ничего, не спросив вначале его разрешения, договорились?

— Да, но…

— Никаких «но». Эти «но» лишь создают трудности, — добавил он, улыбнувшись. — Могу я положиться на вас?

Я отвела свой взгляд от доктора Малисофа, не в силах скрыть разочарования на своем лице.

— Ну-ну, вам следует радоваться. Вы на пути к выздоровлению. — Он похлопал по моей руке и направился к выходу. Тони попрощался с ним за руку и остался со мной. Он посмотрел на меня своими печальными голубыми глазами.

— После того как ты потеряла сознание, я был уверен, что нам придется вернуть тебя обратно в больницу. Теперь мы услышали хорошие новости, а ты не выглядишь довольной.

— Мне просто очень хочется снова стать нормальной, Тони.

— Конечно. — Он стоял в задумчивости, потом его лицо внезапно осветилось, как от озарившей удачной мысли. — У меня есть для тебя еще один сюрприз, и теперь, когда произошло заметное улучшение в твоем состоянии, мне он еще более нравится.

— О чем идет речь?

Он пришел в возбуждение, его глаза вновь стали молодыми и светло-голубыми, лицо зарумянилось.

— Поскольку мы установили движущееся кресло на лестнице, чтобы ты могла самостоятельно подниматься и спускаться, я решил построить перед главным входом в дом наклонные мостки и распорядился, чтобы это было сделано сегодня после обеда. Ты сможешь тогда подъехать на коляске к лестнице, спуститься вниз и добраться до главного входа. Затем ты сможешь съехать по мосткам и катиться дальше по дорожкам и тропинкам, наслаждаясь природой вокруг Фарти. Конечно, поначалу я буду сопровождать тебя, но со временем…

— Со временем, Тони, я буду ходить гулять самостоятельно. — Я сразу пожалела, что сказала это слишком поспешно и резко. Он выглядел разочарованным, как маленький мальчик, на которого накричали. Но я ничего не могла с собой поделать. Достигнутый прогресс в лечении наполнил меня такой надеждой, а теперь Тони и доктор говорят мне, что ожидание будет гораздо более длительным. И я все еще буду прикована к инвалидной коляске.

— Конечно, я не имел в виду…

— Но я высоко ценю то, что вы сделали, Тони. Я не могу дождаться, когда смогу выйти и погулять около дома. Спасибо, Тони. Спасибо за все. Я уверена, что без вас я не смогла бы так быстро начать поправляться.

Его лицо опять просветлело.

— Я рад, что ты так думаешь, Энни. О! — воскликнул он, посмотрев на мольберт. — Ты продвинулась с рисунком. Как замечательно!

Я следила за выражением лица Тони, когда он смотрел на мою работу острым, пронизывающим взглядом. Улыбка стала медленно сходить с его лица, и вместе с ней исчезло все, что делало его облик ясным и молодым. Затем он посмотрел в окно, словно что-то мог увидеть в темноте. Я не знала, что ему сказать.

— Пока это еще только набросок.

— Да. — Он вновь повернулся ко мне. В его голубых глазах было беспокойство. Лоб прорезали морщины, губы поджаты, как у человека, находящегося в состоянии сильного умственного напряжения. — Он хороший, но я надеялся, что ты рисуешь сад и зеленые подстриженные кустарники, узкие дорожки и маленькие сверкающие фонтаны.

— Но, Тони, фонтаны не работают, они забиты осенними листьями. И сады нуждаются в подрезке. Там, где еще остались цветы, они заросли сорняками. Некоторые кустарники подстрижены, но и над ними следует еще потрудиться. — Поскольку Тони продолжал смотреть вперед немигающими глазами, я подумала, что он не слышал ни слова из того, что я говорила.

— Когда появляется солнце, вся территория начинает сверкать. — Тони улыбнулся. — Джиллиан говорит, что это подобно тому, как если бы какой-нибудь великан стоял на крыше и разбрасывал драгоценные камни по лужайкам. Она художник, так что у нее взгляд и воображение художника. Она рисует только красивые, приятные вещи, то, что помогает ей чувствовать себя молодой и жизнерадостной. Вот почему она начала с иллюстраций для детских книг.

— Джиллиан… вы имеете в виду мою прабабушку Джиллиан? Но она ведь умерла, Тони.

Он уставился на меня пустым, устремленным в никуда взглядом. У меня мурашки по коже побежали. Что-то не то происходит с ним. Путешествия Тони в прошлое становятся более частыми и уходят так далеко, что ему становится все труднее возвращаться в настоящее?

— Что? О да, я имел в виду, что Джиллиан обычно говорила. — Он засмеялся коротким хриплым смехом и снова посмотрел на мольберт. — Просто когда я вижу работу художника, все его принадлежности, я думаю о ней и живо вспоминаю те ранние дни. Ладно, когда поднимешься на ноги и у тебя будет настроение, ты устроишься там, в саду, и будешь рисовать и рисовать, пока твои кисти не сотрутся до основания. Я не удивлен, что ты выбрала такой печальный сюжет, будучи замкнутой в этой комнате. Художнику нужно пространство, чтобы путешествовать и свободно дышать. Один только Трой мог взаперти создавать одну прекрасную вещь за другой. Я полагаю, что они уже жили в его воображении.

— Я хотела бы посмотреть побольше работ Троя.

— Ты их увидишь. Когда спустишься вниз, мы пойдем в мой кабинет и посмотрим все его модели, выставленные на полках. Каждую из них он сделал сам, вплоть до самой крошечной детали.

— Может быть, я спущусь вниз завтра, — произнесла я с надеждой.

— Да. Мы устроим твой первый выход на улицу. Это просто замечательно, что ты снова будешь двигаться по коридорам Фартинггейл-Мэнора!

— Снова?

Он сжал свои ладони. Во всем, что говорил Тони, была путаница. «Возможно, в этом виновато возбуждение, связанное с моим предстоящим выздоровлением», — подумалось мне. Я должна была постоянно напоминать себе, что Тони уже не молодой человек. Конечно, все обрушившееся на него после долгих лет жизни в относительном уединении не могло не оказать воздействия на его мозг.

— А теперь я дам тебе возможность отдохнуть.

— Я слишком возбуждена, чтобы спать. — Это напомнило мне о ночной сорочке. — Но, Тони, почему на мне была другая ночная сорочка, после того как я очнулась от обморока?

— Другая ночная сорочка? — Его улыбка снова стала смущенной. — Я не совсем понимаю тебя.

— Раньше я не была в этой сорочке. Вы переодели меня, не так ли?

Он отрицательно покачал головой:

— Ты, вероятно, что-то напутала. Ты всегда надевала эту ночную сорочку. Это твоя любимая. Ты часто мне сама говорила об этом.

— Я… я говорила?

Теперь он заставил меня удивляться. Я покачала головой. Во всяком случае, это не казалось мне таким уже важным.

— Может быть, мне следует дать тебе какое-то лекарство перед сном? Доктор велел продолжать принимать успокоительное.

— Я ненавижу таблетки снотворного. Они вызывают у меня кошмары, — воскликнула я.

— Послушай, Энни. Ты должна продолжать делать то, что поможет тебе добиться прогресса в лечении, не правда ли? — сказал он успокаивающим тоном. — Доктор считает, что это необходимо, и, в конце концов, за это мы и платим ему — за его медицинские знания. Я сейчас вернусь.

Через несколько минут Тони вернулся со стаканом воды и таблеткой. Я неохотно взяла ее и проглотила. Затем откинулась на подушку. Он поправил одеяло и погасил свет. После этого подошел к кровати и взял мою руку.

— Удобно? — спросил он.

— Да. — Мой голос звучал очень тихо. Как мне хотелось, чтобы рука, которую я держала, принадлежала моему папе.

— Это хорошо. Так теперь и будет, начиная с сегодняшнего дня. Я всегда буду здесь с тобой. Только позвони. Я буду ждать твоего звонка, Энни, и сразу приду.

— Но вы не можете отдавать мне все свое время. Вам надо вести свои дела, Тони.

— Не беспокойся о моих делах. Дело делается само по себе, и руководят им компетентные люди, включая теперь и Дрейка. Никогда не думай, что ты мне в тягость. — Он похлопал по моей руке.

— Вы собираетесь нанять новую сестру завтра?

— Первое, что я сделаю завтра утром, это позвоню в агентство, — заверил он меня. — Хорошего тебе сна. — Он нагнулся и поцеловал меня в щеку. На этот раз его губы оставались на щеке гораздо дольше, а рука сжимала мое плечо, как бы не собираясь вообще отпускать его. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Тони, — ответила я и проследила, как он медленно выходил из комнаты (будто один из призраков Рая Виски), как он выключал свет, продвигаясь вперед и оставляя за собой сгустившуюся темноту.

Даже после приема снотворного я не смогла сразу уснуть. Я была слишком возбуждена. Все время пробовала пошевелить пальцами ног и почувствовать зуд в своих ногах. Мне также доставляло удовольствие ощущение их скольжения, по одеялу. Я подумала, что во многом сейчас похожа на грудного ребенка, который начинает познавать свое тело и обнаруживает у себя руки и ноги. Каждое движение, каждое возникающее чувство воспринимаются как чудо. Мне очень хотелось, чтобы рядом со мной находился и разделил радость моего физического возрождения кто-то очень близкий мне. Как было бы замечательно, если бы Люк был здесь, когда я встала на ноги! Он обнял бы меня и прижал к себе, целовал бы меня и гладил волосы. Я улыбнулась, представив себе все это, услышав, как он шепчет мне на ухо, в то время как его пальцы движутся по моим плечам. Я вся затрепетала от одного лишь предвкушения. «О Люк! — вскрикнула я мысленно. — Я ужасно грешу, думая обо всем этом?»

Наконец начала действовать таблетка, которую дал мне Тони. Мои мысли стали путаться, веки делались все тяжелее и потом их вообще было невозможно держать открытыми. Я закрыла глаза и проснулась лишь тогда, когда солнечный свет ударил мне в лицо, и я увидела, что Тони открывает занавеси на окнах. Он был еще в халате и в домашних тапочках, но уже побрился. Вся комната пропиталась запахом туалетной воды после бритья.

Моей первой мыслью было опасение, что все мне просто приснилось: и ощущения, возникавшие в моих ногах, и мои усилия встать, и сам факт, что я действительно стояла на ногах. Я сконцентрировала волю на том, чтобы заставить свои ноги двигаться, и на этот раз они согнулись в коленях.

— Тони! — закричала я. Он резко повернулся, словно я кольнула его в шею. — Мои ноги… Они легче двигаются и стали гораздо чувствительнее.

Он быстро кивнул, продолжая открывать занавеси, затем начал передвигаться по комнате, готовя все необходимое для того, чтобы помочь мне встать с кровати, умыться и одеться.

— Ты должна сегодня надеть это, Энни, — заявил он, доставая из шкафа одно из старых маминых платьев. Он с восхищением держал его в руках. — Ты великолепно выглядишь в нем.

— Но я никогда не носила его, Тони.

— Тогда должна его надеть. Ты будешь великолепна в нем. Поверь моему слову.

Это было голубое хлопчатобумажное платье с гофрированными рукавами, широким вышитым воротником и юбкой до щиколоток. Я считала его совсем неподходящим. В нем, скорее, можно было пойти в гости на чай, а не носить в своей комнате.