Ширли Джексон

Зуб

Автобус уже ждал. Он тяжко пыхтел на обочине перед маленьким автовокзалом, его громадный сине-серебристый корпус поблескивал в лунном свете. На автобус мало кто обращал внимание, в это позднее время на тротуаре совсем не было прохожих: сеанс в единственном на весь городок кинотеатре закончился час назад, и все зрители успели съесть в драгсторе свое мороженое и разойтись по домам; теперь драгстор был закрыт — еще одна темная дверь на длинной полуночной улице. В городке горели только уличные фонари, люстра в ночной закусочной, да еще лампа в последней кассе автовокзала — там сидела девушка, уже в плаще и шляпке, она только и ждала, когда отправится автобус в Нью-Йорк, чтобы уйти домой и лечь спать.

На тротуаре рядом с открытой дверью автобуса стояла Клара Спенсер. Она нервно сжимала руку своего мужа:

— Я чувствую себя так странно, — говорила она.

— У тебя все в порядке? — спрашивал супруг. — Тебе не кажется, что мне надо поехать с тобой?

— Нет, конечно нет, — отвечала она. — Все будет хорошо.

Ей было трудно говорить из-за распухшей челюсти, она прижимала к лицу носовой платок, и крепко держалась за мужа.

— А ты уверен, что у тебя все будет хорошо? — спросила она. — Я вернусь, самое позднее, завтра ночью. Если что, я позвоню.

— Все будет отлично, — искренне заверил он. — К завтрашнему дню все это пройдет. Скажи зубному, если что не так, я сразу же приеду.

— Я чувствую себя так странно, — повторила она. — На душе легко, а голова как будто кружится.

— Это из-за наркоза, — сказал он. — Все этот кодеин и виски на пустой желудок.

Она нервно хихикнула:

— Я даже причесаться не могу. Хорошо, что уже темно.

— Постарайся поспать в автобусе, — сказал он. — Ты же взяла снотворную таблетку?

— Да.

Они дожидались, пока водитель допьет свой кофе у стойки в закусочной; им было видно сквозь стекло витрины, как он сидит за прилавком и не торопится.

— Я чувствую себя так странно, — снова повторила она.

— Клара, ты знаешь, — он старался, чтобы голос его звучал весомо, словно, если он будет говорить более серьезно, его слова прозвучат убедительней, а по сему и утешительней, — ты знаешь, я рад, что ты едешь в Нью-Йорк, где тобой займется Циммерман. Я бы никогда не простил себе, если у тебя там что-то серьезное, а я отпустил тебя к здешнему мяснику.

— У меня просто болит зуб, — сказала Клара с беспокойством. — В зубной боли нет ничего серьезного.

— Кто знает, — ответил он, — может начаться абсцесс или что еще, я уверен, ему придется его вырывать.

— Об этом даже не говори, — с содроганием ответила она.

— Ладно, но на вид он смотрится довольно скверно, — заметил он рассудительно, как и прежде. — И лицо у тебя вон как распухло, и вообще. Ты только не волнуйся.

— Я и не волнуюсь. Мне только кажется, что я вся сплошной этот зуб. И ничего больше.

Водитель автобуса встал со стула и пошел расплатиться. Клара шагнула к автобусу, и муж ей сказал:

— Не спеши, у тебя еще много времени.

— Просто я чувствую себя странно, — сказала она.

— Послушай. Этот зуб беспокоил тебя время от времени, годами, с тех пор как я тебя знаю, шесть или семь раз у тебя были проблемы с этим зубом. Пора что-то делать. Даже в медовый месяц у тебя болел этот зуб, — закончил он с упреком.

— Разве? Ты знаешь, — начала она, и рассмеялась, — я так торопилась, что даже не оделась, как следует. На мне старые чулки, и я просто побросала все подряд в сумочку.

— Ты уверена, что тебе хватит этих денег? — спросил он.

— Почти двадцать пять долларов, — сказал Клара. — А завтра я уже буду дома.

— Будет нужно еще — пошлешь телеграмму.

В дверях закусочной появился водитель.

— Не волнуйся, — повторил он.

— Послушай, — внезапно сказала она. — А ты уверен, что ты справишься один? Утром придет миссис Ланг и приготовит завтрак, а Джонни может не ходить в школу, если все это слишком сложно.

— Я знаю.

— Миссис Ланг, — говорила она, загибая пальцы. — Я позвонила миссис Ланг, список продуктов я оставила, он в кухне на столе. Ланг накормит тебя обедом. Около четырех придет человек из химчистки, меня не будет, но ты отдашь ему твой коричневый костюм. Ты можешь забыть, но обязательно достань все из карманов.

— Шли телеграмму, если будут нужны деньги, — сказал он. — Или звони. Завтра я весь день буду дома, так что можешь звонить домой.

— Миссис Ланг позаботится о малыше, — сказала она.

— Или можно телеграммой, — повторил он.

Водитель перешел улицу и встал у входа в автобус.

— О\'кей? — спросил водитель.

— Гуд бай, — сказала Клара мужу.

— Завтра ты будешь в полном порядке, — сказал ей супруг. — Это всего лишь больной зуб.

— Я-то в порядке, — ответила Клара. — Ты только не переживай.

Она встала на ступеньку, потом остановилась. Водитель ждал за ее спиной.

— Молочнику оставишь записку, что нам нужны яйца, — сказала она, повернувшись к мужу.

— Оставлю. Гуд бай.

— Гуд бай, — сказала Клара.

Она вошла внутрь автобуса, и водитель за ее спиной уселся на сиденье. Автобус был почти пустой, и она выбрала себе место сзади у окна, за которым ее ожидал муж.

— Гуд бай, — сказала она из-за стекла. — Береги себя.

Автобус покачнулся, заурчал и двинулся вперед. Клара повернула голову, чтобы еще раз помахать на прощание, и потом легла на мягкую спинку массивного сиденья. Боже правый, думала она, что делается! Снаружи скользила мимо знакомая улица, она казалась такой чужой и темной взгляду единственной местной, которую в эту ночь увозит автобус из родного города. Это не похоже на первую поездку в Нью-Йорк, сердито думала Клара. Это все виски, кодеин, снотворное и зубная боль. Она торопливо проверила в сумочке, на месте ли таблетки. Они стояли на буфете в столовой, рядом с аспирином и стаканом воды, покидая дом, как лунатик, она прихватила и кодеин, потому что теперь таблетки были в сумочке, вместе с деньгами (двадцать с чем-то долларов), пудреницей, гребешком и помадой. По запаху помады она определила, что взяла старую, почти использованную, а не новую, ту, что потемней, и стоит два пятьдесят. На чулке спустилась петля, а на большом пальце была дырка, дома она их не замечала, потому что ходила в старых удобных башмаках, зато теперь вдруг они стал так неприятно заметны, когда она надела лучшие выходные туфли. Ладно, уж новые чулки я в Нью-Йорке смогу купить. Завтра, после того, как приведу в порядок зуб, когда все будет нормально. Она осторожно потрогала зуб языком, и тут же ее поразила мгновенная острая боль.

Автобус остановился на красный свет, и водитель вылез из-за руля и подошел к ней:

— Забыл взять у вас билет, — сказал он.

— Кажется, я тоже немного растерялась в последнюю минуту, — ответила она. Она нашла билет в кармане плаща и отдала его водителю. — Когда мы будем в Нью-Йорке?

— В пять пятнадцать, — ответил водитель. — Полно времени, чтобы позавтракать. Обратный билет не брали?

— Обратно я поезду поездом, — ответила она, не понимая, зачем ему все это рассказывать, разве потому, что в такой поздний час люди, запертые вместе в такой странной тюрьме, как автобус, должны быть общительней и дружелюбней, чем в другое время и в других местах.

— А я поеду назад автобусом, — сказал водитель, и оба рассмеялись, хотя ей смеяться было больно из-за зуба.

Когда он вернулся на свое место далеко впереди, она спокойно прилегла на сиденье. Она заметила, что снотворное уже действует, боль пульсировала где-то на расстоянии, теперь к ней примешивался шум мотора и биение ее сердца, которое она слышала громче и громче сквозь ночь. Она откинула голову, подняла ноги, скромно прикрыв их юбкой, и провалилась в сон, так и не попрощавшись с городом.

Один раз она раскрыла глаза, почти бесшумно они все еще двигались сквозь темноту. Зубная боль пульсировала равномерно, и она приложила щеку к прохладной спинке сиденья с покорностью усталого человека.

Салон автобуса освещал только узкий ряд лампочек вдоль потолка, другого света не было. Далеко впереди себя она могла разглядеть и других пассажиров, водителя, крохотного как фигурка в телескопе. Он сидел за рулем прямо, и явно не дремал. Она снова погрузилась в фантастический сон.

Позднее она проснулась, потому что автобус стоял. То, что они больше не движутся безмолвно в темноте, обернулось настолько явным шоком, что пробуждение ее оглушило, и боль вернулась только через минуту. Люди двигались вдоль прохода, а водитель оглянулся и объявил: «Пятнадцать минут».

Она поднялась и вышла следом со всеми, но глаза ее были все еще полны сна, и ноги не знали, куда идти. Они остановились возле ночного ресторана, чьи огни одиноко светили на пустую дорогу. Внутри было тепло и шумно, много людей. Она увидела место с краю от прилавка и присела там, не заметив, что снова заснула, когда кто-то подсел к ней и коснулся руки. Когда она огляделась, словно бы в тумане, он спросил:

— Далеко собрались?

— Да, — ответила она.

Он был в синем костюме, на вид высокого роста, ее рассеянные глаза не могли разглядеть ничего больше.

— Вы хотите кофе? — поинтересовался он.

Она кивнула, и он указал на прилавок, где перед ней дымилась чашка с кофе.

— Пейте побыстрее, — сказал он.

Николь Дескур

Она стала пить деликатно, глоточками, она могла просто опустить лицо и ощущать вкус кофе, не поднимая чашку. А незнакомец все говорил.

Я, говорит пёс

— Еще дальше, чем Самарканд… — рассказывал он, — …а на берегу волны звенят, как бубенцы.

— Порядок, граждане! — подал голос водитель, и она быстро допила кофе одним глотком, напиток дал ей силы забраться обратно в автобус.

Моим внукам
Когда она снова заняла свое место в автобусе, тот странный мужчина сел с нею рядом. В автобусе было так темно, что свет из ресторана резал глаза, и она их закрыла. С закрытыми глазами, пока не уснула, она оставалась наедине с зубной болью.

ПРЕДИСЛОВИЕ

— Флейты играют ночь напролет, — говорил странный человек, — а звезды, звезды каждая размером с луну, и сама луна величиною в озеро…

Имена и характеры героев этой книги подлинные. Их сходство с любым живым или умершим существом — не случайность. Так задумал автор.

Как только автобус тронулся, они вновь скользнули в темноту, и только ряд слабых лампочек вдоль потолка объединял пассажиров — тех, кто едет сзади, с теми, кто сидит в передней части, рядом с водителем. Эти огоньки как будто связали их вместе, и незнакомец рядом с ней продолжал свои речи, говоря: «Только и дела, что лежать целый день под деревьями».



Внутри автобуса, в пути она была ничто. Деревья, иногда дома, погруженные в сон, проносились мимо, а она оставалась в автобусе, где-то между «здесь» и «там», связанная с водителем жиденькой нитью из огоньков, уносимая без каких-либо усилий с ее стороны.

Это история обыкновенной собаки, которая очень много значила в жизни нашей семьи.

— Меня зовут Джим, — сказал незнакомец.

Она прожила с нами в семье одиннадцать лет. Жизнь собаки всегда слишком коротка. До сих пор мы грустим о ней, с любовью вспоминая ее преданность, умное выражение ее глаз и улыбку, прощая все проделки и шалости. Мы — кого она называет в этой книге своей семьей, надеемся, что ее жизнь с нами была счастливой.

Она заснула так крепко, что тревожно качнулась, сама не зная, почему, лбом к стеклу, за которым совсем рядом с нею скользила темнота.

Самая большая несправедливость по отношению к собаке — выбрать ее равнодушно, словно яблоки на рынке, и в результате сделать несчастной.

Потом снова парализующий шок, и пробуждение с испуганным вопросом «что случилось»?

Друзья Хэддока, которые прочитают эту небольшую книгу, поймут, что это одновременно и память о собаке, и история нашей семьи. Они найдут в ней воспоминания лишь о реальных событиях. Пусть будут снисходительны к неумелости первых ее глав, ведь в них живет и действует щенок. Потом он повзрослеет, научится мыслить, почти как люди, и будет очень походить на них.

— Все в порядке, — сразу успокоил тот незнакомец, Джим. — Спите дальше.

Эта книга написана собачьей лапой и от всего собачьего сердца.

Она пошла за ним в такой же с виду ресторан, что был раньше, но когда она стала усаживаться на такой же стул у прилавка, он взял ее за руку и отвел к столу.

Я, ГОВОРИТ ПЁС

— Пойдите и умойте ваше лицо, — сказал он. — А потом возвращайтесь.

Я, — говорит пес, — был счастлив на природе. Там можно было поваляться на траве, там были еда и питье, братья и сестры и бесконечная беготня в саду.

Она зашла в дамскую комнату, девица перед зеркалом пудрила свой нос:

— Вход гривенник. Оставь дверь так, чтобы и после тебя проходили бесплатно.

Ну а потом пришли какие-то люди. Меня поймали и посадили в деревянный ящик, который вдруг начал двигаться и трястись. Я сидел в темноте ни жив ни мертв. Послышалось тихое рычание: рядом был один из моих братьев. Его присутствие приободрило меня, но все же ехать в такой тесноте было не очень-то приятно. От нечего делать мы жевали солому, которой был покрыт пол нашей новой конуры.

За дверь был просунут спичечный коробок, чтобы она не закрывалась. Уходя, она все оставила, как было, и вернулась к столику, за которым сидел Джим.

Здесь нам пришлось провести не один час, но вдруг шум и тряска разом прекратились. Меня взяли за шкирку, вынесли на свежий воздух и опять положили на солому. В новом доме было, по крайней мере, светло. Через решетку я мог видеть прохожих. Это было чудесно, намного веселей, чем прежде! Брат все еще был со мной. Дальше все произошло так быстро, я даже не понял, что нас разлучают. Пришел какой-то человек, указал на меня пальцем, и вот уже меня переносят в более просторный дом, который сам едет. Это машина. Человек этот добр ко мне и даже иногда меня поглаживает, потому что я дрожу от страха. Мы с ним заходим в магазин, он оставляет меня на жестком деревянном полу (и здесь тоже нет травы, к которой я так привык). Какая-то дама стоит рядом и разглядывает меня… Если бы я знал, что это Она, то поприветствовал бы Ее из последних сил, но я так устал — признаться, меня укачало в машине. Вот меня берут на руки, причесывают, надевают зеленый ошейник, — все это они называют костюмом. При упоминании о костюме я пугаюсь, потому что едва ли могу представить себя в брюках.

— Чего вы хотите? — спросила она, и он указал пальцем на вторую чашку кофе и сэндвич.

— Приступайте, — сказал он.



Пока она ела сэндвич, до нее доносился его музыкальный и мягкий голос:

Все находят, что зеленый цвет очень идет к моему окрасу. Уж не собираются ли меня покрасить? Но нет, к счастью, речь идет о натуральном цвете моей шерсти. Меня снова берут на руки и переносят в другую машину. Она просит посадить меня спереди, чтобы придержать, если я буду падать. Мы отправляемся в путь.

— И когда мы шли под парусами мимо острова, мы слышали, как нас окликают голоса…

В пути я чуть не умер со страха. Понимаете, я в жизни не видел женщины за рулем. А тут еще шум, огни, виражи, — короче, я перенервничал и немного намочил сиденье, чем был искренне раздосадован. Конечно, следовало бы что-то сказать, как-то объясниться, но как… На всякий случай положил свою лапу Ей на ногу. Она сразу все поняла. Она не глупа. Она сказала, что все в порядке, что не надо бояться, и погладила меня. Но и я не так уж глуп и понимаю, что в следующий раз Она меня за такие дела, скорее всего, не погладит.

В автобусе Джим сказал:

— Кладите голову мне на плечо, и засыпайте.

Ну вот и приехали. Пока Она несла меня в дом, все вокруг смотрели и восхищались: «Ах! Какое прелестное маленькое существо!» Меня это немного раздосадовало: все-таки я пес, и у меня есть имя — Хартур де… Но как им это объяснить? Меня отнесли на кухню и снова посадили в ящик (ничего поинтересней ящиков люди, видно, придумать не могут, — и травы там, конечно, тоже не оказалось). Я задремал от усталости и пережитых волнений. Разбудили меня мужские шаги. Я открыл один глаз и увидел Ее мужа, который пришел посмотреть на меня. Он нашел, что я очень мил, и опять они стали обсуждать мой окрас; рассерженный, я даже не шелохнулся. Чуть позже в коридоре раздался громкий топот. Ко мне подбежал сияющий мальчик. Он гладил и обнимал меня; я прямо почуял, что он станет моим другом, но слишком устал, чтобы показать ему это. Дорогие мои хозяева, я могу все: и преданно глядеть на вас, и вилять хвостом, — но только в другой раз. А пока что я сплю!

— Мне удобно, — ответила она.

— Нет, — сказал Джим, — вы ехали и стукались головою об окно.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Она еще раз уснула, и еще раз была остановка, и снова она проснулась от испуга, и Джим снова водил ее в ресторан и поил кофе. Снова дал знать о себе ее зуб и, прижав к щеке ладонь, она шарила свободной рукой по карманам, а потом в сумочке, пока не нашла пузырек с кодеином, и проглотила две таблетки на глазах у Джима.

Она допивала свой кофе, когда донесся шум мотора, и она встрепенулась, заспешила и, поддерживаемая Джимом под руку, ринулась к темному убежищу своего места. Автобус уже отъехал, когда она вспомнила, что пузырек с кодеином остался на столике в ресторане, и теперь она всецело во власти зуба. С минуту она оглядывалась через окно на огни ресторана, а потом положила голову Джиму на плечо, и услышала, засыпая:

Я долго буду помнить свой первый выход на улицу; до тех пор я бегал только по траве. После путешествия в ящике, куда меня упаковали словно вещь, я видел лишь машину моей хозяйки и Ее руки. Что ж, к такому способу передвижения привыкнуть совсем не трудно… Ковры в доме были ничем не хуже травы, и теплые солнечные блики то и дело соблазняли меня вздремнуть.

— Песок такой белый, что похож на снег, но он горяч, даже ночью по нему горячо ходить.

Утром я почувствовал некоторое неудобство, но как объяснить им, чего я хочу (нелегко псу, живущему в человеческом доме).

Потом была конечная остановка, Джим вывел ее из автобуса, и они немного постояли вместе, уже в Нью-Йорке.

— Мы прибыли вовремя. Сейчас пять пятнадцать, — сказала, проходя мимо них, какая-то женщина своему спутнику с чемоданами.

Как же поступают в таких случаях люди? Я долго крепился, но не удержался. Ах, какое безобразие! Под меня подложили бумагу. Меня ругали и (какой позор, даже неловко об этом говорить) ткнули во все это носом. Неожиданно я оказался на лестнице. Меня выставили за дверь, меня больше не любили.

— Я иду к зубному, — сказала Клара Джиму.

Я хотел бежать, но за дверью зияла пустота. Я совершенно растерялся и одурел. Я не смел переступить с лапы на лапу. Она неожиданно оказалась рядом со мной и стала тянуть меня вниз, в эту пустоту. Поняв, что я в полном замешательстве, Она взяла меня за лапы, помогая спускаться: вот одна лапа опускается в яму, потом вторая — в следующую яму и снова и снова, и этому нет конца. Я вырвался на свежий воздух, обезумевший от крутого спуска и виражей, и стал носиться как сумасшедший. Она бегала за мной, и нам обоим было очень весело. Но оказывается, моя хозяйка что-то задумала: только я собрался снова прыгнуть, как меня что-то остановило. Я не понял, как это получилось, и, полузадушенный, присел от удивления. Снова бросился Ее догонять, но опять не смог бежать. Понятно, Она меня держит. Должно быть, меня воспитывают, и мне хотят внушить, что нельзя бегать на улице. Тогда я сел, но Она рассердилась! Как же все это трудно! Наконец, Она взяла меня на руки, и это избавило меня от дальнейших мучений.

— Я знаю, — ответил он. — Я буду вас охранять.

Он отошел, хотя она не видела, как он уходит. Она думала отыскать в толпе у выхода его синий костюм, но там не было ничего подобного.

Но воспитание на этом не кончилось, потом мне дали кусочек мяса, и как только я собрался его проглотить, он отпрыгнул. Я начал понимать: таким образом они объясняют мне, куда я должен идти. Хозяйка протягивала мне мясо, а Ее приятельница держала меня за ошейник. Люди так противоречивы!

Мне бы следовало его поблагодарить, — неловко сообразила она, и не спеша направилась в вокзальный ресторан, где снова заказала себе кофе. Буфетчик взглянул на нее с усталым чувством того, кто ночь напролет имеет дело с пассажирами автобусов:

По пути мы заходим в магазин; там я вырываюсь, чтобы осмотреться, но это вызывает переполох. Ладно, больше не буду. В другом магазине моя хозяйка, увлеченная выбором перчаток для мужа (ведь скоро Рождество), ненадолго забывает обо мне. А я бы тоже хотел посмотреть, повыбирать. Но ничего не поделаешь. Это уже не тот элегантный магазин, где было столько надушенных дам! А в этом магазинчике жарко и плохо пахнет. К счастью, меня начинает тошнить. Она замечает это, и обе мои дамы, бросив перчатки и продавцов, быстро вытаскивают меня на улицу. Свежий воздух приводит меня в чувство.

— Спать хочется? — спросил он.

В жизни не видел большего количества обуви, чем на этом проспекте! Я вижу только ноги, которые быстро, ритмично поднимаются и опускаются. Весь город вышел на улицу, а я так устал! Я сажусь, и меня берут на руки. Все понятно: теперь, когда я устану, стоит только повторить все сначала. Мы возвращаемся домой. Кажется, завтра мы снова пойдем в магазин, но на этот раз, чтобы одеть меня, и в самом деле никто не выходит на улицу без пальто.

— Да, — ответила она.

Чуть погодя она обнаружила, что автовокзал соединен с конечной станцией Пенсильвания, и смогла пройти в зал ожидания и присесть на скамейку, пока снова не заснула.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Потом кто-то резко потряс ее за плечо и сказал:

— У вас когда поезд, леди? Уже почти семь.

Решено: на улице слишком холодно, поэтому я не могу гулять раздетым. Она должна отвезти меня в магазин. С нами другая Ее знакомая; кажется, она тоже меня любит. Позже я узнаю, что у нее есть маленькая дочка, которая разделит со мной все прелести дачной жизни и полюбит меня так сильно, что разрешит играть со своим плюшевым мишкой. Снова повторяется лестничная комедия, но теперь-то я знаю, что делать. Лестница, двор, улица — и вот уже стало намного холодней, чем в доме. Я бегу сломя голову и чуть не врезаюсь в высокую стену. Приходится ждать, пока Она откроет ворота (скоро эта церемония станет для меня привычной). Во двор выходит старушка и гладит меня. Это консьержка. Я чувствую, что она меня тоже любит. Старушка дает мне маленький, белый и очень вкусный кусочек. Я его моментально съедаю, она достает другой, но моя хозяйка протестует: «Это вредно для собак, от сахара у них ухудшается зрение». Вот оно — второе слово из моего словаря — первым было мое имя, которое я теперь редко слышу. Вчера вечером мое семейство спорило на этот счет. В собачьих документах я называюсь «Хартур де ля Шавалери».

Она выпрямилась и увидела свою сумочку на коленях, аккуратно протянутые ноги, и ослепительный циферблат. Она сказала спасибо, поднялась, и, пройдя вдоль скамеек, вслепую взошла на эскалатор. Сию минуту кто-то встал за ее спиной и коснулся ее руки. Она обернулась, и это был Джим.

— Вы что, собираетесь так обращаться к нему на улице? Нельзя ли как-нибудь покороче?

— Трава так зелена, и так мягка, — вымолвил он с улыбкой, — а вода в реке такая прохладная.

— Можно придумать другое имя. Только по правилам в этом году оно должно начинаться на «X».

Оказавшись наверху, она сошла с эскалатора и побрела по улице, куда глаза глядят. Джим шагал рядом с ней, декламируя:

— Нигде не увидишь такого синего неба, как там, а какие там песни…

Тут я пугаюсь. Это самое «Ха» я однажды уже слышал в доме, где родился. Кухарка держала в руках что-то вроде большого ножа. «Ха!». — выдохнула она и отрубила голову утке, а та без головы прыгнула на пол и побежала через кухню. Кровь брызгала во все стороны, кухарка кричала: «Я ее так здорово стукнула топором, а она, вишь, не умерла!» Бедная утка была поймана и, я думаю, съедена. Но при звуке «ха» я холодею. Это — смерть, это — преступление, это — бедная утка, которую еще накануне я весело гонял вокруг пруда. Признаться, она действительно бегала медленнее, чем другие, потому что хромала на одну ногу, и все вокруг говорили: «Эта хромая утка закончит свою жизнь в кастрюле». Я ничуть не жалею, что вскоре навсегда расстался с домом, в котором так жестоко обращались с животными.

Она поспешно отступила от него, решив, что прохожие обращают на них внимание. Она встала на углу, ожидая, когда загорится зеленый, и к ней снова проворно подошел Джим и, бросив: «смотри», показал, удаляясь, пригоршню жемчужин.

Вот почему я спрятался за кресло и, дрожа, прислушивался к разговору.

Через дорогу находился ресторан, он только открывался. Она вошла туда и села за столик, а официантка стояла и хмурилась:

— Смотрите, он прячется. Опять что-то задумал, — сказал один из них.

— Вы заспались, — сказал она с укором.

— Нет, он хочет на улицу.

— Мне очень жаль, — ответила она официантке, — пожалуйста, яйца «пашот» и кофе.

— Да он только что гулял. Ну давайте, надо же придумать ему имя. Посмотрим в словаре.

Наступило утро.

Чего они только не предлагали! Я даже уловил краем глаза что-то вроде «холестерина» и «хронометра». В общем, все какие-то непонятные слова, — ни одного имени, подходящего для собаки. Потом им вспомнился какой-то «господин X». Кажется, этот господин делал что-то очень хорошее для политики. Вроде бы старался помирить страны, которые друг с другом враждовали. И вроде бы он родился где-то на Севере. Наверное, северный холод замораживает мысли — недаром этому господину часто приходилось ездить в Африку, где, как я понял, солнце эти мысли снова оживляет. Много позже я узнал, что полное имя этого господина было намного сложнее и что он был убит во время одной из своих примиренческих поездок. Хорошо, что меня не назвали так же, как его.

Она вышла оттуда в четверть восьмого, и подумала, если сесть и поехать на автобусе в даунтаун прямо сейчас, я могу посидеть в драгсторе напротив дантиста, и пить кофе до половины девятого, а потом, когда откроется его кабинет, я пойдут туда и меня обслужат первой.

Автобуса стали наполняться пассажирами, она вскочила в первый автобус, который подошел, и не смогла найти пустое место. Ей надо было на улицу 23, а на улице 26 как раз освободилось место. Когда она очнулась, ее завезли в даунтаун так далеко, что ей пришлось почти полчаса искать другой маршрут, чтобы вернуться на 23 улицу.

И вдруг кто-то произнес: «Христофор». Это имя показалось мне изысканным, даже ласковым. Настоящее мужское имя. Но это имя — а я так им гордился — продержалось всего один день. Кончилось тем, что во время нашей второй прогулки Она позвала: «Христофор, ко мне!», несколько прохожих обернулось, глядя поверх моей головы. Вы угадали, они ожидали увидеть человека, и с удивлением пытались отыскать взглядом мужа или сына, которого призывают таким категоричным образом. Увидев меня, они рассмеялись. В тот же вечер было решено меня переименовать, и Мальчик, сидевший с журналом на коленях, воскликнул: «Назовем его Хэддок, помните, как звали капитана!»

На углу 23-ей, пока она ждала зеленый свет, ее подхватила и увлекла за собой толпа народу, и когда они пересекли дорогу, и каждый пошел своим путем, кто-то рядом зашагал с нею в ногу. С минуту она шла, не оглядываясь, невольно глядя в тротуар, обжигаемая зубной болью, но когда она, наконец, подняла взгляд, ни слева, ни справа от нее не было никого в синем костюме.

Кажется, это герой истории, очень популярной среди детей и их родителей. В ней рассказывается о приключениях необыкновенного юноши Тинтина — журналиста, которому удаются самые невероятные дела. У него есть маленькая собачка, весьма симпатичная, хотя, право, ничего общего со мной. Она очень преданная и умная, но, оказывается, она здесь совершенно не при чем. Я-то думал, что меня назовут именем собачонки из книги. И это было мне совсем не по душе. Наткнувшись на открытый журнал (дети любят читать, лежа на ковре), я внимательно рассмотрел картинки и понял, что животное-то звали Милу, а Хэддоком был громадный человек, одетый в капитанскую форму. Ну, это же совсем другое дело! И я стал Хэддоком. Я повторял это имя про себя, стараясь получше его запомнить, но впредь оно звучало так часто, что забыть его было просто невозможно. Такое приятное и звучное имя. Пугавшее меня «ха» было всего лишь первой буквой имени. Оказывается, в каждом году выбирают определенную букву алфавита, и с этой буквы должно начинаться твое имя (если ты, конечно, щенок с родословной, то есть известны твоя порода, твои родители и происхождение, и у тебя есть паспорт). Однажды, еще до приезда в Париж, мне показали мой паспорт, но так близко поднесли к глазам, что я ничего не смог в нем разглядеть и лишь ткнулся носом в картон. Мне было очень неловко, что на этом странном документе остался след от моего носа. Но меня и не собирались ругать за это — даже, наоборот, погладили. Поскольку таким способом люди обычно благодарят животное, я решил, что совершил очень значительный поступок, оставив отпечатки на своем паспорте. Выходит, я почти как человек — у меня есть «документы».

Когда она завернула в подъезд, где находился кабинет ее дантиста, было все еще слишком рано. Привратник был свежевыбрит и причесан, он проворно отворил перед нею дверь, не такой, как к пяти часам — тогда он будет растрепанный и вялый. Она прошла в распахнутую дверь с ощущением выполненного задания, все-таки она успешно попала из одного места в другое, и здесь был конец ее путешествия, его цель.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

За столом в кабинете сидела сестра, она сияла белоснежной чистотой, от ее взгляда не ускользнула распухшая щека, усталые плечи, и она тут же вымолвила:

Итак, этот день навсегда запечатлелся в моей памяти как день, когда меня впервые назвали Хэддоком.

— Ах вы, бедняжка, вы совсем вымотались.

Мое новое имя очень неплохо звучало. Взрослые, судя по всему, находили его милым, а радость детей, которым оно напоминало любимого героя, доставляла мне большое наслаждение. Я всегда любил детвору, и она отвечала мне тем же.

— У меня зуб болит.

Сестра позволила себе чуть улыбнуться. Словно все же ждет тот день, когда сюда войдет кто-нибудь, кто скажет «у меня болят ноги».

СЛЕДУЮЩИЕ ДНИ

Она поднялась в солнечном свете, и пригласила Клару с профессиональным радушием:

Обычно я выходил на улицу с теми, кто отправлялся из дома по делам. Как только в доме возникало оживление, я знал, что сейчас меня позовут и возьмут длинный и тонкий кусок кожи, который связывает нас на прогулке. На улице я обязан носить его — думаю, чтобы помогать им идти. Первое время я ходил позади хозяев и бросался за каждым новым запахом, поэтому им приходилось тянуть меня за собой. В пылу своей юной любознательности я и не подозревал, что кому-то это не нравится. Однажды утром на прогулке Она показала мне кусочек мяса. Я его обожаю. Это был подарок мясника (все мясники очень милы со мной, особенно тот, что продает конину). Я съел этот кусочек, и тут же появился другой, но уже чуть поодаль. Я понял: так меня заставляют идти вперед. Теперь я всегда иду впереди и тяну на поводке того, кто со мной гуляет. Однажды Она сказала, что если бы на ней были роликовые коньки, мы бы с ней мчались быстрее ветра.

— Проходите прямо сейчас. Мы не хотим заставлять вас ждать.

А в кабинете также было солнечно, солнце было на подпорке для головы у зубоврачебного кресла, на круглом белом столике, на бормашине, свесившей свою гладкую хромированную головку. В улыбке врача светилась та профессиональная терпимость, что и у сестры. Возможно от всех недугов, что сидят в людских зубах, он бы избавил, если бы только люди приходили к нему вовремя.

Как я уже говорил, со мной выходят на улицу все по очереди, и у каждого свой маршрут. Но в магазины мы заходим с каждым. Продуктовые магазины — вот это сказка! Они чаруют и опьяняют меня. Представьте себе, что вы заходите туда и утыкаетесь носом в овощи, зелень, цветы и фрукты, разложенные на прилавке. Лавочник всегда был любезен со мной, поэтому однажды я набрался смелости и съел морковку. Все очень смеялись, и после этого меня каждый раз ожидала свежая морковка; я быстро сгрызал ее, стараясь всем своим видом показать, что ничего лучше в своей жизни не ел. Люди должны знать, что вам нравится, а что нет, если им известны ваши вкусы, то общение становится более приятным. Но однажды меня не пустили в мою любимую лавку, потому что вышел закон, запрещающий собакам совать свой нос в овощи (как это обычно делал я). Я не возражаю против элементарных правил гигиены, но только чем мой нос хуже носа дамы, которая обнюхивает клубнику или дыни и запускает свои пальцы в салат? Чтобы сгладить неприятное впечатление, продавцы вбили у дверей гвоздь для моего поводка. Оставаясь за дверью, я не скучал: я дружил со всеми завсегдатаями магазина, и они частенько останавливались поговорить со мной. Среди них были очень симпатичный пожилой американец и одна толстая дама. Остановившись на углу, чтобы поболтать с приятельницей, она часами загораживала собой тротуар. Каждый из них баловал меня то морковкой, то мясом, то сыром. Однажды, дожидаясь хозяйку у дверей кондитерской, я замахал хвостом при виде маленького мальчика. Он погладил меня, а в этот момент мой пушистый мягкий хвост задел по лицу его приятеля, который стоял сзади. От восторга тот завопил: «Скорей иди сюда, смотри какая метелка!», и они оба долго хохотали, усевшись около меня, а я продолжал махать хвостом, потому что эта игра мне самому ужасно нравилась.

— Я достану ее карточку, доктор, — негромко сказала сестра. — Мы решили, что ею лучше заняться немедленно.



Пока ей делали рентген, она чувствовала, как зловещий глаз камеры беспрепятственно проникает сквозь ее голову, фиксируя даже гвозди в стене за ее спиной, пуговки на манжетах врача, или тонкие скелетики его инструментов.

— Удаление, — с жалостью сказал дантист сестре, и та ответила:

Мясной магазин, где продают конину, — место необыкновенное. На витрине красуются громадные лошадиные головы. Мясник стоит за высоким прилавком; здесь мало мяса, но много запахов. Когда утром со мной выходит Вивиан, мы всегда проходим мимо этого чудесного заведения. Вивиан останавливается возле него только ради меня: она никогда ничего здесь не покупает. Зато я встречаю там своих друзей. Однажды вечером все семейство мясника остановилось на улице, чтобы поприветствовать меня. Вивиан весьма удивилась: она еще не знала, насколько обширны мои связи. Я помахивал хвостом в знак приветствия. Мясник спросил: «Ведь это сеттер с улицы Барбе де Жуй?» Так я узнал свой адрес.

— Слушаюсь, доктор. Я сразу же им позвоню.

С Вивиан мы заходили в булочную, теплый и вкусно пахнущий сладостями магазин. Она ненадолго исчезала внутри, а я терпеливо ждал за дверью, поскольку тут мне полагался кусок свежего хлеба. Правда, еще мне полагался большой кусок бумаги, на котором что-то напечатано; он отвратительно пахнет и называется газетой. Меня хотели заставить нести его в зубах; наверное, для людей это слишком тяжело, и поэтому нужна моя помощь. Но я намочил слюнями мерзкую бумажку, и меня больше никогда к этому не принуждали. Я предпочел бы нести хлеб, но этого-то мне и не предлагали.

Теперь зуб, безошибочно приведший ее сюда, казался Кларе последней частицей ее личности. Казалось, сделанный снимок касается только его, и не имеет к ней никакого отношения. Он был важной особой, которую нужно описать, изучить и задобрить, а она оказывалась всего лишь его недобровольным носителем, и только в этой роли могла как-то заинтересовать и врача, и сестру, только как транспорт для больного зуба была она достойна их непосредственного и профессионального внимания.

Дантист вручил ей картинку, где был изображен полный набор зубов. Тот, что ее беспокоил, был отмечен черной меткой, а поверх рисунка было написано: «Нижний клык. Удаление».

Возвращаясь домой, мы всегда останавливаемся у окошка консьержки. Я давно вычислил, в каком ящике стенного шкафа она прячет сахар; каждое утро она угощает меня им, приговаривая: «Глупышка!». Вернувшись домой, я блуждаю по дому, всячески избегая встречи с пылесосом, к которому испытываю тайную неприязнь. Наконец, устраиваюсь у окна кабинета, чтобы подышать ароматом зеленой листвы. Я терпеливо жду Ее выхода. Представьте себе, что однажды Она — Она, которая меня очень любит, — забыла меня дома (боюсь подумать, что Она сделала это намеренно). С тех пор я сторожу в Ее комнате, куда перед выходом Она всегда забегает за платьем или пальто. Едва дверь приоткрывается, я ловко проскальзываю между Ее ног. Это, конечно, не очень-то любезно с моей стороны, но у всех членов семейства крепкие ноги, и они легко выдерживают мои подножки. Такой спектакль я обычно разыгрываю, когда Она заявляет: «Ты остаешься дома», и всякий раз Ей приходится уступить. Я понимаю, что причин не брать меня с собой у Нее бывает достаточно — например, идет дождь, а у меня, как известно, нет зонтика, и я могу намокнуть, или, допустим, Она очень спешит. Но надо считаться и с моими желаниями.

— Возьмите эту бумагу, — сказал врач, — и ступайте по адресу на этой карточке: это зубной хирург. Там они о вас позаботятся.

— А что они будут делать? — спросила она не о том, о чем хотела спросить, не «а что будет со мной?» или «а как глубоко уходят корни зубов»?

ПЕРВЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

— Они вытащат указанный зуб, — в голосе дантиста послышалось раздражение, и он отвернулся. — Это давно надо было сделать.

Прошло немного времени, и я подрос. Теперь я умею ходить на поводке; это и впрямь очень удобный способ объяснить собаке, чего от нее хотят, — что-то вроде собачьей азбуки Морзе. Один пудель — его привязали рядом со мной возле колбасной — с седыми волосками (это вызывает у меня уважение) объяснял мне, что если ты чувствуешь, что ошейник вот-вот тебя задушит, то остановись и посмотри на хозяина, пытаясь угадать его намерения. Если ты не чувствуешь натяжения поводка, то можно мчаться без оглядки. Однажды моя хозяйка что-то уронила, и я решил, что Она со мной играет. Я поднял этот предмет, и тотчас все воскликнули: «Какая прелесть, он принес Вашу перчатку!» От испуга я разжал зубы, и Она взяла перчатку. Все вокруг говорили, что я сделал это специально. Вот так и сочиняются небылицы.

«Я его задерживаю, — подумала она, — я ему надоела с моим зубом». Она вылезла из кресла и сказала:

— Спасибо. До свидания.

В начале своей жизни у этих добрых людей я совершил два путешествия: маленькое и большое. Что касается первого, то я провел его на руках у Жакот. Вы не знаете Жакот, вот кому следовало родиться собакой! Она понимает собак и любит их. Ей в отличие от остальных сразу стало ясно, что меня вот-вот стошнит. Как только автобус подпрыгнул на первом ухабе, она быстро попросила газету у сидящего сзади мужчины, а этот глупец все тянул время, стараясь завязать разговор: «Вам, девушка, политические или культурные новости?» и т. д. Мы тогда ехали в Торсей, в загородный дом, который мне пришлось охранять. Миссия моя оказалась необыкновенно забавной: я должен был лаять, как только во дворе появится незнакомец. Иногда я ошибался или делал вид, что ошибаюсь, чтобы меня погладили со словами: «Ну вот, ты меня уже не узнаешь». Это я-то не узнаю! У собак память не то что у людей.

— Я могу дать вам несколько таблеток кодеина — предложила сестра. — Их, конечно, лучше сейчас не принимать, но я могла бы дать вам с собой, если зуб болит так сильно.

Большое путешествие, в которое я отправился сразу после своего появления в семье, произошло после Рождества. Все праздники я болел какой-то собачьей болезнью. Многие собаки от нее умирают; мне повезло, и я выкарабкался. Мое здоровье шло на поправку, и ветеринар посоветовал, что лучше забрать меня из больницы, потому что там я буду чувствовать себя несчастным, а это вряд ли поможет моему выздоровлению. И мы поехали в От-Луар. Я был худой, как скелет. Мне все еще делали уколы; никогда не забуду звука, предшествующего этой процедуре. Она приходила на кухню, ставила на огонь кастрюлю. Вместо приятного запаха готовящейся еды раздавалось легкое интригующее позвякивание. В первый раз я подошел без опаски, не подозревая о том, что меня ждет. Мне дали круглый сухарик (я их обожаю), и вдруг я почувствовал, что Она сжимает пальцами кожу на моей шее и вонзает в нее твердую иглу. Тогда я не успел возмутиться, потому что несколько нежных голосов ворковали мне на ухо, уговаривая не волноваться. Нет, этот звук мне никогда не забыть. В следующий раз я уже спрятался под стол, но напрасно: меня все равно изловили. Потом это превратилось в своеобразную игру. Хочешь не хочешь, а уколы были необходимы, и пришлось их терпеть, но я каждый раз сопротивлялся и уступал, соглашаясь на сухарик. Во-первых, я их люблю, а во-вторых, мне кажется, людям необходимо соблюдать во всем определенный ритуал. Они считают, что один жест не имеет смысла без другого, и я уже привык ко всем этим церемониям, они помогают нам общаться.

— Не надо, — сказала Клара, вспомнив про пузырек с кодеином, забытый на столе в ресторане между «здесь» и «там». — Нет, он меня не очень беспокоит.

Большое путешествие было очень занимательным. Я сидел позади, в деревянном кузове, обклеенном газетами.

— Ладно, — сказала сестра. — Тогда удачи.

Она спустилась по ступенькам и мимо привратника вышла наружу, за те 15 минут, пока она была наверху, он успел растерять частицу своей утренней аккуратности, и его поклон был не такой, как раньше.

По обе стороны от меня устроились наш Мальчик и его друг — высокий, худой и очень добрый. Время от времени машина останавливалась, и я выходил на дорогу, чтобы поразмять лапы. В первый раз я без оглядки бросился скакать по полям, но их ужас был так велик, что мне пришлось вернуться. Среди дня мы сделали остановку в доме, где было много собак и еще бродила какая-то зверушка поменьше, на четырех лапах, с длинным хвостом, круглой головой и короткой гладкой шерстью. Я доверчиво приблизился к этому существу, а оно потянулось, выставив передние лапы, а потом выгнуло спину и вздыбило шерсть. Я принял это за игру, сделал то же самое, но тотчас отпрыгнул, потому что Кот — с тех пор я хорошо помню это имя — зашипел, оскалил зубы и выпустил когти, стараясь нанести мне удар. Затем он ушел, торжественный и черный, а его пушистый хвост, плавно покачиваясь, проследовал за ним. У него был приятель из псов, тоже весь черный и при этом совершенно кудрявый. Они всегда действовали сообща. Например, Кот прыгал на дверную ручку, собака толкала мордой дверь, дверь открывалась, и они благополучно проходили туда, куда им было нужно. С этого дня я понял еще две истины: для взаимопонимания и взаимопомощи очень важно быть одного цвета со своим четвероногим другом. Не имея такого в своем доме, я решил сам научиться открывать двери и сделал это довольно быстро к великому восторгу моего семейства.

— Такси? — спросил привратник.

А она, припомнив автобус до 23-й улицы, тут же сказала:

Я все еще был слаб и плохо ел. Она захватила с собой липовый отвар, полезный для нервов. Я пил его теплым из специальной миски. Теперь я понимаю, как был невыносим тогда. Я не хотел ничего слышать о супе с овощами, мясом и хлебом. Я признавал только ветчину, горбушки хлеба и бананы, которые любил и раньше. Но однажды мне дали банан, в который вложили таблетку. От этого его вкус сильно изменился; с тех пор я больше никогда не притрагивался к бананам. Не терплю насмешек.

— Да.

Мы снова двинулись в путь и к ночи приехали в другой дом. Меня сразу окружили дети, которые ужинали на кухне. С ними было намного веселей, чем в столовой, где сидели взрослые. Один из них угостил меня костью; я схватил ее и собрался было с удовольствием поглодать под столом, но тут раздались душераздирающие вопли. Никаких костей щенку! Где его ветчина, где его сухарики?! Бедная бабушка была совершенно растеряна и говорила одной из своих невесток: «Спасибо, милая, что принесла объедки для собаки, но, кажется, она больна, и ей можно только ветчину и сухарики». Я был в смятении: дать гордый отпор, защищая кость, или ретироваться? Нет, с детьми хоть и шумно, но зато как-то спокойней.

Как раз, пока сойдя с тротуара, привратник с поклоном приглашал ее в такси, которое он как будто сам изобрел, ей показалось, что кто-то машет ей рукой из толпы на другой стороне улицы.

Она прочитала адрес на карточке от дантиста и старательно повторила его шоферу такси. С этой карточкой и полоской бумаги, где было написано «Нижний клык. Удаление», она сидела без движения, придерживая бумаги, с полузакрытыми глазами.

Вечером обсуждался вопрос о том, ставить ли мой ящик на кухню, как в Париже. Эта тема вызвала бурные споры. Я не сразу понял, что все дело в газе, которым могут отравиться домашние животные, ведь они проводят всю свою жизнь на полу. Один шутник заметил, что в случае утечки газа моя смерть вовремя предупредила бы остальных об опасности. Я с облегчением убедился, что это замечание сильно шокировало членов моей семьи.

Ей показалось, она снова заснула, когда такси внезапно остановилось, и шофер, открывая дверцу, повернулся к ней со словами:

Я провел тяжелую ночь: мне было страшно, я ничего не узнавал вокруг. Я заскулил, и мальчики спустились ко мне. Они решили, что я хочу гулять, и вывели меня в сад. В лунном свете все стало совершенно белым. Мы шли по мягкому снежному ковру. Было холодно и сыро, но невероятно интересно: я впервые видел снег. Одно из окон распахнулось, Она появилась в нем и громко зашептала: «Вы с ума сошли! На улице же холодно! Быстро возвращайтесь!» Ее голос поставил все на свои места, потому что меня тотчас перенесли вместе с моим ящиком в комнату, где ночевали мальчики. Я лизнул каждого в знак благодарности. Они долго гадали — не захочу ли я забраться к ним в кровать, и, поскольку я не смог ничего объяснить, им пришло в голову отнести меня вместе с ящиком в соседнюю комнату, где спали Он и Она. Я бросился радостно облизывать всех и через минуту уже спал.

— Мы приехали, леди.

На следующий день в доме было много разговоров: я запачкал полы в коридоре; дедушка заметил следы в саду и испугался за свой салат (неужели салат растет под снегом?). Он даже собрался измерить ноги детей, чтобы узнать, кто из них выходил ночью в сад. Что касается моих следов, то их происхождение ни у кого сомнений не вызывало. К середине дня страсти улеглись, и, поговорив еще некоторое время о простуде и бронхитах, взрослые забыли об этой истории.

Он смотрел на нее с любопытством.

— Мне будут вырывать зуб, — сказала она.

Я все еще был слишком худ, и мне надевали на прогулку свитер. Я его страстно ненавидел. Увидев на улице снег, я испугался, что на меня наденут не только свитер, но и сапоги. Такое тоже бывает. В магазине «Элегантный пес», куда мы с Ней зашли как-то раз, я своими глазами видел такую душераздирающую картину: бедный дрожащий желтый песик стоял на большом столе; на одной его лапе красовался бледно-голубой резиновый сапог. Он не смел наступить на нее и ковылял на трех лапах. Хозяйка уже успела купить ему голубой дождевик с капюшоном. Один из посетителей, глядя на него, сказал: «Карнавал да и только!». Бедняга сгорал со стыда. Все-таки мы живые существа, и у нас тоже есть гордость.

— Боже, — участливо вымолвил шофер такси.

Кажется, до сапог дело не дошло. Что ж, наденем свитер и выйдем погулять. Прогулка по деревне оказалась сущим наказанием. В отличие от города, где на улицах с вами заговаривают редко и довольно сдержанно, здесь нам то и дело приходилось останавливаться посреди дороги и выслушивать соображения типа: «Вы что, выгуливаете здесь собаку? Так с ними здесь не гуляют, на это есть свой сад!» Видно, судьбе все же было угодно, чтобы я гулял в нашем саду. Тем хуже для дедушкиного салата.

Она расплатилась с ним, и он захлопнул дверцу, пожелав ей удачи.

Мальчишки, глядя на меня, кричали: «Смотрите, одетая собака!» А почему бы и нет? Наверное, я был первой собакой на поводке и в свитере, которую здесь видели. Мои деревенские собратья обычно бродят по улицам грязные и худые, все гонят и бьют их; наиболее же удачливые, как правило, сидят на цепи и сторожат сад. Из сострадания к этим беднягам я совершил возвышенный и самоотверженный поступок, который, к моему стыду, оказался совершенно неуместным.

Это здание было не совсем обычное, его подъезд окружали высеченные из камня медицинские символы. Здешний привратник имел вид специалиста, готового определить, рискнет ли она зайти внутрь. Она прошла мимо него и остановилась, только когда лифт раскрыл перед ней свои створки. Войдя в кабину, она показала лифтеру карточку, и тот сказал:

Дело было так. На следующий день после памятной прогулки по деревенским улицам мне было разрешено бегать по саду. В саду меня привлекали разные запахи, но вдруг я резко остановился, почуяв запах своего собрата.

— Седьмой этаж.

Я подошел к пустой опрокинутой бочке, от которой веяло чем-то знакомым и родным. На меня нахлынули воспоминания. Я вновь увидел рядом с собой сестер и братьев; там, на природе, мы иногда ночевали в таких же пустых бочках. Мысли эти погрузили меня в приятную меланхолию, я даже немного всплакнул. Все решили, что я расстроен, и стали меня гладить и увещевать. Я быстро забыл свою грусть, но запах этот мне не забыть никогда. Без сомнения, в саду, кроме меня, была еще какая-то собака. Под видом игры я несколько раз пробежал вокруг дома. Дедушка ругался, хотя я подозреваю, что салат все-таки не растет под снегом. Ничего похожего на собаку я не обнаружил. Но вблизи дома запах усиливался — особенно возле дырки в стене, возле самой земли. Перед обедом я заметил, что кто-то спускался за вином и оставил незапертой дверь в подвал. В предобеденной суете обо мне забыли, я воспользовался этим и, крадучись, пробрался вниз.

В лифте ей пришлось потесниться, чтобы медсестра вкатила туда старую леди в кресле-каталке. Старая леди ехала в лифте тихо и спокойно, ее колени прикрывал плед, она лишь обратила внимание лифтера на «славный денек», и тот ответил «приятно видеть солнышко», после чего леди откинулась в кресле, а медсестра поправила ее плед со словами «не будем волноваться», на что старая леди тут же возразила: «А кто волнуется»?

То, что я там увидел, удивило и возмутило меня. Возле двери был привязан мой собрат — грустный, бесцветный и безрадостный старый пес. У меня мороз пробежал по коже. Возможна ли такая несправедливость? Неужели правда, что на свете есть богатые и бедные? Как жестоко судьба распоряжается нами, делая одного членом обеспеченной семьи, а другого лишая всех радостей жизни! Как могли одни и те же люди любить и баловать меня и в то же время держать этого беднягу в холодном, мокром карцере? Меня уже вовсю разыскивали. Во дворе был колодец, и они все время боялись, что я в него провалюсь. Я только успел шепнуть на ухо ему: «Я тебя спасу, я тебя увезу с собой на машине!», — и побежал наверх.

Они вышли на четвертом этаже. Лифт пошел вверх, лифтер объявил: «Седьмой», лифт остановился, дверь открылась.

— Прямо по коридору и налево, — подсказал лифтер.

Весь день я обдумывал план его освобождения: самое главное — незаметно довести его до машины. Эту часть плана было легко осуществить. Я знал, что приоткрыть дверь не составит труда, — надо только сильно толкнуть ее лапами, просунуть морду в образовавшуюся щель, — а там уже можно пролезть и самому. Перегрызть веревку тоже дело нехитрое, ведь у молодых собак зубы острые, не то что у моего престарелого друга. Оставалось осуществить первую часть плана — уговорить пса, поскольку старикам, чтобы на что-то решиться, нужно время. Вечером я быстро справился с едой. Мальчик не оставил это без внимания и заметил, что свежий воздух мне явно на пользу, и поэтому надо оставить меня здесь навсегда. К счастью, я понимал, что он шутит, не могут же заточить меня здесь на всю жизнь. Дедушка спустился вниз с тарелкой для узника. Потом все долго сидели за столом — ели, разговаривали. Я сделал вид, что, как обычно, направляюсь в коридор подремать и переварить пищу, а сам спустился в подвал. Бедный старикан, казалось, был совершенно безразличен к моему появлению. А я-то сгорал от желания служить ему! Вот приблизительно как проходил наш разговор:

По обе стороны коридора были закрытые двери с табличками. На одних было написано «Зубной хирург», на других «Клиника» или «Рентген». Лишь табличка «Женский туалет» выглядела приветливо и как-то понятнее, и совсем не отзывалась больницей.

— Я хочу помочь тебе. Что произошло, почему тебя держат на привязи? Люди здесь добрые, и я не понимаю, кто заставляет тебя сидеть в подвале, а не бегать на свободе?

Свернув налево, она увидела дверь с нужным ей именем, открыла ее, и вошла внутрь. За стеклянным окошком, почти как в банке, сидела сестра, по углам приемной в кадках росли пальмы, в удобных креслах можно было полистать свежие журналы.

— Если бы ты, глупышка, дал мне сказать, а не приставал с расспросами, я бы тебе объяснил, что твоя жалость меня раздражает. Можешь оставить ее при себе.

— Да? — спросила сестра за окошком, словно вы превысили ваш кредит у дантиста, и задолжали ему пару зубов.

— Но ведь ты несчастен!

Она вручила сестре бумажку через окно, та посмотрела и сказала:

— Ты ничего не понимаешь в местных обычаях и нравах. У нас здесь не принято разгуливать по дому. Пусть это покажется тебе глупым, но нам так больше нравится. Мы как-то на охоте обсуждали этот вопрос со знакомыми собаками, и, поверь мне, пришли к единому мнению. У нас есть свой профсоюз, и мы подчиняемся его уставу. А главное правило, которому мы все следуем: «Каждая собака должна знать свое место». Мое место на охоте. Я живу только в те пьянящие дни, когда вместе с дедушкой и его друзьями отправляюсь на охоту. Мы часами бродим по лесам, и я подаю ему сигнал, что дичь рядом, а потом приношу ее. Тогда я чувствую себя необходимым. А все остальное время я живу ожиданием охоты. Старикан — хороший стрелок, он всегда попадает в цель. Мы возвращаемся домой гордые, всегда с добычей, и он рассказывает всем, что без меня ему было бы очень трудно. Эти бурные мгновения полностью истощают меня, поэтому до следующей охоты я предпочитаю сидеть на месте и набираться сил. Если хорошая погода, то я греюсь на солнышке возле пустой бочки, а если плохая — то мне хорошо и здесь, у теплого котла. Во время этой «спячки» я обдумываю план и стратегию своих будущих походов. Тебя смущает то, что я привязан? Для меня это так же естественно, как то, что я хожу на четырех лапах. Если я перестаю чувствовать вес цепи, значит, я на охоте; и тогда я бегу по следу, бегу до тех пор, пока не достигну своей цели.

— Так, нижний клык. Они нам звонили насчет вас. Не угодно ли вам пройти прямо сейчас? Вон туда, в левую дверь.

— Но ведь пока ты не охотишься, можно было бы пожить в доме и отдыхать на коврах.

«Дверь в склеп?» — чуть не переспросила она, а потом тихо открыла дверь и вошла. Внутри ее ждала другая медсестра, она с улыбкой повернулась и пошла, не сомневаясь, что за ней последуют без возражений.

— Тогда мои когти и лапы станут мягкими и слабыми. Охотничья собака всегда должна быть в форме, это я тебе точно говорю.

Был сделан еще один снимок, и сестра сказала своей коллеге «клык снизу», а та позвала «пойдемте этим путем, пожалуйста».

— Я все-таки предпочитаю быть домашним псом.

Были еще переходы и лабиринты, казалось, они ведут к сердцу этого учреждения, и, наконец, ее поместили в каморку за перегородкой, где стояли кушетка с подушкой, полоскательница и кресло.

— И ты предашь свою породу? Ведь твои предки были великими охотниками. С возрастом ты почувствуешь зов крови, но уже не сможешь ничего изменить из-за физической неподготовленности, и это доставит тебе много огорчений.

— Ждите здесь, — сказала сестра. — Если можете, расслабьтесь.

— Но пока я знаю только, что мне нравится, когда меня гладят. Никогда не променял бы свою жизнь на твою!

— Может быть, я посплю, — ответила она.

— Однажды ты переменишь свое мнение. И если тебе предложат жить за городом — соглашайся, даже если эта жизнь кажется тебе менее приятной. Твое тело окрепнет, ведь ты тоже из тех, кто должен жить на природе. А если ты об этом забудешь, то знай: ты в ответе перед своим потомством.

— Отлично. Вам не придется ждать долго.

Я больше ничего не хотел слышать, я был в тоске, я чувствовал себя несчастным. И зачем нужно было лезть в этот подвал? Я понимал, что он прав, но никак не хотел в это верить. Я сделал последнюю попытку:

Она ждала, вероятно, больше часа, почти в постоянном полусне, просыпаясь только, если кто-то проходил мимо двери. Один раз заглянула сестра, и с улыбкой повторила:

— Может, ты все-таки поедешь со мной в Париж? Мы бы иногда ездили за город, охотились бы там вместе?

— Уже недолго.

Потом она неожиданно вернулась, и, уже без улыбки, уже не как добрая хозяйка, но оперативно, со знанием дела, бросила:

— Нет. Очень мило с твоей стороны, что ты хочешь мне помочь, но я бы сильно скучал по дедушке и по охоте, которая из-за меня не состоится. Дедушка очень строгий, но если бы ты знал, как он добр. Я слышал, как он сегодня ругал вас и измерял следы, чтобы узнать, кто был в саду. Внуки смеются над ним, но втайне немного его побаиваются. Он прожил очень непростую жизнь. Когда ему было десять лет, на него с колокольни упал церковный колокол. Мальчик остался калекой. Страховку по болезни в то время не платили, и его матери, вдове, пришлось несладко. Он нашел в себе силы ни в чем не отставать от сверстников и, хотя из-за больного плеча больше года был прикован к постели, нагнал в учебе своих школьных товарищей. Он мог бы беззаботно жить и играть с другими мальчишками, но был беден. Мать умерла; у него не осталось никого, кроме старой тетки. И он пошел работать. Грустно, когда обстоятельства вынуждают умного и талантливого человека всю жизнь заниматься не тем, о чем мечтал. Но зато дедушка дал хорошее образование трем сыновьям, старший из которых — твой хозяин. А бабушка… Она нежна, добра и преданна, как и все бабушки. Меня она не очень-то жалует, причина этого скорее всего в излишней привязанности дедушки к его «грязным псам».

— Пойдемте, и целеустремленно направилась по коридору.

Потом, очень быстро, быстрее, чем она успела заметить, ее усадили в кресло, одно полотенце оказалось у нее на голове, а другое под подбородком, и сестра положила ей руку на плечо.

О ЗАГОРОДНОМ ДОМЕ В ТОРСЕЕ

— Будет больно?

Однажды ночью на даче я проснулся от необъяснимого приступа страха. Я вскочил и разбудил всех. Она выскочила из постели и прибежала на мой лай. Я пытался объяснить ей, что снаружи подстерегает опасность. Мы отважно направились к двери, ведущей в сад; Она открыла ее, и я с лаем бросился к сливовому дереву. Оно было сплошь покрыто какими-то белыми бумажками, которые колыхались на ветру и неприятно шелестели. Я немного полаял, чтобы заставить их замолчать, и с чувством исполненного долга вернулся в дом. Она закрыла дверь, но мне удалось протереться в их спальню и улечься возле кровати: честно говоря, этот непрерывный шелест раздражал и пугал меня. Я не люблю того, чего не понимаю.

— Нет, — ответила сестра, и улыбнулась. — Вы же знаете, что больно не будет, правда?

Мне нравится бывать на даче. Как только я вижу, что в машину заносят тюки, я сразу занимаю позицию возле двери: как бы меня не забыли дома. Один-то я туда не доберусь. Мы отправляемся в путь. Обычно меня сажают на заднее сиденье. Я уже достаточно подрос и дотягиваюсь до окна. Передо мной, как на экране, проплывают пейзажи, один лучше другого. Но есть на дороге одно место, которое мне совсем не нравится: это черный вонючий туннель. Ненавижу темноту. Я высовываю язык, я буквально лезу на стену, и в тот момент, когда я уже готов расстаться с жизнью, вдруг становится светло, окна открываются и жизнь возвращается ко мне.

— Да, — сказала она.

Вошел врач, и с улыбкой посмотрел на нее сверху вниз.

Приезд на дачу — невероятно радостное событие. Как только машина въезжает во двор, я нацеливаюсь на открытое окно и, прыгая по головам и плечам, кое-как добираюсь до земли, падаю на траву. Больше часа, забыв обо всем на свете, я принюхиваюсь к знакомым и любимым запахам травы, земли, деревьев. А люди в это время занимаются привычными житейскими делами. И это хорошо, потому что я сам не в состоянии себя прокормить. Иногда я мечтаю о свободной, независимой жизни. Брести по полям куда глаза глядят, ночевать в лесу под кустом — что может быть приятней? Но чем я буду питаться? Попить воды из родника — это еще куда ни шло, это я могу, — но ведь надо сначала отыскать родник, а меня этому никто не учил. Скорее всего, я бы подходил к жилищам людей в надежде, что меня покормят. Но вдруг чужие люди не отпустят меня? И потом, я нуждаюсь в ласке. Бродяжничество и безделье иногда приятны, но скольким опасностям придется подвергать себя! Я стал слишком цивилизованным. Меня никогда не учили жить самостоятельно, так зачем же менять привычный ход вещей? Мы, собаки, не выбираем — мы принимаем тот образ жизни, который навязывают нам люди.

— Будет больно? — спросила она.

— В наше время, — бодро ответил он, — мы бы сидели без работы, причиняя людям боль.

И вообще, мне нравится семейная жизнь. Но как быть, если кому-то из нас вдруг захочется обзавестись собственным семейным гнездом? Своего тепла нам бы не хватило — потребовалось бы отопление. Вести хозяйство тоже было бы нелегко. Я мечтаю о таком доме, который был бы мне по росту, и чтобы малыши приходили пожелать нам с женой доброго утра, и чтобы они во всем советовались со мной. По вечерам мы всей семьей собирались бы вокруг мисок, стоящих на кухонном полу. Можно было бы посадить фруктовые деревья, я бы ухаживал за ними, можно было бы… но все это только мечты, а я просто сошел с ума — не пора ли вернуться на землю и скромно признать, что мне совершенно не под силу организовать и содержать все это. Мы, собаки, должны жить с людьми и для людей. Они наши друзья, они нас любят и кормят, ухаживают за нами, когда мы больны. Любить их, охранять их, играть с ними — наша основная роль, мы созданы для того, чтобы всегда быть рядом. Что бы мы ни делали — охотились, охраняли дом или что-нибудь другое — мы с ними лишь для того, чтобы помогать им и радовать их.

Болтая без умолку, он тем временем занимался металлическими, судя по звукам под салфеткой, инструментами, а за ее спиной почти бесшумно выкатился какой-то большой механизм.

Одна местная пожилая дама зашла узнать, как нам удалось уничтожить ряску на нашем пруду. Действительно, зелень полностью скрывала воду, и поэтому пришлось дважды удалять ее граблями, но каждый раз она снова появлялась. А в один прекрасный день исчезла, словно ее и не бывало. Моя хозяйка так и сказала старушке, что мы ничего особенного не предпринимали и все дело в погоде или сильных ветрах. Соседка не отставала, подозревая, что от нее скрывают правду. Что она хотела услышать? Например: «Вы знаете, накануне дня святого Иоанна надо три раза обойти вокруг пруда, осеняя его крестным знамением и окуривая травами». Потом Она очень сожалела, что не дала этот рецепт настойчивой соседушке. В ночь на святого Иоанна она обязательно обошла бы пруд трижды и в любом случае была бы нам только благодарна.

— Мы бы совсем остались без работы, — повторил врач. — Вы не о том беспокоитесь, главное, не разболтать нам во сне ваши секреты. Поосторожнее с ними, знаете ли. Значит, нижний клык? — спросил он у сестры.

Надо сказать, что крестьяне очень суеверны. В местечке Берри крестьяне, например, уверяют ветеринара, что на дверях стойла больного животного таинственным образом появился крест. Врач совершенно в это не верит и продолжает лечить коров, но крест-то действительно там! И неизвестно, кто его нарисовал. Вообще, в провинции — невежественной и привлекательной — живет большое количество целителей.

— Нижний, доктор, — подтвердила она.

Обычно я не верю в то, чего не понимаю, но, согласитесь сами, таинственное так притягательно. Вот почему я порой мечтаю о том, чтобы лапа какого-нибудь народного собачьего целителя прикоснулась ко мне, излечивая от моего единственного недуга — клещей.