Мне назвали несколько имен, думаю, я была не в том состоянии, чтобы запомнить их с первого раза. На столе появилось пиво, а Джулиана высыпала на стол из пластикового пакета целую груду фисташек. Все тут же запустили в нее руки.

— Консумации не было. Это был политический союз, и Кольер знал, что я уеду. Однако он поклялся, что не отпустит меня, если я не выйду за него и не принесу все положенные клятвы. Но потом мы какое-то время провели вместе, получше узнали друг друга, и он… привязался ко мне. И я к нему тоже. Иногда мне даже казалось, что он не верит в легенду о…

— Я слышала, что ферма продается, — сказала я, чтобы прервать затянувшееся молчание, — но не знала, что ее купили вы.

— Да, но от того, что он не верит, мир не изменится, — заметила Сюзенна, сведя брови. — Разве мало людей оставляет аббатство потому, что не хочет верить в Исток, несмотря на все доказательства его существования?

— Купили? Это ты ей сказал, Берн? — спросил Данко.

— Ничего я ей не говорил.

— Что ж, нам жаль разочаровывать тебя, Тереза, но мы ее не покупали. Ни у кого из сидящих здесь не нашлось бы таких денег.

— У Коринны нашлось бы, — возразила Джулиана. — Достаточно было бы позвонить папе, верно?

— Доказательства… — покачала головой Майя. — Исток привел его сюда — это ли не доказательство?

Коринна показала ей средний палец.

— Значит, вы платите Чезаре аренду?

— Да, да! И это больше, чем простое совпадение.

Все дружно расхохотались. Кроме Томмазо.

— У тебя отсталые взгляды на частную собственность, Тереза, — сказал Данко.

— Что же мне делать? — вздохнула Майя, сплетая и расплетая пальцы. — Мне надо поговорить с ним, сказать ему все то, что я написала в письме. Но он так сердит на меня, Сюзенна. Я обидела его до глубины души.

Берн украдкой быстро взглянул на меня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы плаща.

— Да, я заметила, — согласилась Сюзенна. — Даже не зная, что вас соединяет, я уже чувствовала его ярость. Он обидел тебя там, в саду?

— Думаю, нас можно назвать сквоттерами, — сказал он наконец. — Вряд ли Чезаре в курсе, что мы тут живем, во всяком случае, мы с ним это не обсуждали. Ферма ему больше не нужна. Он теперь живет в Монополи.

— Мы сквоттеры, поэтому у нас тут нет электричества, — сказала Коринна. — Это огромная лажа.

Майя кивнула, не желая вслух повторять прозвучавшие обвинения.

— У нас есть генератор, — возразил Данко.

— Так мы его включаем только на час в день!

— Генри Дэвид Торо жил у озера, покрытого льдом, и у него вообще не было электричества, — продолжал Данко. — А здесь температура не опускается ниже десяти градусов.

Сюзенна зашагала туда-сюда, теребя пальцами нижнюю губу.

— Жаль, что у Торо не было косы до самой попы, как у вашей покорной слуги.

— Как ты думаешь, где он остановился? В «Пилигриме» вместе с Кэрью?

Коринна встала, чтобы подойти к Томмазо, а он отодвинулся на стуле назад, чтобы дать ей пройти.

— Да, но это в любом случае за пределами аббатства. Если я туда отправлюсь, меня тотчас же схватят.

— Я и сейчас мерзну. Разотри меня хорошенько, — сказала она, прижимаясь к нему. — Разотри, а не гладь, как кошку! Я сказала: хорошенько!

— Выход есть, — сказала Джулиана, соскабливая что-то со своего свитера. — Достать длинный кабель и подключиться к линии «Энел».

— Можно выйти потайными ходами под стеной, — предложила Сюзенна. — Есть один ход, который ведет прямо в таверну. Я точно знаю!

— Мы это уже обсуждали, даже голосовали по этому поводу, — сказал Данко. — Если мы будем воровать электричество, нас поймают и выселят отсюда. А поймают нас обязательно, потому что Коринне не терпится включить одновременно все свои фены.

Коринна холодно взглянула на него.

— Ты перестанешь бросать скорлупки на землю?

Майя широко раскрыла глаза.

— Они био-раз-ла-га-емые, — улыбаясь, парировал Данко и забросил себе за спину фисташковую скорлупку.

— Я об этом не подумала.

Я чувствовала на себе пристальный взгляд Джулианы, но не решалась повернуться в ее сторону. И медленно поднесла ко рту бутылку с пивом, стараясь не поддаваться смущению.

— А чем ты занимаешься в Турине, Тереза?

— Давай-ка я позову Оуэна, и пусть он приведет Джона Тейта. А Джон Тейт доставит твое письмо.

— Учусь. В университете.

— Что изучаешь?

Сердце у Майи забилось как барабан.

— Естественные науки. Хочу стать морским биологом.

— Кольер знаком с Джоном Тейтом.

Данко захихикал. Коринна стукнула его по груди рукой, прикрытой спущенным рукавом толстовки.

— Зову Оуэна.

— Тереза когда-то жила под водой, — вполголоса прокомментировал Томмазо.

* * *

— О нет! Хватит играть в эту вашу дурацкую игру с прошлыми жизнями! Я этого больше не вынесу! — закатила глаза Коринна.

Джон Тейт стоял, прислонившись к стене и запустив большие пальцы рук за широкий кожаный ремень. У его ног, мерно помахивая хвостом, сидел Аргус. Майя и Сюзенна не сводили глаз с охотника, дожидаясь его решения. На медных волосах Джона играли блики пламени, пылавшего перед яр-камнем.

— А лошади тебя интересуют? — спросил Данко, на сей раз совершенно серьезно.

— Меня интересуют все животные.

Охотник тяжело вздохнул.

Я заметила, что Данко и Джулиана переглянулись. Однако вслух они ничего не сказали.

— Ну, если надо, значит, надо. Только не понимаю я в сердечных делах, леди Майя, вот ей-же-ей, не понимаю.

— Очень хорошо, Тереза, — произнес затем Данко, словно я прошла какой-то тест.

Майя подавила улыбку.

Несколько минут мы молча пили пиво, Коринна щекотала Томмазо за ухом. Потом я спросила:

— Думаешь, мне не стоит ему писать?

— А Никола?

— И верно, незачем это.

Берн залпом допил бутылку и со стуком поставил ее на стол.

— И что бы ты посоветовал? — спросила Майя.

— Он ведет шикарную жизнь в Бари.

— Сожгите вы эту писульку. Вот прямо возьмите и сожгите. Потому как если вы ее выпустите из рук, дальше уже ничего не изменишь. Того и гляди, явятся эти, нессийцы, да и зарежут вас, что ту свинью. Кольер-то, конечно, поплачет, а толку с того? И пишете вы длинно. Он мужик. Мужику что важно? — пожрать, когда голоден, да подраться всласть, чтоб все знали, кто тут круче всех. А эти ваши сопли-слюни… оно ему надо? Он же не дурак!

Данко тоже глотнул из своей бутылки и звучно рыгнул. Джулиана хихикнула, Кориннна сказала «Фу!», но в итоге рассмеялась тоже.

Майя поникла.

— Наверно, он уже защитил диплом, — сказала я.

— Спасибо за совет, — поблагодарила Сюзенна и испытующе прищурилась. — А скажи-ка мне, Джон Тейт, сколько раз ты был женат или влюблен?

— Он бросил университет, — мрачно сказал Берн. — Предпочитает общество легавых. Видимо, это больше подходит к его типу личности.

— Ни единого разика, — гордо приосанился Джон.

— Легавых?

— Полицейских, — пояснила Джулиана. — А в Турине их по-другому называют?

— В этом случае нам придется прислушаться к противоположному мнению. Да, это был политический союз, который может быть расторгнут одним росчерком пера. И все же речь идет о браке, заключенном в присутствии свидетелей, и о клятвах, принесенных по обряду Дохту-Мондар. Эти клятвы имеют определенный вес. Майя была и остается королевой Дагомеи.

Томмазо сказал:

Джон Тейт помотал головой:

— С тех пор прошло уже два года.

— А вот и нет.

— Раз-два! Раз-два! — произнес Данко, размахивая руками. — Дубинки к бою! Бить нещадно!

Сюзенна непонимающе посмотрела на него.

— Не думаю, что полицейские маршируют, — заметила Коринна.

— Но дубинки у них точно есть.

— Ну что вы как маленькая? Чтоб из принца сделаться королем, нужно — что? Чтоб тебя короновали. И не кто-нибудь, а альдермастоны. Майя — его жена, только никакая она не королева, покуда ее не коронуют, чтоб все видели, и рыцари, и мастоны, и простой народ, — он поднял руки. — Да он может этот брак еще сто раз разорвать!

Джулиана закурила сигарету и бросила пачку на стол.

— Но Майя — дочь короля! Этот союз ему нужен! — вспыхнула Сюзенна.

— Опять? — спросил Данко, возмущенно глядя на нее.

— Нужен — не нужен, а только он уже на сторону глядит, — саркастически заметил Джон Тейт. — Ему деньги нужны. У леди Деорвин — и денежки, и дочка. А у нашей Майи только и есть что красивая мордашка да мозги. Ты только не обижайся, слышь, это ведь чистая правда. Да и в мастоны он не рвется, а тебе ж мастона подавай. Тебе бы сейчас посидеть тихо да посмотреть, что он станет делать. Из сада он, говоришь, сбежал — значит, под арест не хочет. Погоди до следующей встречи. Если он захочет с тобой поговорить, я, уж так и быть, не дам Аргусу его искусать. Хоть и хочется!

— Это всего вторая.

Сюзенна покачала головой.

— Отлично. Еще немножко мусора, который будет разлагаться всего-навсего двадцать лет, — не унимался Данко.

— Он все еще сердится на Майю. Но он не знает всей правды.

Джулиана глубоко затянулась, затем выдохнула густой дым прямо в лицо Данко, который стойко выдержал ее бесстрастный взгляд.

Джон Тейт пожал плечами.

— Ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы один окурок сигареты разложился в природной среде? — обратился он ко мне. — Около десяти лет. Все дело в фильтре, который сделан из специального материала, выдерживающего высокие температуры. И даже если его раскрошить, как делает Джулиана, это ничего не изменит.

— Дураков на свете что звезд на небе — всех и не сочтешь. Духов день уже не за горами. Что мы могли — мы сделали. Теперь бы только не сглупить и не напортачить.

Я попросила у нее разрешения взять сигарету.

Майя кивнула Джону Тейту и зашагала по комнате от стены к стене. Очистив свой разум, она воззвала к воле Истока. Остановившись у огня, она уставилась в пламя, в раскаленные докрасна глаза яр-камня. Дров в очаге не было. Пожирать огню было нечего. И все же он был настоящим огнем, как вода, которую изливали другие яр-камни, была настоящей водой. Вот оно, доказательство силы Истока, такое простое, но такое неоспоримое. Почему же Кольер его не видит?

— Первое правило фермы, — сказала она, пододвигая пачку в середину стола. — Здесь ты ни на что не должна спрашивать разрешения.

— И забудь свои предрассудки насчет частной собственности, — ввернул Данко.

— Если у тебя получится, — подхватила Джулиана.

Она закрыла глаза, погрузилась в себя и прислушалась, стараясь уловить шепот Истока.

Коринна сказала:

— Я есть хочу. И предупреждаю: я не намерена опять обедать фисташками. Сегодня твоя очередь, Данко, так что шевелись.

Исток молчал.

Они начали говорить между собой, словно меня там не было. Время было уже обеденное. Я наклонилась к уху Берна и спросила, не хочет ли он проводить меня домой. Он секунду помедлил, прежде чем согласиться. Остальные почти не обратили внимания на наш уход.

И вот мы снова проделываем путь, по которому ходили в детстве. Зимой природа вокруг выглядела уныло, это было непривычно для меня. Почва под ногами, красноватая и рыхлая в августе, сейчас была одета высокой блестящей травой. Не дождавшись, когда Берн скажет хоть слово, я произнесла:

Чувства захлестывали сознание, но Майя сделала вдох, другой и ощутила, как внутри начинает разливаться покой. Вспомнились слова альдермастона: чтобы услышать Исток, нужно расслабиться и ощутить, как мал ты в этом мире.

— Тебе идет одежда в этом стиле.

Но Исток молчал.

— Это вещи Данко. Но они мне великоваты. Видишь?

Она открыла глаза и вновь уставилась в огонь. Жар, идущий от языков пламени, лизал щеки, очаг пахнул пеплом и золой. Майя снова вызвала в памяти все услышанное. Джон Тейт прав. Если ее признание попадет в руки Кольеру, это будет равносильно самоубийству — политическому, а возможно, и самому настоящему. В этом письме нет ни просьб, ни уговоров. Она не предприняла ничего, чтобы успокоить Кольера или польстить его тщеславию. Она просто хотела сказать наконец все честно, не скрывая правды, даже если эта правда его ранит.

Берн отвернул рукав, и я увидела, что он был подогнут и заколот английской булавкой. Я улыбнулась.

— Почему ты не дождался меня после похорон?

Закрыв глаза, она прижалась лбом к каменной стене над очагом. От камня исходило тепло. Она столько раз предавала и обманывала Кольера — разве сможет он довериться ей теперь?

— Не хотел попадаться на глаза.

— Кому?

И тут ее глаза сами собой распахнулись.

Берн не ответил. Он упорно смотрел себе под ноги.

— Там было столько народу, — сказала я. — Никогда бы не подумала. Бабушка всегда жила одна.

Беззащитность — вот лучший способ завоевать его доверие. Пусть он получит оружие, которым сможет ее уязвить. Быть может, он им воспользуется — что ж, он уже не раз ранил ее словами там, в саду. Пусть слова эти были сказаны в гневе (в законном гневе, надо заметить), они все равно причиняли боль. Пусть он поймет, что, живя в Муирвуде, Майя сожалела о том, что сделала, и открыто написала об этом в письме. Пусть узнает ее такой, какая она есть, — ее, а не выдуманный им образ. Если же после этого он отвернется от нее, то, по крайней мере, он откажется от нее, а не от ее маски.

— Она была очень щедрая.

Ощущая растущую решимость, она отвернулась от очага. Языки пламени жарко плясали у нее в глазах.

— Откуда ты знаешь?

— Благодарю вас за ваши советы, — сказала она. Решение было принято. Она подождала, прислушиваясь — не возмутится ли Исток. Но он молчал, и единственным голосом, который она слышала, был голос ее решимости. — Отнеси мое письмо Кольеру, Джон Тейт. Сегодня же. Прямо сейчас.

Берн поднял воротник плаща, потом снова опустил. Казалось, ношение этого плаща отнимает у него массу энергии.

Охотник нахмурился.

— Она помогала мне готовиться к экзамену на аттестат зрелости.

— А если так: я подожду, покуда он это письмо прочитает, а потом возьму да и сожгу, чтоб все шито-крыто?

— Бабушка с тобой занималась?

Майя покачала головой.

Он кивнул, продолжая глядеть в землю.

— Нет. Пусть письмо останется у него. Я ведь пока что ему жена.

— Странно, — сказала я.

— Мы с ней прошли программу четвертого и пятого классов лицея, и я смог сдать экзамен экстерном. Это было три года назад. Но я не получил аттестат, когда нужно было это сделать.


Живший некогда альдермастон сказал слова, которые не раз помогали мне усмирить гнев, рождаемый обидой: если чужие поступки тебя обижают, оборотись на себя и сочти свои недостатки. И гнев пройдет.

Ричард Сейон, альдермастон аббатства Муирвуд


Он вздохнул и ускорил шаг.

— За эти уроки я помогал Козимо в поле.

— А где ты жил в то время?

— Здесь.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Здесь?

«Холък»

У меня закружилась голова, но Берн этого не заметил.

На кухне альдермастона царил хаос: готовились к Духову дню. Повсюду стояли подносы с печеньем и блюда, до краев наполненные сладкими угощениями. Перемазанные с ног до головы мукой кухонные девчонки валились с ног от усталости, что, впрочем, не мешало им наперебой болтать о грядущем празднестве. Каждый день приходили новые вести, приезжали фургоны с провизией, приходили люди, которым хотелось увидеть в Духов день самого короля. За стенами аббатства вырастали все новые шатры — это съезжались гости.

— Когда я узнал, что Чезаре и Флориана уехали, я решил вернуться сюда. До этого я жил возле Скало, в башне. Помнишь, я один раз приводил тебя туда?

— А майское дерево до сих пор не поставили, — сообщила Алойя, выскребая ложкой горшок изнутри. Подскочила Дави, шустро обмакнула палец в горшок и облизала.

Но у меня перед глазами все еще стояла картина: Берн на ферме. Именно там, где я его себе представляла всегда, все это время.

— Дави! — возмущенно вскричала Алойя.

— А я и не знала, — прошептала я. — Бабушка мне ничего не сказала.

— Рано еще для майского дерева, — как ни в чем не бывало заметила Дави. — Его ставят накануне праздника. Ах, вот бы нам уже было четырнадцать! А вы знаете майский танец? — спросила она у Майи.

Берн быстро глянул на меня:

— Правда?

— Знаю, — улыбнулась Майя, хотя сердце ее сжалось от боли. Вспомнилось четырнадцатилетие, вспомнился Духов день и леди Деорвин, которая позаботилась, чтобы Майю никто не пригласил. Нынешний праздник тоже пугал девушку, хоть и по другим причинам. Если до Духова дня альдермастон не объявит, что Майя готова стать мастоном, его преемник может и вовсе не допустить ее до испытаний.

Я кивнула. Я чувствовала слабость.

— А ты видела, что там? — трещала Алойя, прыгая вокруг Дави. — Будет рыцарский турнир! Поле специально огородили, и никому не разрешают ставить там шатры. Оуэн сказал, что капитан Кэрью сегодня там тренировался. Он сбил с коней трех рыцарей! А его никто не смог сбить!

— Странно. А меня она заверила, что сказала. Я подумал, тебе больше не интересно туда ходить.

После долгой паузы он добавил:

— Вы знаете капитана Кэрью? — спросила Дави у Майи.

— Может, это было к лучшему. Для тебя.

— Да, мы встречались когда-то, но это было несколько лет назад.

— Черт! Ну почему она мне не сказала? — крикнула я.

— Он красивый? Я спросила Оуэна, а Оуэн сказал, что не знает, — призналась Алойя.

— Успокойся, — произнес Берн.

Но успокоиться я не смогла, у меня началась истерика. Я без конца повторяла: почему, почему, почему? Берн взял меня за плечо:

— Ну еще бы, Оуэн ведь мальчишка. Что он в этом понимает!

— Успокойся, Тереза. Присядь на минутку.

Майя улыбнулась и быстро прикончила суп. Сюзенна и Додд сидели за столом напротив, голова к голове, и о чем-то тихо переговаривались.

Он помог мне прислониться к стене. Мне было трудно дышать. Берн стоял рядом и терпеливо ждал, когда приступ закончится. Затем он нагнулся, сорвал какой-то листок, размял его в пальцах и поднес к моему лицу:

— Он красивый, — сказала Майя. — Он говорит на трех языках и владеет луком не хуже, чем клинком.

— Понюхай.

— А Джон Тейт пойдет на состязания лучников! — сообщила Алойя, и глаза ее загорелись восторгом. — Он выиграет, выиграет?

Я сделала глубокий вдох, но ощутила не запах растения, а запах своей собственной кожи.

— Откуда же мне знать, — улыбнулась Майя и хотела было поставить миску на стол, но Дави выхватила посудину у нее из рук и утащила к мойке.

— Мальва, — произнес Берн, понюхав эту кашицу.

Солнце с каждым днем задерживалось на небосводе все дольше, однако близился вечер, и лучи его уже начали слабеть. Дверь кухни то и дело отворялась, пропуская очередного помощника с мешком зерна или иной провизией, и Майя всякий раз поднимала взгляд. Весь день она ждала ответа от Кольера. Накануне ночью Джон Тейт доставил письмо, но Кольер не стал читать его при охотнике и холодно велел Джону идти.

Сидя на краю невысокой каменной ограды, мы смотрели на зеленеющие, тихие поля. Я немного успокоилась, но причиной этому была беспредельная усталость, к которой примешивалось сожаление.

— Ежели б вы работали вполовину так много, как трещите, мы уже сто раз бы закончили, — сердито бросила Колетт. — Слыхали пословицу — умные говорят об идеях, средние — о событиях, дураки — о людях? А ну, за работу!

— Она и раньше ходила плавать? — спросила я.

Колетт поймала взгляд Майи, комически закатила глаза и вновь встала над кухонным столом. Волосы у нее были убраны в узел, не утративший опрятности, несмотря на весь многотрудный день. Колетт была женщина аккуратная и работящая и по части выносливости могла дать фору двум бычьим упряжкам.

Вздохнув, девочки вернулись к работе, оставив Майю наедине со своими мыслями. Скоро приедет отец. В воображении она уже слышала, как стучат копыта, позвякивают удила, хлопают на ветру знамена. Гостей приедет множество, и кухня перестанет быть для нее надежным убежищем. Майе вновь захотелось убежать в Сад королевы — вдруг там ее будет ждать Кольер, — но она уже успела побывать в саду и никого там не нашла. А вскоре сюда приедет королевский Двор, и уж тогда ей и вовсе негде будет укрыться, чтобы поразмыслить.

— Да, несколько раз я ходил с ней к морю. Садился на берег и смотрел. Она заплывала далеко, на спине, я видел только розовую точку — это была ее шапочка. Я ждал ее на берегу, держа наготове развернутое полотенце, а она говорила мне: ты понятия не имеешь, что ты теряешь. Она повторяла это каждый раз.

Будущее представлялось Майе туманным. Встреча с отцом — как это будет? Она мечтала просто поговорить с ним и одновременно боялась — боялась человека, в которого он превратился.

Меня вдруг охватило неистовое желание смотреть на него, прикасаться к нему, желание, от которого все переворачивалось внутри. Я пошатнулась и навалилась всей тяжестью на него.

Дверь кухни открылась снова, и Майя, подняв взгляд, увидела капитана Кэрью. Он был могуч как бык, с коротко подрезанными рыжеватыми волосами и носом выдающимся, но не уродливым. Сквозь загар проступала трогательная россыпь веснушек. Пожалуй, он был даже хорош собой, этот человек, которого слухи называли ближайшим собутыльником ее отца.

— Смотри не раздави мне плечо, — сказал он.

За Кэрью шел Кольер, а с ним еще трое, в том числе Джон Тейт. При виде незваных гостей Колетт нахмурилась.

— Прости.

— Тут вам не трапезная! Это кухня альдермастона, — предупредила она. — Ужин будет в свое время, так и знайте, — она грозно сложила руки на груди. — И не надейтесь, что я вас тут стану прикармливать, мне и без того голодных ртов хватает!

Я засунула пальцы в рукава пальто. По какому праву я так вцепилась в него?

Капитан Кэрью с улыбкой поклонился кухарке.

— Госпожа моя повелительница кухни, я лично переломаю пальцы любому, кто посмеет стащить у вас хотя бы крошку, не заплатив. Что до меня, то я искал леди Майю и вот наконец нашел.

— Я не просил, чтобы ты сменила позу. Просто не дави так сильно.

Сюзенна и Додд вскинули глаза. Додд вскочил с бочонка, стукнув плошкой о стол, и вопросительно уставился на Джона Тейта.

Он опять положил руки в карманы плаща. Я встала, и мы снова зашагали через поля, но быстрее, чем раньше, как будто спасались от приступа слабости. Пейзаж вдруг изменился. Впереди тянулись ряды деревьев пониже, чем оливы, на ветках которых еще не было листьев, но уже распустились белые цветы.

Майя встала и отряхнула юбки.

— Вот, — объявил Берн, как будто с самого начала собирался привести меня сюда.

— Здравствуйте, капитан.

— Что это за деревья?

Кэрью улыбнулся ей:

— Миндаль. Ты, наверное, никогда не видела, чтобы он цвел так рано.

— Путешествия сделали вас лишь прекраснее, Майя. Я рад вас видеть. Не согласитесь ли вы прогуляться со мной по Саду сидра?

В животе у нее что-то сжалось, но тут стоявший за плечом у капитана Джон Тейт прищурился и чуть заметно кивнул.

Мы вошли в сад, но ступали осторожно, словно боялись, что нежные цветы могут осыпаться от наших шагов. Каблуки увязали в мягких комьях земли.

— До темноты осталось немного, — на всякий случай заметила Майя.

— Хочешь, сорву тебе цветок? — предложил Берн.

— Разговор будет недолгим, — наклонил голову Кэрью. — Однако у нас может не случиться другой возможности поговорить до прибытия вашего отца.

— Не надо. Отсюда их видно лучше.

Значит, это что-то важное. Майя сжала кулаки, кивнула и вслед за мужчинами вышла из кухни. Налетел свежий ветерок. Она чувствовала пристальный взгляд Кольера, и под этим взглядом щеки у нее налились жаром. Подбежал Аргус — он прекрасно знал Колетт и потому на кухню даже носа не казал, — завилял хвостом, полез ластиться. Майя опустила руку и почесала его за ушами.

— Помнишь, как ты оставила мне плеер в кучке орехов? Когда я жил в башне и мне становилось одиноко, я включал его и слушал твою кассету. Всякий раз я прослушивал ее от начала и до конца, пока лента не истерлась и музыка не превратилась в шуршание. Но и тогда я продолжал ее слушать.

— А на меня эта зверюга рычит, — пожаловался Кэрью. — Я слыхал, он уделал сапоги Крабвелла? — рыцарь фыркнул от смеха. — Только пусть он пойдет с другой стороны, умоляю.

— Музыка была ужасная.

Майя молчала. Они пересекли луг и подошли к яблоневому саду. Тут и там под деревьями стояли небольшие лесенки, и работники торопливо снимали урожай с тяжело поникших ветвей.

Берн взглянул на меня с недоумением:

Достигнув края сада, Кэрью повернулся к сопровождающим — стражникам, которые шагали рядом с Тейтом и Кольером.

— Неправда. Это была чудесная музыка.

— Джепсон, встанешь там. Роуэн, твой пост здесь. Кольер и Тейт ждут нас тут.

Через несколько минут мы, к моему удивлению, оказались перед воротами бабушкиной виллы. Я не понимала, как мы там очутились; наверное, это было от противоречивых эмоций, нахлынувших на меня.

Майя заколебалась.

— Когда уезжаешь? — спросил Берн.

— Вы хотите поговорить наедине?

— Сегодня. Скоро.

— Да, но они все время будут нас видеть, — ответил Кэрью. — Моя задача — защищать вас, а не похищать. Да и гнев альдермастона мне ни к чему… если, конечно, альдермастон способен разгневаться, — усмехнулся он. — Простите, я иногда говорю лишнее. Это все из-за того, что я много общаюсь с вашим отцом. Мы ведь были друзьями. Всю жизнь дружили. Я был на его свадьбе с вашей матерью. Мы вместе прошли мастонские испытания.

Он кивнул. Я подумала, что дорога в тысячу километров притупит мою грусть. Все вернется на круги своя. Меньше чем через неделю возобновятся занятия в университете, потом будет сессия, а дальше — следующий семестр. В Турине меня ждало так много всего. Но тут Берн взглянул на меня, и его легкое косоглазие произвело на меня такое же магическое действие, как в детстве, когда нас разделял порог, и я впервые встретилась с ним взглядом. Можно загубить свою жизнь из-за дефекта зрения у другого человека, и в тот миг именно это со мной и случилось.

Он галантно предложил ей руку, и, опираясь на его локоть, Майя вошла под сень яблоневого сада. Оглянувшись, она увидела, что Кольер не сводит с нее глаз, однако выражение лица у него было крайне спокойное и сосредоточенное.

Кэрью похлопал ее по руке.

— Где ты пропадала? — спросила мама, когда я вошла в дом. — Папа хочет ехать прямо сейчас. Он, бедняжка, так и не смог поспать. Роза сделала нам сандвичи, перекусим в машине. Думаю, мне придется сесть за руль.

— Благодарю вас за этот разговор, — негромко произнес он. — Мои слова не предназначены для чужих ушей. Ваш отец знает, что вы здесь, Майя. Это он послал меня к вам. Ходят слухи, что к вам послан убийца. И что послала его леди Деорвин.

Из гостиной исчезли кое-какие вещи: фотографии в серебряных рамках, ваза, настольные часы с циферблатом, которые поддерживали хоботами два слона. Не было и кружевной салфетки, всегда лежавшей на круглом столике. В передней стояла раскрытая дорожная сумка: я заметила, как оттуда сверкнули бронзой часы. Мама перехватила мой взгляд.

Майя застыла на месте.

— Посмотри, не осталось ли тут других вещей, которые надо забрать. Только, пожалуйста, никакого тряпья, у нас его и так хватает.

— Не бойтесь, — сказал Кэрью. — Гостей приедет много, это верно, но мы с вас глаз не спустим.

Он повернулся к ней. Лицо его было серьезно.

Зайдя в мою комнату, я положила в сумку на колесах одежду, которую привезла с собой. В окно я увидела родителей, они разговаривали с Козимо и Розой возле машины: ее двери уже были открыты. Отец поднял глаза, он смотрел в мою сторону, но, похоже, не видел меня. А в мои глаза словно был впечатан взгляд Берна. Я села на кровать, рядом с уже закрытой сумкой, и просидела так несколько минут. Я не принимала решение, оно пришло само в эти краткие минуты. Когда я спускалась по лестнице, то казалась себе невесомой, мои ноги точно плыли над ступеньками. И вот я стояла перед моими родителями.

— Вам не причинят вреда, леди Майя.

— Где твои вещи? — спросила мама.

— Если будет на то воля Истока, — ответила Майя. — Я не боюсь смерти, капитан. Я была в землях, где она родилась.

— Наверху.

Он фыркнул и нахмурился:

— Так иди за ними! Проснись, Тереза!

— Ах да. Вы имеете в виду проклятые берега?

— Я остаюсь.

Она кивнула и остановилась.

Отец резко обернулся, но заговорила опять она:

— Кажется, мы отошли уже достаточно далеко. Что вы хотели мне сказать?

Он выпустил ее руку и повернулся к ней.

— Что это ты такое говоришь? Шевелись давай!

— Крабвелл не сумел уговорить вас. Я решил, что попробую сам.

— Вы? — удивилась Майя.

— А что вы смеетесь?

— Я остаюсь. Может, всего на пару ночей. Роза и Козимо смогут приютить меня, правда же?

— Вы давний друг моего отца. Вы принадлежите к числу его фаворитов. В прошлую нашу встречу вы пытались убедить меня отказаться от права на наследование.

Он поднял палец.

Сторож и его жена одновременно кивнули.

— А можно узнать, что ты тут собираешься делать? — наседала на меня мама. — Козимо уже отключил отопление.

— А вот и нет. Говорил с вами Крабвелл, и я видел, как вы держались. Вас ему не согнуть. Я придворный, Майя. Я не питаю никаких иллюзий относительно моего положения. Я был рядом, когда вы говорили с Крабвеллом. И все правильно ему сказали. Я был горд вами. Вы не отказались от своих прав и привилегий. Да и как от них откажешься? Это ведь невозможно.

— Ты виделась с ним, — произнес папа.

Он сделал шаг к ней, и голос его стал тише.

В его голосе не было раздражения, только безмерная усталость. Бабушка умерла, и он много часов провел без сна.

— Он? О ком вы говорите? — не унималась мама. — Не зли меня, Тереза. По-хорошему предупреждаю.

— Вы единственная не покорились королю и остались в живых. Томас Мортон казнен. Форши мертвы. Сотни людей кончили жизнь на плахе. А почему? Потому что леди Деорвин никого не прощает. Она отравляет разум короля. Мы думали, — поколебавшись, добавил он, — думали, что она… заключила союз с Бесчисленными. Что она носит кистрель. Но у Крабвелла есть свой человек при дворе леди Деорвин, фрейлина. Она мастон, и она рассказала, что недавно присутствовала при купании леди Деорвин. Черных отметин у леди нет. Правда, некогда в Дагомее бывали девицы, над которыми кистрель не имел силы, однако едва ли леди Деорвин принадлежит к их числу. Магия всегда оставляет на человеке знак. Леди Деорвин хитра и вероломна, но она не хэ… она не посланница сил зла.

Но я ее уже не слушала. Она ничего не знала об этом месте, ничего не понимала и никогда не смогла бы понять. А вот отец понимал. Потому что мы оба были больны Специале и эта болезнь проявлялась у нас одинаково.

Сердце гулко стучало в груди у Майи. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не схватиться за ворот сорочки и не затянуть его еще туже. Неужели Кэрью заподозрил ее?

— Ты видела его?

Его голос был ровен и рассудителен.

Не глядя на папу, я кивнула.

— Тереза, садись в машину.

— Да, вы единственная пошли против короля и остались жить. Ваш отец по-прежнему любит вас, Майя, — Кэрью впился в нее взглядом. — Он может гневаться и угрожать, но вас он не тронет, поверьте. У вас есть власть над ним. Только у вас. Выслушайте меня! Крабвелл стремится свергнуть Деорвин и ее отпрысков. Кому тогда наследовать трон, как не вам?