Атака на пулемет заканчивается горой трупов и перегретым стволом. Диван был сломан. Норочка напоминала семгу под майонезом. Но створки проклятого медвежьего капкана были целы!
– Уволю, – пообещала Норочка, открывая злые глаза.
Клячин сидел на столе главного и уныло рассматривал еще недавно столь мощное свое достоинство. Сейчас достоинства там было не больше, чем в тряпичном маятнике навсегда сломанных часов…
Хромая и растопыривая ноги, Клячин вернулся в кабинет и раздраженно швырнул в Желтоперышкина пачкой презервативов.
– Следующий! – прохрипел самоубийца и потерял сознание.
Желтоперышкин побледнел и кинул в стакан с водкой две крупные желтоватые таблетки конского возбудителя. Почему-то мелькнула мысль о Распутине, которого не брали ни яд, ни пуля.
Его принесли через час. У несчастного еще хватило сил попросить похоронить его на кладбище в Комарове.
Рубилин второй раз вызвал «скорую». Ощупал внутренний карман, махнул рукой, перекрестился и строевым шагом вошел в кабинет главного.
Судьба была к нему милостива. Освидетельствовав жалкий отросток и выслушав жалобный лепет о двоих детях и еще двух внебрачных, сделанных собственноручно, цирцея махнула рукой и грудями. Рука упала, груди мотнулись, Рубилин получил пинка и вылетел вон.
Тогда и возник план. Ответсекр дружественного журнала вскоре летел во Францию. На конференцию прогрессивных журналистов. После долгих уговоров он согласился.
Отколовшись вечером от делегации, он улизнул на Пляс-Пигаль, в квартал красных фонарей. В ужасе шарахаясь от парижских проституток и нервно поглядывая на часы, он вошел в лавочку, торгующую атрибутами разврата. От обилия обнаженных тел всех полов на глянцевых обложках его прошиб пот. Но жажда наживы не позволяла отвлекаться от цели.
Витрина была полна искусственными фаллосами всех размеров, цветов и форм. Продавец услужливо улыбнулся.
Все остальное время пребывания в прекрасном Париже чужой ответсекр трясся от страха и питался привезенными консервами.
Трое друзей сняли деньги со сберкнижек. Торг был долгим. Купец переводил водку и икру во франки, франки – в мохер, мохер – в рубли, и сумма получалась ужасная.
– Сколько бы я мог заработать, если бы не ваш хрен моржовый! – потрясал товаром поставщик. – Мне еще надо подарки семье купить, и чтоб все было французским!
Он вытряс из несчастных четыреста рублей! Но фаллос иногда стоит и больше. Иногда он, как свидетельствует история, дороже самой жизни.
– Красавец! – любовался Рубилин, взвешивая в руках нежно-розовый лом, годящийся для скалывания льда с тротуаров.
Желтоперышкин заправил четыре батарейки в длинную полость, как патроны в магазин винчестера. Он нажал красную кнопочку, и фаллос затрясся крупной тряской, как скорострельная зенитка.
– А мощность! – восхитился старший редактор.
Клячин налил в дырочку под пластиковой мошонкой стакан воды, подогретой согласно инструкции, и нажал синюю кнопочку. Ударил мощный фонтан.
– Лучше, чем в Петергофе! – оценил он. К искусственному супермену прилагался тюбик крема и флакончик духов.
Вот это механическое чудовище и подарили Норочке. Проблема была разрешена. Гибрид фурии и валькирии успокоился. Изобретательский гений человечества победил человечества же половую силу.
– Если бы и этот Жан ей не сломал – тогда только на полигон, и из бронебойной пушки, – рассудил Рубилин, возвращаясь к своим прямым обязанностям.
Таким образом, фаллос жрал батарейки, как пулемет патроны, и удовлетворял Норочку. Норочка удовлетворяла главного путем готовки обедов, которые главный стал со страху жрать тоже почти с пулеметной прожорливостью. А редакция работала.
И тут в редакции появился практикант. Пришел он на месяц, но за месяц рушились целые царства. Ему хватило и недели.
Этот здоровенный парняга с хитрыми поросячьими глазками был себе на уме. На этом уме было одно: кого бы еще сделать жертвой своих самых низменных страстей. Поручик Ржевский рядом с ним выглядел бы как маленький лорд Фаунтлерой.
В первый же день он совершил анальный половой акт с машинисткой Наташей. Из всех женских достоинств у Наташи была разве что круглая попка. На ней она сидела на стульчике и перепечатывала бесконечные рукописи в номер. Рукописи становились удобочитаемее, но зад сплющивался. После сдачи номера его приходилось просто расправлять руками. Правда, для этого всегда находились добровольцы из мужчин. Наташа озабоченно следила за правильной геометрической формой своего зада.
Практикант Втыкалов вошел в машинописное бюро, сзади подмышки приподнял Наташу со стула, обнажил ей ягодицы и, даже не расправляя их, совершил не одобряемый медициной акт. Вазелин он по явному жлобству не применил, а вместо этого зажал бедной машинистке рот, чтоб ее верещанье не отвлекало от работы остальных сотрудников.
Правда, после анального он совершил вагинальный акт, что примирило девушку с действительностью. Но редакция насторожилась. Сияющее лицо машинистки не давало сомнений в истолковании.
Назавтра Втыкалов осчастливил завредак-цией Антонину Ивановну. Учитывая ее предпенсионный возраст, это было непросто. При этом Антонина Ивановна одной ручкой махала, как мельница, а другой отказывала по телефону известному городскому графоману.
И вот вчера ему на глаза попалась Норочка. Она принесла в судках обед мужу. Даже если удовлетворить женщину механически, она все равно делается заботливой.
Втыкалов увидел Норочку и сделал стойку. Груди Норочки выпятились, а ягодицы окаменели. В приемной проскочила молния.
Втыкалов посмотрел мимо плеча Норочки на приоткрытую дверь кладовки, где лежали кипы старых журналов. Норочка перехватила его взгляд, оглянулась и поставила судки на пол.
Задвижка двери щелкнула за ними. Втыкалов с размаху задрал Норочке юбку.
– А ты сможешь? – с надеждой и недоверием спросила она, расстегивая ему брюки и таким образом принимая участие в редакционной практике студента-заочника.
– А чего тут мочь? – удивилась надежда и будущее редакционной деятельности. И продемонстрировала лучшей половине главного редактора, что имитация природы всегда недотягивает до оригинала. Парижские палкоделы были посрамлены.
– О боже мой! – воскликнула жена столь же молодая, сколь и чужая, и оттого еще более прекрасная. Глаза и бедра ее распахнулись. Нетерпеливые руки жадно схватились за предмет, сулящий наслаждение.
– Скажи мне что-нибудь… – слабым нежным шепотом попросила она. – С моим пластмассовым Жаном много не поговоришь.
– Руки убери, – попросил Втыкалов.
– Зачем?
– Мешают.
– Чему?… Ах, да… Нет, скажи что-нибудь хорошее!…
– Ив грудь пылающий задвинул! – процитировал Втыкалов и в подтверждение своих слов задвинул. Он был честный молодой человек, и насчет груди не соврал.
– До самого сердца… – пролепетала Норочка и закрыла глаза.
Как хороши и полезны бывают подшивки старых журналов, если на них сидит голая женщина, переходя в лежачее положение! А если ей при этом есть чего и кого ради принимать все эти затейливые позы – следует признать, что нет на свете ничего прекраснее толстых журналов. Разве что толстые… но это рассказ о редакции, а не о сексологической консультации.
Норочка выползла из кладовки неуверенно, как будто из нее вынули кости и нафаршировали тело сладким сливочным кремом. Втыкалов же по выходе отряхнулся бодро, как деревенский петух после случайно забредшей в курятник индюшки, перед которой он не сплоховал.
Сравнение оказалось не в пользу француза Жана. Норочка требовала только Втыкалова. Практикант же блудливо пах чужими духами и помадами. Это сулило неисчислимые беды.
Главный явился на летучку с фонарем под глазом. Антонина Ивановна побежала со сверточком в туалет. Машинистка Наташа намертво прилипла к стулу. Желтоперышкин задумчиво перечитывал свой выговор. Рубилин сосал валидол и что ни попадя.
После работы их удостоил приглашения в свой кабинет замглавного Безмыльный-Лазеев. Он распечатал поллитровку и приступил.
– Дело плохо, ребята, – так начал свою речь Безмыльный-Лазеев. – Нужны меры. Есть план. У кого есть деньги?
Денег не было, но у каждого был совет.
– Оставьте ваши советы, лучше помогите материально, – отмахнулся Безмыльный-Лазеев. – Вы знаете, почему Втыкалов учится на заочном? Он отправил в больницу своего замдекана дневного отделения. А знаете, с чем отправил? С разрывом промежности. А знаете, чем он ее разорвал? Прошу угадать с трех раз.
Сотрудники похолодели. До них дошло, какой опасности они избегали до сих пор.
Трудна и опасна служба журналиста! Никогда не знаешь, кто и в какой момент разорвет тебе промежность.
– Главный пьет только коньяк «КВВК», – сказал Безмыльный-Лазеев.
– Ну и что? – не понял Руби л ин.
– А Втыкалову и водка за высший сорт сойдет, – продолжал замглавного.
– Это вы к чему?… – стал соображать Клячин.
– К тому, что деньги на бочку. Если мы переведем главного на другой тип удовольствия, то плевать ему будет на Норочку. Может, вообще разведется.
– А Втыкалова ты спросил?
– А кто практикантов спрашивает? Дать редакционное задание. Он практику зачесть хочет?
В понедельник Безмыльный-Лазеев вошел в кабинет главного со свертком и аккуратно влил в шефа литр под рассказы об его гениальности и незаменимости.
– А за ваш талант?
– А за любовь к вам коллектива?
– А за ваше огромное будущее! Главный открывал рот и глотал послушно,
как доверчивый ребенок, которому бабушка заговаривает зубы.
Отдел прозы в это время накачивал водкой практиканта. Когда ему дали прочитать двоящийся в глазах приказ, он уже не удивился.
– Ам-м-мможет, сначала на м-м-младшем редакторе поп-поп-попрактиковаться? – выговорил он.
Клячин упал в обморок.
Вошел Безмыльный-Лазеев, хлопнул практиканта по плечу и с подъемом скомандовал:
– Пошел… Вильгельм Телль!
Друзья приникли к высоким двустворчатым дверям. Когда оттуда раздался характерный стук, шлеп и вздох, они облегченно переглянулись.
– Воткнул Втыкалов! – констатировал Жел-топерышкин, и друзья отправились пить пиво.
Однако по мере быстрого течения месяцев и номеров главный, с тяжелой формой геморроя, был торжественно препровожден на пенсию. Безмыльный-Лазеев торжествовал, однако в должности его не утвердили, оставив лишь и. о.
А через год, а через год!… Втыкалов вернулся в редакцию, но уже в новом качестве. Какие ухищрения, какие неправедные связи, какой каприз судьбы поставили его сразу на место главного редактора?!
И теперь по пятницам, за час до конца рабочего дня, Безмыльный-Лазеев, жалко улыбаясь, входит со свертком в главредовскую дверь и поворачивает за собой ключ.
Пролет, улет, залет
«К гладко выбритому женскому месту ручку прижав, скорее чтобы оттенить его искусно, нежели скрыть, она взошла на ложе и, опустившись надо мной на корточки, досыта накормила плодами Венеры раскачивающейся».
Апулей, «Золотой осел».
– И чего они только не засовывают себе между ног!… – пожаловался Дручкин, нервно докуривая сигарету.
– А в какую невообразимую дрянь эти мужики пихают свои органы! – поддержал коллегу Зеленкин, щелчком посылая свой окурок в куст.
– Вот я книгу читал, – поделился воспоминаниями Дручкин. – Художественную. Антона Павловича Чехова. Названия не помню, но было там такое выражение, поразило оно меня: «Идиотизм сельской жизни».
– Тяжелый физический труд на свежем воздухе отвлекает, конечно, от умственной жизни, – возразил Зеленкин. – Я как схожу на футбол, потом три дня себя идиотом чувствую.
– Но тебе же не приходит в голову после футбольного матча, даже если твоя любимая команда проиграла, вводить свой половой член в стеклянную емкость с концентрированным раствором марганцовокислого калия!
– Ты имеешь в виду – от огорчения? Но мы же с тобой врачи, и знаем, что это недопустимо – ожог неминуем. Кроме того, как может
утешить от огорчения член в банке с марганцовкой? Нет, меня после футбольного проигрыша может утешить только полноценное половое сношение. Причем женщина должна при этом болеть за другую команду.
– Какая тебе разница, за какую команду болеет женщина, которую ты имеешь? Лишь бы не болела гонореей! – удивился Дручкин, застегивая крахмальный белый халат и взглянув на часы.
– Я не даю ей дойти до оргазма и, таким образом, беру реванш, – пояснил его бессердечный товарищ.
Дручкин задумался и отступил на два шага.
– А ведь ты садист… – со страхом сказал он.
– Я садист?! А у кого Томка за шкафом вопила час на всю общагу: «Ой больно, ой больно!»?! Живую женщину, без наркоза, какое зверство! Ты гинеколог или стоматолог? Еще бы бормашину ей туда засунул… скотина!
– Ты просто завистливый идиот! – рассердился Дручкин. – Она была девственница, ее четыре человека дефлорировать не могли, такая прочная девственная плева попалась. Пошла к гинекологу, а тот говорит: «Я вам могу ее иссечь, могу под местным наркозом, могу под общим». А она говорит: «А как же незабываемое счастье первого обладания мужчиной?» А он говорит: «Тогда найдите, у кого из ваших друзей высокая потенция и низкая чувствительность. И терпите, пока он не сделает вас женщиной». Вот она сама меня и попросила. Причем обещала не орать. Я ей на всякий случай заткнул рот полотенцем, так она, сука, его выплюнула.
– Сама? Сама? Тогда почему она на тебя потом жалобу подала, и тебя чуть из института не выперли?
– Потому что дубина! Она, видите ли, хотела после такого, я не знаю… взлома сейфа!… хотела сразу оргазма. В учебнике, видите ли, прочитала! А сама раньше даже онанизмом не занималась! Где я ей возьму оргазм?! Я не подписывался оргазм предоставлять, я согласился только ее дефлорировать! А она от зависти извелась, что я кончил, а она нет.
Зеленкин потянул Дручкина за рукав белого халата и заставил сесть рядом с собой на лавочку у заднего крыльца сельской амбулатории. Угостил сигаретой и похлопал по плечу утешающе.
Петух заорал в деревне. Пьяный пастух мирно спал на взгорке за кривым забором. Пахло раскаленной травой, хотя ветерок доносил с фермы менее приятные запахи.
– Почему ж ты всего этого на общем собрании не рассказал? – дружески укорил Зеленкин. – Мы ведь думали, что ты изнасиловал однокурсницу, своего товарища. Только декан и уговорил взять тебя на поруки, чтоб ЧП на факультете не было и честь института не позорить. Ты же сесть мог, балда! Лет на восемь. А знаешь, что делают на зоне с теми, кто сидит за изнасилование?
– Что?
– А вот то! Всем бараком проводят анальное сношение по гомосексуальному типу. Причем без всякого соблюдения гигиены. Здоровье подорвано на всю жизнь.
Дручкин проиграл в воображении возможный вариант своей судьбы и побелел.
– Томка обещала каждый день делать мне минет, если я ее при всех не опозорю, – выговорил он непослушными губами.
– Тогда другое дело, – согласился Зеленкин. – Ну и как, хорошо делает?
– Раз на раз не приходится, – пожал плечами Дручкин. – То она не в настроении, то зубы болят, то ее после сладкого тошнит. От силы раз в неделю сосала. Но, я тебе скажу, без души, формально. Нет в ней настоящей увлеченности, такого, знаешь, рабочего огонька.
– Прости, друг, – раскаянно сказал Зеленкин, – я про тебя плохое подумал.
Из дверей высунулась санитарка:
– Вы извините, там очередь спрашивает – прием-то еще будет, доктора-то городские не ушли еще?
– У нас консилиум! – строго сказал Дручкин. – Скоро закончится. Пусть подождут!
– Дак я ничего, – стала оправдываться санитарка. – Это просто очередь интересуется. А и конешно, пусть подождут, не баре. У вас дело ученое. – И осторожно притворила двери.
Зеленкин вынул из кармана брюк под халатом плоский двухсотграммовый пузырек из-под микстуры и взболтнул, оценивая на глаз содержимое.
– А запить? – спросил Дручкин.
– Уже разведен.
Дручкин, в свою очередь, достал палочку гематогена и разломил пополам:
– На закуску.
– Ну – за диплом! Х-х-х-кхе!
– За хорошее распределение! Х-х-х-ффух! Спирт взбодрил двух юных эскулапов.
– А все-таки тянутся люди к просвещению, – умиротворенно проговорил Зеленкин, помаргивая повлажневшими глазами. – Вон сколько народу в клубе на лекции было.
– К половой жизни они тянутся, а не к просвещению. Тема-то какая – «Народные противозачаточные средства»! Вот народ, вот зачатия, а средств – хрен тебе. Презерватива днем с огнем не сыщешь. А ведь брошенных тракторных колес кругом валяется – без счета, зря резина пропадает. Есть у нас еще отдельные недостатки в легкой промышленности. Народ и хочет знать, как трахаться и не беременеть. Тракторное колесо, сами понимаете, на половой член не наденешь. То есть надеть-то можно, конечно, но с таким номером только в цирке выступать, а не член во влагалище ввести. Да хоть бы и не во влагалище. Хоть бы куда бы то ни было. Куда ты его введешь, если на нем тракторное колесо? Тут уж я не знаю, каким передовым механизатором надо быть, чтобы получить оргазм от надевания тракторного колеса на половой член! – разволновался Дручкин. По его лицу было видно, что он сильно переживает за людей, вынужденных вместо презервативов использовать тракторные колеса.
– Ты слишком критичен. А люди тянутся к науке. И вопросы какие интересные задавали! А помнишь ту здоровенную тетку, которая свой
собственный рецепт противозачаточного средства рассказывала? Вот ведь народная смекалка! «Я, – говорит, – знаю еще одно средство: табуретка. Как, спрашиваете, при помощи табуретки не забеременеть против желания? А очень просто! Я сама, как видите, женщина высокая, выдающаяся, а муж у меня невысокий, низенький такой мужичонка. Но юркий! Маленькое дерево, сами знаете, в сук растет. Давай ему и давай! И утром давай, и в обед давай, и перед сном давай. Дак я беру и ставлю его на табуреточку. И он мне тогда в аккурат достает. Вот, значиц-ца, влезет он на табуреточку и меня анто, того, сношает. А я сама на него смотрю. Как он закряхтит – я уже готовлюсь. А как у него глазеночки-то начнут закатываться – я табуреточку логой-то – этьс! И все. И это он в меня не это. И так и отлично живем». Овацию аудитории баба сорвала! Я вечером, как пришли, сразу все записал. Это же готовая кандидатская диссертация!
– Кому диссертация, а кому головная боль, – сердито плюнул Дручкин. – У меня вот вчера только утром было. На лекции было им сказано: простой лимон может быть отличным противозачаточным средством. Но в каком смысле? Давите лимонный сок. Соком пропитываете ватку…
– Да откуда ж у них тут ватка, дурья твоя башка! – прервал друга Зеленкин. – Ты что – в Средней Азии? Тут хлопок-то не растет. Ты свою ватку в аптеке в городе часто видишь?
– Мне ватка не нужна, я не женщина.
– Тебе ватка нужна, ты врач!
– У меня она и есть.
– A y них и нет. Что им твоим лимонным соком пропитывать? Лимонад? А лимоны здесь откуда? В Китае тебе только лекции читать! Засунуть каждой китаянке во влагалище по лимону, и решить навсегда проблему перенаселения Китая! Езжай туда – станешь главным гинекологом страны. Жаль Мао год как не дожил до твоего гениального открытия, он бы тебя наградил!
– Ты недалек от истины. Но зря считаешь меня дураком. Я им и сказал: нет ватки – применяйте подручные средства. Тряпочку, ветошку, чистенько все, прокипятить. Или ниток нащипать из тряпочки – получится корпия. Корпию еще Наташа Ростова в двенадцатом году щипала!
– Щипать щипала, а во влагалище не вкладывала!
И Зеленкин ущипнул Дручкина весьма сильно за ляжку.
– Прими руки! Сношаться захочешь – будешь щипать! И вкладывать! И пропитывать лимонным соком! А лимоны бывают, я сам в сельмаге накануне видел, а то бы не говорил! Или за ними в город можно съездить, там часто бывают! Как чай с лимоном пить – так есть, а как во влагалище вложить – так сразу трудности снабжения, видите ли! Привыкли только жаловаться!
Дручкин обиженно махнул рукой и отвернулся.
Зеленкин вздохнул, снова посмотрел на часы, поднялся на крылечко и забарабанил в дощатую дверь:
– Сергевна! Сергевна! Ну где ты там спишь, когда доктор тебя требует?!
Санитарка явилась поспешно, елозя и шаркая распухшими ногами в стоптанных калошах:
– Чегой вам?
– Спирту принеси! – хирургическим голосом скомандовал Зеленкин, протягивая пузырек. – Нам необходимо руки продезинфицировать перед продолжением осмотра. Да смотри, денатурат не бери, лей чистый! И воды в стакане, пить хочется, устали мы за утро, народу много.
Протянув другу выпивку, он спросил примирительно:
– Ну ладно, так что там у тебя было на приеме с лимоном?
Дручкин выпил, крякнул и рассмеялся:
– Что-что… как у твоих китаянок. Является враскоряку здоровенная бабища и жалуется как-то неопределенно. И все на лекцию напирает – мол, ей последовала. Кладу я ее в кресло, а она басит: «Ну, вынимай теперь, охальник, прислали тут докторов на наши головы!…» Смотрю – a y нее там целиком лимон запихнут!
– Ха-ха-ха-ха! – закатился Зеленкин.
– Гы-гы-гы! – вторил Дручкин.
– Лимон!… в!… в!… в нее!…
– Гы-кх! Хе-хе!Ох-хх!… Именно. Я им что? Пропитать соком и шейку матки закрыть. А она что? Лимон – давай лимон! Я спрашиваю: милая, зачем же вы так поступили? А она: я женщина крупная, ну и, чтоб для надежности, решила целый лимон. Ну, чем больше – тем лучше, значит.
– Пусть тебе спасибо скажет. Выросло бы у нее лимонное деревце между ног. И плодоносило, на радость соседям. Кстати – это же готовая кандидатская!
– Тебе все – кандидатская. А мне – головная боль. Она говорит: стала доставать – а он не лезет. Склизкий, говорит, ты понял?
– Она бы еще туда ежа против шерсти запихала – был бы не склизкий.
– Ты смеешься, а лимон в самом деле не извлекается! Смотрю – а он весь раскурочен!… Вы что, спрашиваю, курей им кормили, что он такой расклеванный?
– Гениально! Курей – лимоном из влагалища! Это же готовая кандидатская.
– А она говорит: уж я спицей его, и крючком для вязания, и ложкой, и поварешкой…
– Поварешкой?!
– Ты бы ее видел! Хорошо, что она экскаватор не вызвала. А потом, говорит, муж стал его штопором доставать.
– Ну и что?
– Что. Сломал штопор.
– Об лимон? Или влагалище такое твердое?
– Нет, об дверь.
– Не понял. Он лимон из влагалища через дверь доставал?
– Нет. Он штопор об дверь кинул со злости, что лимон зря потратили.
– Так как ты его достал?
– Как-как. Так же, как аборты делают, тоже мне задача. Ты что, никогда аборт не делал?
– Себе?
– Ты больше не пей. И солнце тебе на голову печет.
– Нет, сбор лимонов в абортарии – это же новое слово в науке! Это готовая кандидатская. Кстати, а что ты сделал с лимоном?
– А чай ты вчера с чем пил? Перестань блевать, что больные подумают! Я пошутил.
– Ты так больше не шути, – попросил Зеленкин, отирая рот.
– Я его главврачу в чай положил. Теперь уже хохотали оба.
– А вообще здесь – золотое дно, – мечтательно вздохнул Зеленкин. – Я вчера еще десять рублей заработал, сегодня пьем.
– На чем? – ревниво поинтересовался коллега.
– А приходит милая такая девочка. Замуж выходит. А муж хочет только девственницу. А она через себя полдеревни пропустила. Рыдает! А делов-то. Обколол новокаином, иссек лоскутки, наложил одиннадцать швов. Через две недели будет девственнее девы Марии.
– Но… это же готовая кандидатская! – вскричал возбужденно теперь уже Дручкин.
– Совсем ты тундра. Эта, с позволения сказать, операция стоит в клинике на бульваре Профсоюзов семьдесят рублей. Просто не афишируется. Из этических сображений. Чтоб женихов не травмировать. А то б очередь была лет на триста.
– Почему же ты взял всего десять?
– У нее было вообще два. Еще восемь обещала сегодня вечером принести.
– А если обманет?
– Швы не сниму. Как он сунет свой жениховский член в эти нейлоновые колючки – гроб ей будет брачной постелью. Куда она денется. Узнает ее благоверный, как любить Мэрлин Монро сквозь колючую проволоку! Дручкин пригорюнился.
– Боже мой. Вот мы с тобой, два молодых талантливых врача. Что мы делаем в этой дыре? Зачем здесь гнием?
– Что за настроения? И почему гнием? Через неделю – конец практики! И – обратно в город, до окончания института осталось всего ничего, а там – у нас же готовые кандидатские! Материала-то сколько собрали! Выше нос, старик, весь мир принадлежит гинекологам!
– Когда я вижу женщину в кресле с разведенными ногами, я прежде всего хочу обладать ею!
– С возрастом это пройдет. Купи гинекологическое кресло, поставь в спальне, пять актов за ночь – и утром ты будешь смотреть на женщину, как токарь на станок.
В амбулатории раздался шум и гам, крики, что-то упало. Из двери показалась перепуганная санитарка:
– Давайте скорее! Там это! Мужика с фермы привезли!
– Ну, и чего ему на ферме не сиделось?
– Именно что не сиделось! Там новый аппарат для электродойки привезли.
– Ну, и пусть им это, именно – электродоят. Мы не дояры, мы врачи.
– Дак он и стал электродоить.
– Высоких ему надоев!
– Откуда же высоких?
– Коров кормить надо, Сергевна, а не врачей по пустякам беспокоить.
– Так не пустяки. Он уже синий и не дышит.
– Что?!
Они бросились в амбулаторию.
Мужичонка в задранном желто-сером халате лежал на носилках. Рядом стоял компактный ящик, сверкающий никелем и облепленный табличками на английском языке. От аппарата тянулись четыре шланга, заканчивающиеся резиновыми колпачками в форме коровьих сосков. Они ритмично пульсировали.
– Идиот! – простонал Зеленкин.
Один из колпачков был надет на член мужичка. Три остальные с хлюпаньем втягивали воздух. Сгрудившиеся вокруг люди внимательно смотрели.
– Электричество отключите! – закричал Дручкин.
– Отключили. Так он теперь на аккумуляторах работает, – тихо ответили из толпы.
– Так аккумулятор отключите!
– Так не отключается…
Зеленкин отчаянно дергал мужика за шланг. Мужик дергался следом и падал обратно: шланг не отдирался, колпачок присосался намертво.
– Скальпель! – заорал Зеленкин.
В толпе послышались испуганные возгласы.
– Доктор, может не надо сразу резать-то?…
– Скальпель!!!
Дручкин лихорадочно щелкал переключателями элетродоильника. Зеленкин пытался пилить скальпелем шланг, но прочная металлическая оплетка тупила хирургическую сталь.
– «До надоя в десять литров аппарат не прекращает работу ни при каких условиях», – перевел Дручкин надпись на красной табличке в центре ящика.
Толпа охнула.
– Кранты Егорову…
– Кувалду!!! – орал Зеленкин. – Бегом!!!
Молитвенно произнеся сакраментальную формулу «… твою мать», он грохнул тяжким молотом по аппарату. Брызнул пластик, полетели никелевые детальки, шланги бессильно опали. Универсальный способ решения всех проблем сработал и на этот раз.
– Шприц! Адреналин! – суетился Дручкин.
Через полчаса Зеленкин спросил ожившего мужика:
– Дядя, зачем ты это сделал? Жить надоело?
– Ну… это… говорили, что корове это приятно, я и подумал, – винился мужик.
– Гм. Готовая кандидатская, – задумчиво сказал Дручкин.
Жар крови
«И стала проделывать то, что часто проделывают в постели преждевременно созревшие похотливые девицы».
Джованни Бокаччо, «Декамерон».
Когда Саша заметил, что Лена украдкой, но с явным интересом поглядывает на его член, он подумал, что надо пригласить ее в гости.
Лена была скромная девушка, и после поглядывания щеки ее покрывались легким стыдливым румянцем. Саша тоже был скромным юношей, и ему было еще труднее.
– Саша! – прервала учительница математики его тайные мечтания. – Иди к доске и расскажи нам про квадратный двучлен.
При этих словах Лена и Саша покраснели одновременно. Лена подумала, что сейчас в ее голове не оказалось бы ни одного математического слова. Саша же почувствовал, что если он сейчас встанет перед всем классом, то ему будет неловко. Родители заставляли его носить не плавки, а «семейные» трусы – из гигиенических соображений. Эта свободная часть белья не могла скрыть его эрекции.
– Я не знаю… – пробурчал Саша, продолжая сидеть.
– Встань! – потребовала учительница.
– Уже встал, – грубо и двусмысленно пошутил Саша.
Лена покраснела еще отчаяннее. Класс засмеялся.
– Что с тобой? – удивилась учительница. – Почему ты грубишь?
– Потому что хочу.
– Вот тебе двойка! – И учительница вывела в классном журнале жирного «гуся». – И учти, что через месяц – выпускные экзамены.
Шорох прошел по десятому «Б». Экзаменов побаивались.
– Квадратный двучлен… Я себе такого ужаса и представить не могу, – прошептала Лене на ухо подруга.
Но на перемене Саша понял, что всегда любые обстоятельства могут помогать влюбленным, если их правильно использовать. Ему в разгоряченную голову пришел план.
– Лена! – подошел он к однокласснице после уроков. – Не могла бы ты помочь мне, как своему товарищу? У тебя ведь пятерка по математике. Объясни мне, пожалуйста, домашнее задание про квадратный двучлен.
Майский ветерок пронесся над их разгоряченными головами и зашумел молодой листвой. Лена задумалась. Она не могла отказать любому товарищу в помощи. Тем более что Саша ей нравился.
– Для этого нужно кое-что прочитать в учебнике и написать в тетради, – приветливо ответила она. – А на улице ветер и негде присесть.
Для Саши настал решительный момент раз-
– Я тебе помогу, – сказала Лена. – Где нож? Я почищу картошку.
Она стала мыть в раковине грязную картошку, и вода брызнула на школьное платье.
– У тебя нет какого-нибудь халатика – переодеться? – спросила она. – А то я запачкаю форму.
Сажа принес из родительской комнаты голубой мамин халатик.
– Отвернись! – строго сказала Лена, сама тоже отвернулась и сняла передник и платье.
Но у двери напротив кухонного окна, где стояла Лена, висело зеркало. Внутри у Саши все задрожало. Он увидел, как над верхним краем чулок показались гладкие бедра, чуть тронутые весенним загаром. Потом – круглые упругие ягодицы, обтянутые розовыми трусиками в синий горошек. Выше – тонкая талия, а над ней – стройная расширяющаяся спина, перетянутая лямками лифчика.
– Если ты будешь подглядывать – я сейчас уйду, – пообещала Лена, поворачиваясь и запахивая на груди халатик. Но прежде, чем она его застегнула, Саша успел увидеть, как внизу из-под трусиков выбиваются курчавые каштановые волосы.
Он почему-то никогда не задумывался, что у Лены, как и у всех взрослых уже девушек, там растут волосы. Он взволновался.
В этом волнении кипящий жир со сковородки брызнул ему на брюки.
– Немедленно переоденься! – заботливо огорчилась Лена.
– Но дома я хожу просто в трусах, – стесняясь, объяснил он.
– Вот и ходи! Нечего стесняться. На физкультуре ты ведь ходишь в трусах.
– Но на физкультуре я ношу под них плавки.
– Но здесь же не физкультура, правда? Саша вышел в свою комнату и вернулся в
одних трусах.
– У тебя хорошая мускулатура, – одобрила Лена.
– Я каждый день занимаюсь физкультурой, – объяснил он.
Но плавок под трусами не было, и они стояли горизонтально. Лена подумала и решила делать вид, что этого не замечает. Иначе будет неловко общаться, подумала она.
Саша накрыл белой скатертью стол в столовой и достал тарелки из праздничного сервиза. Лена ему помогала. Как бы нечаянно он немного обнял ее за тонкую талию.
– Этого не надо, – тихо попросила она, и прислонилась к нему бедром. Сквозь тонкую ткань Саша почувствовал нежное тепло юного и свежего девичьего тела.
Это придало ему решимости, и он достал из серванта хрустальные рюмки и фужеры.
– Папа говорит, что перед обедом надо немного вылить для аппетита, – предложил он.
– Мой пала тоже так говорит, – подумав, согласилась Лена. – А когда он допивает бутылку, то падает на диван и храпит, а мама ругается. Ты не будешь храпеть?
– Я вообще не храплю, – успокоил Саша. – Я даже не падаю. А бутылку мы допивать не будем. Она вообще не полная.
– Тогда еще ладно.
Саша достал из серванта папин коньяк. Криво налитый незрелой мужской рукой алкоголь наполнил фужеры.
– За нашу первую встречу вдвоем! – поднял он тост.
– За наш квадратный двучлен! – с улыбкой пошутила Лена.
Они скромно выпили по двести граммов недорогого коньяка и с аппетитом закусили домашним обедом. Голод был утолен с удовольствием.
– Хочешь после обеда десерт? – предложил Саша.
– Что ты имеешь в виду? – подозрительно спросила Лена. – Чур, ничего неприличного не предлагать!
– Как ты могла подумать про меня плохое? – укорил юноша. – Я имел в виду десертное вино «Конур»?
– А оно вкусное?
– Очень! Моя мама его очень любит.
– Моя мама тоже очень любит десертное вино. А когда допивает бутылку, то падает на диван и храпит. А пала ругается. Я не буду храпеть?
– Ты даже не упадешь, – уверил Саша. – А бутылку мы допивать не будем. Она вообще не полная.
– Тогда еще ладно.