Джек Лондон
Первобытный поэт
Летняя равнина, ограниченная с востока известняковыми холмами, покрытыми травой, а с запада лесом. Ближний холм заканчивается скалой, в которой почти на уровне земли вырублены четыре пещеры с низкими и тесными отверстиями. Перед пещерами, в сотне футов, большой, плоский валун со следами крови; на нем острые кремни. Между валуном и пещерами на груде камней восседает мускулистый волосатый человек. На коленях у него толстая дубинка, сзади прижалась к земле женщина. Справа и слева от него двое таких же мужчин с дубинками в руках. Поодаль, ближе к валуну, с полсотни пещерных жителей; сидя на корточках, они громко переговариваются между собой. Спускается вечер. Того, кто восседает на груде камней, зовут Ак, имя его подруги — Ала, тех, что по бокам, — Ок и Ан.
А к:
Помолчите, вы! (Полуобернувшись к женщине.) Посмотри, чтобы они молчали. Ему все время ночью кажется, что подползает змея. Никто, кроме меня, не сможет урезонить такого, разве только обезьяний вождь… На кого ты так пристально смотришь? На Оуна? Оун, подойди-ка сюда!
О у н:
Я твой слуга.
А к:
Ты глупец, Оун!
О к и А н (в один голос):
Хо-хо! Оун — глупец!
Все племя:
Хо-хо! Оун — глупец!
О у н:
Почему я глупец?
А к:
Разве ты не бубнишь нараспев какие-то непонятные слова? Ночью я слышал, как ты пел у пещеры странную песнь.
О у н:
Да, я пел. То были волшебные слова, они родились во мне ночью.
А к:
Разве мужчина может родить? Почему ты не спишь, когда темно?
О у н:
Я плохо спал, я видел сны.
А к:
Откуда у тебя сны? Ты же съел только свою долю мяса. Или ты убил в лесу оленя, но не принес его к священному камню?
Племя:
Слушайте, слушайте! Он убил в лесу оленя, но не принес мясо к священному камню.
А к:
Помолчите, вы! (Обращаясь к Але.) Последи за тем, чтобы они молчали… Оун, ты убил оленя, а мясо припрятал?
О у н:
Нет. Ты знаешь, я не умею охотиться. Мне скучно торчать целый день на дереве с камнем и ждать, пока по тропе пройдет зверь. Те волшебные слова проснулись во мне, когда ночью не пришел покой.
А к:
А почему к тебе не пришел покой?
О у н:
Потому что ты бил свою женщину, и она плакала.
А к:
Да, она громко плакала. Раз ты все равно не спишь, отныне будешь ночью охранять пещеры. И вот, когда придет тигр Гарр и ты услышишь, как он рыщет среди камней, ты высечешь из кремня огонь, которого он боится. Гарр приходит к пещерам каждую ночь.
Кто-то из племени:
Гарр обнюхивает камень!
А к:
Помолчи. (Але.) Если он не угомонится, Ок и Ан изобьют его дубинками… Оун, ну-ка расскажи, что это были за слова, которые родились в тебе ночью, когда плакала Ала?
О у н (встает):
Это были чудесные слова. Вот они:
Светлый день уходит куда-то…
А к:
Ты не только глупец, ты лжец: смотри, день пока никуда не уходит.
О у н:
Но день уже ушел, когда во мне рождалась песня.
А к:
Значит, ты должен петь эту песню только ночью, а не днем. Но берегись, не разбуди меня! А то я тебя так стукну, что из глаз посыплются звезды — и прямо в пасть Гарру!
О у н:
В моей песне есть и о звездах.
А к:
Твой отец, Ан, до того, как я убил его большими камнями, очень любил забираться на верхушки высоких деревьев и тянуть руку кверху, пытаясь схватить звезду. Я сказал ему: «А что, если это колючки от каштанов?» Все племя хохотало над ним. Он тоже был глупец. Так что же ты поешь о звездах?
О у н:
Я начну сначала:
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно, грустно, грустно…
А к:
Вот опять врешь: надо говорить «становится грустно», а не «грустно, грустно, грустно». Когда я говорю Але: «Набери сухих листьев», — я ни за что не скажу: «Набери сухих листьев, листьев, листьев». Ты самый настоящий глупец!
О к и А н:
Ты самый настоящий глупец!
Племя:
Он самый настоящий глупец!
А к:
Да, он глупец. Однако продолжай, Оун, расскажи нам о колючках от каштана.
О у н:
Я начну снова:
Светлый день уходит куда-то…
А к:
Смотри, не скажи «куда-то, куда-то, куда-то»!
О у н:
Я твой слуга. Позволь мне продолжать, и племя пусть порадуется.
А к:
Говори!
О у н:
Я начну еще раз:
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно, грустно…
А к:
Я же приказал, чтобы слово «грустно» ты говорил только один раз. Неужели ты хочешь, чтобы Ок и Ан избили тебя дубинками?
О у н:
Но если я так слышу эту песнь — «грустно, грустно…»
А к:
Если ты еще раз понапрасну повторишь «грустно», я прикажу отвести тебя к священному камню.
О у н:
Нет, нет! Я твой слуга. Только послушай меня:
Светлый день уходил куда-то, Становится грустно.
Ох! От этого мне еще более грустно, чем в ту ночь. Ведь песнь эта…
Ак:
Эй, Ок! Ан! Возьмите-ка свои дубинки!
Оун (торопливо):
Нет, нет, смилуйся! Я начну снова:
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно.
И… И…
Ак:
Глупец, ты все забыл! Ала, смотри, какой он глупец.
Ок и Ан:
Он глупец!
Племя:
Он глупец!
Оун:
Нет, я не глупец! Вы же никогда не слышали такой песни. Люди, ведь раньше, когда вам хотелось петь, вы только скакали вокруг священного камня, били себя в грудь и кричали: «Хэй, хэй, хэй!» Когда была большая луна, вы тоже кричали: «Хэй, хэй, хэй!» А моя песня из слов, из тех самых, какими вы говорите. Это же чудо! Можно сесть у пещеры и, глядя, как уходит с неба свет, снова и снова напевать ее!
Кто-то из племени:
Он так и делает: сидит у пещеры и поет, а мы дивимся, особенно женщины.
Ак:
Молчать!.. Когда я хочу, чтобы женщина удивилась, я показываю ей, как могу размозжить волку голову, или бросить большой камень, или крепко схватить ее руками, или принести домой много мяса. Что же еще делать мужчине? Я не потерплю тут каких-то песен.
Оун:
И все же позволь мне спеть племени песню. Такую, какую никто не слышал. И тогда они будут восхвалять тебя, ибо тот, кто создал эту песнь, — твой слуга.
Ак:
Ну что ж, мы согласны послушать песню.
Оун (обращаясь лицом к людям):
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно…
Но шепчут мне белые звезды, Что он непременно вернется.
О звезды — осколки дня!
Ак:
Он с ума сошел. Где ты слышал, чтобы звезды шептали? Разве Ал, твой отец, слышал, как шепчут звезды, когда лазал на деревья? Ты это от него знаешь? И что из того, что звезда — осколок дня? Ведь свет звезды бесполезен. Ты глупец!
Ок и Ан:
Ты глупец!
Племя:
Он глупец!
Оун:
Но именно эти слова родились во мне. Тогда мне казалось, что я вот-вот заплачу, хотя меня никто не ударил. И я был так счастлив, хотя никто не подарил мне мяса.
Ларри Бейнхарт
Ак:
Библиотекарь или как украсть президентское кресло
Ты сошел с ума. Какая нам польза от звезд? Разве они показывают нам дорогу к берлоге медведя или туда, где ходят стада оленей? Или они разламывают кости зверей, чтобы мы могли высосать мозг? Разве они говорят нам что-нибудь? Вот подождем ночи, и люди залягут между камнями и станут слушать и узнают, что звезды не могут шептать… Однако, может быть, они и в самом деле осколки дня? Это очень серьезный вопрос.
Моей музе — Джиллиан Фаррел
Оун:
И библиотекарю Ларри Бёрку, хранителю очага
Звезды — это осколки луны.
Ак:
Глава 1
Что ты еще болтаешь? Как могут быть они осколками двух разных вещей? Кроме того, о луне ничего не говорится в твоей песне.
— Если человек хочет править миром, он всё время будет идти к власти открыто, — учил своего спутника старик в стёганой куртке и твидовой шляпе.
Оун:
Старик вышел подышать свежим воздухом. Стояла замечательная осенняя погода: ярко светило солнце, воздух был напоен множеством ароматов, лёгкий ветерок ласково перебирал белый пушок на голове старика. Неподалёку паслись прекрасные кони.
Я сложу новую песню. Мы научились делать разные вещи из дерева и камня, но песня делается из ничего. Эй, вы! Я могу делать вещи из ничего! И еще я знаю, что утром звезды падают и превращаются в росу.
Второй старик был младше первого лет на двадцать. У него тоже были седые волосы, но хотя он и надел кроссовки — так было удобнее — из-под кашемирового пальто выглядывал строгий костюм. «Самая успешная операция — это такая операция, о которой твой противник не знает до самого момента её осуществления», — пробормотал он. Его спутник в шляпе понял его, потому что сам был знаком с работой Макиавелли.
Ак:
— Это тактика, — продолжал старик. — Вы можете сделать так, что никто даже приблизительно не поймёт вашу тактику, но вам не удастся скрыть, что идёт война.
— Ну, а Пёрл-Харбор?
Довольно о звездах! Может быть, песня — хорошая вещь, если бы в ней говорилось о том, что все знают. Вот если бы ты пел о моей дубинке, или медведе, что я убил, или о крови на священном камне, или о пещере, устланной сухими листьями, — тогда иное дело.
— Фью! — присвистнул пожилой человек. — Мы знали, ну или во всяком случае должны были знать, что отношения с Японией становятся всё более и более натянутыми. Они стремились захватить всю Азию, а мы отказывались поставлять им нефть. Нефть! И что по вашему они должны были делать? У них не было выбора.
Оун:
— А террористы?
Я сложу песню об Але!
— Да ни Аль-Каида, ни Хезболлах сроду не делали тайны из своих намерений. Они же на всех перекрёстках кричат о своих планах. Только действуя открыто, они могут доказать, что сражаются за правое дело, только так они могут завербовать новых членов.
Ак (в ярости):
Второй старик с сомнением покачал головой — он явно думал иначе. Но он пришёл сюда за деньгами, за целой кучей денег, эти деньги он отдаст тем, кто работает с ним, так что пусть себе болтает, он может и послушать.
Только посмей! Ты сложишь песню об оленьей печенке! Той самой печенке, которую я дал тебе за то, что ты принес мне рака.
— Нам до мирового господства вот столько осталось — старик развёл большой и указательный палец — в образовавшийся промежуток с трудом бы поместился том Библии. — И пришли мы к этому, действуя совершенно открыто. Начали Проявленной Судьбой
[1] и заканчиваем предупреждающей войной. Конечно же, мы говорим, что так будет лучше для всего мира, но истина уже давно ни для кого не секрет.
Оун:
Солнце начало приятно пригревать — старики повернулись ему навстречу — пожилым свойственно тянуться к теплу. Они не смотрели друг другу в глаза, но понимали друг друга, и тот из них, кто был помладше, пробормотал что-то вроде: «Ну, может и так».
Ты прав, я съел оленью печенку, но петь об э т о м…
— И единственное, что может помешать этому — это если он проиграет на выборах — продолжил первый. — Мы вынуждены будем вернуться на уже пройденный этап…
Ак:
И он развел руки, показывая, что это, хоть и не затянется навсегда, но времени отнимет порядочно.
Тебе не составило труда петь о звездах. А посмотри на наши дубинки и камчи, которыми мы убиваем зверей, чтобы есть! Посмотри на пещеры, где мы живем, и на наш священный камень, где мы приносим жертвы! Ты что, отказываешься петь об этом?
— Не проиграет, — уверил его друг, который в эту минуту думал о деньгах, которые он получит, о деньгах, которые уже получил, о всех тех сотнях миллионов, которые они уже собрали для кампании. Если сложить все деньги, полученные от ПАКов, от групп поддержек, от ячеек партии в штатах, от церковных организаций, у них уже было порядка миллиарда. И от этой мысли ему становилось теплее, чем от солнечных лучей.
Оун:
— Кстати, — сказал старик.
Может быть, когда-нибудь я буду петь и о таких вещах. Но вот я попытался сейчас петь об оленьей печенке, но не смог выжать ни слова. Песня не рождается во мне. Единственное, что получилось, — «О печенка! О густо-красная печенка!»
Ак:
— Да?
Отличная песня! Каждый видит, что печенка красная. Красная, как кровь.
— У меня есть план.
Оун:
— Какой? — произнёс младший тоном, показывающим, что слушать он будет не из уважения, а из-за денег, да и вообще, не нужно им никаких планов.
Но я не люблю печенку, я ее ем.
— Тебе понравится, — глаза старика под шляпой радостно заблестели, собственный план казался ему прекрасным.
Ак:
Человек в кашемировом пальто приблизился ближе — он знал, что старик очень умён. И хотя он был на сто процентов уверен, что план окажется негодным к употреблению, послушать его в любом случае стоило.
И все-таки песня отличная. Когда будет полная луна, мы будем петь ее у священного камня. Мы будем колотить себя в грудь и петь: «О печенка! О густо-красная печенка!» И женщины в пещерах перепугаются насмерть.
— Это не какая-то там невероятная стратегия, — начал старик. — Это тактика. Так что, держи сказанное в тайне. Так, чтобы ни одна душа не узнала.
Оун:
Я не хочу, чтобы эту песню считали моей! Пусть она принадлежит Оку. Чтобы в племени говорили: «Это Ок сложил песню!»
Ок:
Глава 2
Я и сам стану великим певцом. Я буду петь о волчьем сердце, вот так: «Смотрите, оно красное!»
Элайна Уистхэувэн любила книги и полагала, что и они её любят. Ещё Элайна мечтала помочь всему человечеству. Она была библиотекарем и носила очки с толстыми стёклами. Элайна ни разу в жизни не была у парикмахера, но её крупные кудри были всегда чисто вымыты и расчёсаны. Она жила как монашка на свою мизерную зарплату, снимала комнату у вышедшего на пенсию преподавателя и его жены, которая пустовала после того, как их собственные дети выросли и уехали на запад.
Ак:
Когда я объявил Элайне, что она уволена, она покачнулась и приоткрыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Она была тоненькой и хотя возможно, что под бесформенными свитерами скрывалось привлекательное тело, от одной только мысли об этом, одной только мысли, я почувствовал себя маркизом де Садом, начавшим «Жюстину» с подробного описания учинённого над девушкой насилия и продолжил её дальнейшими рассказами про извращённые и ужасные изнасилования, которым подвергалась бедняжка.
Ты глупец, Ок. Ты единственно сможешь горланить: «хэй, хэй», — как и твой отец до тебя. Нет, Оун сложит мне песню, песню о моей дубинке, ибо только его песни слушают женщины.
Оун:
Когда я сказал ей, что она уволена, мне показалось, что я убил нежный цветок: сорвал его и смял лепестки.
Нет, я не буду слагать песни ни о твоей дубинке, ни о пещере, ни о паршивой печенке! Не буду! И пусть ты не дашь мне мяса — я буду жить один в лесу и питаться кореньями и кроликами — их легко поймать. А спать я буду на вершине деревьев и каждую ночь петь:
Это произошло не по её вине. Она ни в чём не виновата. О чём я ей и сказал.
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно, грустно, грустно, грустно, грустно…
Её губы дрогнули, я не услышал слов, но знал, что она сказала: «В чем-то я провинилась».
Ак:
— Да нет же, ты прекрасный работник — попытался я смягчить нанесённый мною же удар. Она стояла столбом, а мои глаза скользнули от ее лица вниз, к худой шейке и груди. Я хотел быть абсолютно честен, поэтому решил объяснить: «Федеральный бюджет был составлен таким образом, чтобы уменьшить число госслужащих». Я не знаю, что она подумала, может быть, она решила, что я просто ее успокаиваю, вероятнее же всего, она просто не знала, что делать, словно растерявшийся детёныш оленя, случайно оказавшийся на трассе. «И это отразилось не только на нашем штате». Она еле заметно кивнула. «Я помню, что президент сказал, что поддержит образование, и почти невозможно поверить, что он сам решил разрушить систему бесплатного образования, но это так, и наш вуз пострадал от этого в числе многих других. Наш ректор получил из Института наследия исследование по библиотекам. Там говорилось, что в государственных и в университетских библиотеках слишком много книг. И что все эти объёмные тома прекрасно заменит единая виртуальная библиотека, в которую можно будет заходить и с офисного, и с домашнего компьютеров, а оставить следует только какие-нибудь редкие тома, представляющие собой историческую ценность. Как следствие, отпадёт необходимость и во всех библиотекарях, кроме виртуальных, а освободившееся пространство можно будет использовать». Я жестом указал на читальные залы и книгохранилища, которые занимали и этот этаж, и четыре снизу, и ещё один сверху. «Так высвободятся деньги, необходимые для строительства более важных объектов, например, аудиторий или спальных комнат, то есть того, что на самом деле будет приносить деньги».
Ок, Ан, убейте его!
«Я лично книги люблю, — Боже, она сейчас заплачет! И я заплачу. Она — потому что ей кажется, что её судьба разбита, а я оттого, что люблю книги, даже поэзию люблю и чувствую себя виноватым перед ними. — Я лично не люблю читать с экрана и, как мне кажется, хотя я и не обладаю достаточными данными, чтобы это подтвердить, это не только моё мнение. Я заметил, наверно, и вы тоже, что когда дети работают в компьютерных классах, они начинают разбрасываться. Когда вы думаете, что они читают, они скачивают музыку или играют, или переписываются по всяким айсикьюшкам, или смотрят…» Я прикусил язык, чтобы не сказать: «смотрят порнуху», но мысль крепко засела в голове и свернуть с неё я уже не мог: «… ну или разглядывают разные фривольные картинки». Даже несмотря на эту словесную замену, я чувствовал, что сказал что-то непристойное. Картинок Элайна уже не вынесла, она заплакала и убежала, не дослушав моих оправданий: «Ну, в общем, это всё из-за сокращения бюджета, из-за сокращения бюджета всё это, вы ни в чём не виноваты».
(Ок и Ан кидаются на Оуна, но тот быстро нагибается и хватает с земли два камня. Одним он ударяет Ока по голове, другим — Ана по руке, и тот роняет дубинку. Поднимается Ак)
Ак:
После произошедшего я и не думал, что она заговорит со мной, но через полгода, одним погожим сентябрьским деньком, как раз когда начался новый учебный семестр, она пришла ко мне в библиотеку и сказала, что хочет поговорить со мной. Она казалась подавленной, но держалась очень решительно, на ней было голубое платье в цветочек, а на ногах удобные туфельки. «Я нашла работу», — начала она.
Смотрите! Идет Гарр! Он вышел из леса!
(Все, в том числе Оун и Ала, бросаются к пещерам. Оун бежит мимо Ака; тот припускается за ним и сзади обрушивает ему на голову свою дубинку.)
Я был безумно рад, я редко бываю так рад за кого-то. «О, прекрасно!» — улыбнулся я.
Ак:
— Я нашла работу, я работаю — повторила она ещё раз, — в частной библиотеке неподалёку.
— Что ж, прекрасно.
Эй, люди! Люди с сердцем гиен! Никакого Гарра нет! Я обманул вас, чтобы мне было легче убить этого быстроногого певца. Идите сюда, я буду держать мудрую речь… У нас не должно быть песен, кроме тех, которые пели наши отцы и деды, или тех, где говорится о том, что понятно всем. Если человек поет об олене, то пусть он пойдет и убьет оленя, а то и лося. Если он поет о камнях, то пусть научится еще лучше кидать их. Если он захочет петь о пещере, то пусть храбро защищает ее, когда между камнями крадется Гарр. Но бесполезно слагать песни о звездах, которые словно насмехаются даже надо мной, или о дне, который уходит и не хочет оставаться, даже если мы закалываем в жертву девочку. Я не потерплю таких песен! Посудите сами: если я вдруг запою в совете, как мне тогда собраться с мыслями? А если я во время охоты подумаю о песне и она сорвется с моих губ, то ведь зверь услышит и скроется. И перед тем, как садиться за еду, я должен думать только об охоте. Если же петь за едой, то что же тебе достанется? А поев, мы тут же укладываемся спать. У нас просто-напросто нет времени для песен. Впрочем, кто как хочет, но я этих песенок о звездах не потерплю!
— Вы слышали об Алане Карстоне Стоуи? — Элайна не спрашивала, она утверждала, но я всё равно кивнул, я действительно слышал о нём. Так сразу я не мог сообразить, сколько ему лет, но то, что лет ему было прилично, знал. Он жил в своём поместье неподалёку. По наследству он получил много земли в Виргинии и быстро сообразил, что может разделить эту землю на участки, построить на них дома и продать с выгодой для себя. Да, идея не нова, но он крепко ухватился за неё и открыл свой бизнес по покупке, строительству и продаже. Потом к земле прибавились магазины и парки аттракционов, он стал одним из тех, кто особенно активно способствовал разрастанию городов. Конечно, он не единственный, кто занимался этим, но именно этими МакДомами — скоростными автомобилями нового жилищного рынка — он прославился.
И пусть знают женщины, если они вспомнят те безумные слова Оуна и станут петь их или учить им детей, то я прикажу избить их прутьями ежевики.
— Я там не на полную ставку, — продолжила Элайна. — Два-три часа по вечерам.
А теперь приказываю, чтобы жена Ока перестала скулить и принесла сюда мясо убитых вчера лошадей. Я буду делить его. Будь у Оуна хоть капля ума, он славно бы поел сейчас, а то и пировал бы несколько дней, попади к нам в яму мамонт. Но Оун был глупец!
— Это замечательно, но что вы хотели от меня?
Ан:
— Я… я соврала… нет, я не соврала! Просто Мистер Хаузер (это тот самый ушедший на пенсию преподаватель, у которого она снимала комнату), ещё когда я была на пособии, ну то есть ещё когда я получала пособие и искала работу, мистер Хаузер заставил меня говорить, что я всё ещё работаю, потому что так у меня было больше шансов найти работу, а потом он сказал, что если я не найду работу, он вышвырнет меня на улицу, и я буду бездомной, а я совсем не хотела быть бездомной.
Оун был глупец!
— Ну, знаешь, если разобраться, это и не ложь вовсе, всё нормально. Ты — хороший человек, Элайна.
Племя:
— Помогите мне.
Оун был глупец!
— Как я могу тебе помочь?
— Вы должны… у меня депрессия. Мне нужно пару дней отдохнуть.
— И…? — недоуменно протянул я, не понимая, какое это имеет отношение ко мне.
— Я очень не хочу потерять эту работу, и я подумала, что если найду кого-нибудь, кто бы мог меня заменить, всё будет нормально и меня не уволят за то, что я не приду.
— Ну позвони и скажи, что ты заболела.
Она замотала головой, в глазах застыл ужас. Какая впечатлительная барышня! Я достал список сотрудников и стал думать, кто бы хотел поработать несколько часов дополнительно. Вернее сказать, я стал думать, кому их них это нужнее, потому что деньги были нужны всем. Я назвал несколько имён и тут заметил, что она отрицательно покачивает головой, не очень явно, но тем не менее ясно, чтобы дать мне понять, что я её неправильно понял.
— Что не так, Элайна?
— А не могли бы вы сами? — вымолвила девушка и покраснела.
— Ой, не уверен. У меня тут есть несколько….
— Я действительно очень боюсь потерять эту работу. Я поговорила об этом с мистером Стоуи, и он спросил меня, кого я могу прислать вместо себя, и я сказала про мисс Локисборг, он не возражал, потому что она — главный библиотекарь, но… но…
— Что «но»?
— Она отказалась. Она даже рассердилась на меня.
— Сочувствую.
— И я подумала… Вы ведь глава всей библиотеки и… — тут она жестом показала, что моя должность выше, чем должность Инги. — И я знаю, что вы прекрасно знаете дело, так что если бы туда поехали вы, хозяин бы не рассердился. Я вас очень прошу.
Конечно же, если бы это был рядовой случай, я бы отказался, но как можно было отказать лепесткам, которые вы сами смяли и швырнули в глину, и которые пытаются из этой глины выбраться?