К этому наряду она надела пару слегка потрепанных белых тапочек, вроде тех, которые можно приобрести в ближайшей аптеке, те самые, которые она, безусловно, износила здесь, и когда она расправила по спине волосы, она была почти готова.

Теперь у нее были волосы вампира, а они не нуждаются в расческе, ни один волосок не соприкасается с соседним, таким же объемным и сияющим, ее открытый лоб восхищал идеальными пропорциями, брови изгибались чудесными дугами, и вот она закрасовалась передо мной.

— Хитро, — сказала она нежно, как будто не хотела быть грубой. — Он знает, что у тебя в кармане камея, и я знаю, потому что читаю его мысли.

— Ах вот, зачем я здесь, оказывается, — произнес я, сдерживая смех. — Я забыл о камее.

Я отдал Камею Квинну, предвидя, что наша тройная телепатия обернется кошмаром.

Да, я хотел, чтобы они могли читать мысли друг друга, так какого дьявола я ревную?

Склонившись над ней, он осторожно прикрепил камею к кружевному воротнику, расположив ее по центру. Выглядело мило, по-старинному.

Потом обеспокоенным шепотом спросил:

— Ты же не сможешь носить туфли тетушки Куин на высоком каблуке? Да?

Она разразилась буйным хохотом. Я присоединился к ней.

До своего последнего дня тетушка Куин ходила в туфлях на высоченных каблуках, с застежками на лодыжках, с открытым верхом, украшенным горным хрусталем и даже, насколько я знаю, настоящими бриллиантами. Именно такие дивные туфли были на ней, когда мы познакомились.

Невыносимая ирония ее смерти состояла в том, что она была в чулках, когда упала с лестницы. Но это было злой проделкой Гоблина, который умышленно испугал ее и даже толкнул.

Таким образом, туфли остались невиновны и в огромных количествах грудились в ее гардеробной, внизу. Но если соотнести образ Моны — ребенка слонявшегося в удобных оксфордах по городу — с каблуками тетушки Куин, то все это действительно было необычайно забавно. Зачем бы Моне ввязываться в это дело? Особенно, если знать, как впечатляют Квинна высокие каблучки, будь они каблучками тетушки Куин или Жасмин…

Мона застряла где-то между вампирским экстазом и чистой любовью, поэтому не сводила взгляда с честного лица Квинна, пытаясь определиться.

— Хорошо, Квинн, я попробую надеть ее туфли, — сказала она. — Если ты хочешь.

Теперь в ней говорила настоящая женщина.

Секунду спустя он уже звонил Жасмин, давая указания: принести наверх красивую сатиновую коробку тетушки Куин, ту самую, большую, белую с надписями и отделкой из страусиновых перьев и пару ее новых туфель с каблуками, да, очень блестящих, и побыстрее.

Для слуха вампира не составило труда услышать ответ:

— О Боже! Вы хотите заставить больную девочку надеть эти вещи? Вы сошли с ума, мой юный господин? Я поднимаюсь наверх! И Сынди, медсестра со мной, она тоже в шоке, как и я! О Боже! Боже мой! Вы не можете продолжать раздевать ее как куклу, Тарквин Блэквуд, вы, спятили! Этот ребенок уже мертв? Вот, что вы пытаетесь сказать мне? Отвечайте же, Таквин Блэквуд, это Жасмин говорит с вами! Вы хотя бы в курсе, что убежала Патси, оставив все лекарства? Нет, я не корю вас, что вам нет дела до Патси, но тут есть люди, кто беспокоится о ней, и Сынди выплакала глаза, переживая за Патси…

— Жасмин, успокойся, — он перешел на самый спокойный и любезный тон. — Патси мертва. Я убил ее позапрошлой ночью. Я свернул ей шею, утопил в болоте и ее съели аллигаторы. Тебе больше не надо беспокоится за Патси. Выброси ее лекарства в мусорный ящик, скажи Сынди, чтобы она отправлялась ужинать. Я сам спущусь за неглиже и туфлями тетушки Куин. Моне намного лучше.

Он опустил трубку и направился к двери.

— Закройте за мной.

Я повиновался.

Мона изучающе уставилась на меня.

— Он говорил правду насчет Патси? Да? — спросила она. — И… Патси же его мама???

Я кивнул, пожал плечами.

— Они ему не поверят, — сказал я. — Довольно остроумная выходка для него. Но он может твердить это до судного дня. Когда ты узнаешь о Патси побольше, ты поймешь.

Она выглядела шокированной, и Кровь это усугубляла.

— Что именно остроумно: то, что он убил Патси, или то, что сказал им об этом?

— Сказать им, я имел в виду, — настоял я. — Почему он ее убил, только Квинн сможет объяснить. Патси ненавидела Квинна, могу подтвердить. И еще она была очень жестокой женщиной. Она умирала от СПИДа. Ей не много оставалось по смертным меркам. Остальное объяснит он сам.

Но Мона была в ужасе. Девственный вампир, готовый лишиться чувств от морального шока.

— За все годы нашего знакомства, он ни разу не упоминал Патси и даже не ответил по е-мэйл на единственный вопрос о своей матери.

Я снова пожал плечами.

— У него есть секреты, как и у тебя. Я знаю имя твоего ребенка. Морриган. А он не знает.

Ее передернуло.

Этажом ниже голоса спорящих становились все громче. Даже Нэш и Томми, набравшиеся после ужина сил, приняли сторону Жасмин, а Большая Рамона провозгласила Квинна некромантом. Сынди, медсестра, всхлипывала.

— И все же, — сказала Мона. — Убить собственную мать…

В один яркий, как кинопленка момент, я подумал о собственной матери, Габриэль, которую я повел по пути Крови. Где она бродит сейчас среди дикой природы, это неторопливое холодное и молчаливое создание, чье уединение для меня непостижимо?

Не так и давно я видел ее. А потом видел снова, и еще несколько раз. Нашу встречу не скрасила ни теплота, ни успокоение, ни понимание. Но значит ли это хоть что-нибудь?

Квинн постучал в дверь. Я впустил его. Я мог слышать, как заурчал мотор лимузина. Клем все для нас подготовил. Ночь была теплой, поэтому он включил охлаждение. Будет так приятно проехаться в Новый Орлеан…

Квинн захлопнул дверь, запер ее на засов и, прислонившись к ней, сделал глубокий вздох.

— Легче было бы, — сказал он, — ограбить Английский банк.

Он бросил блестящие, на высоких каблуках туфли в руки Моны, с готовностью их поймавшей. Она оглядела их. Потом надела на ноги, прибавив в росте дюйма четыре, а ее икры пружинисто напряглись, что было заметно даже через ткань платья и оказалось дьявольски соблазнительным.

Туфли были чуть-чуть маловаты, но вряд ли очень заметно. Ее ступни, обернутые в украшенный горным хрусталем верх с сеточкой пряжек, смотрелись изумительно.

Вот она затянула вторую застежку так же, как и первую.

Затем она взяла из рук Квинна белое длинное неглиже, закуталась в него и рассмеялась, потому что ее защекотали заколыхавшиеся перья. Это было так раскрепощено, восхитительно, празднично. Она бегала по комнате большими и маленькими кругами. То есть вытворяла то, что недоступно парням???

Она прекрасно держала равновесие. Пробуждалась ее сила, а легкомысленное начало, затаившееся где-то в глубине ее души, ликовало, заполучив парочку немыслимых пыточных штуковин. Несколько кругов в одну сторону, несколько кругов в обратную, и вот она застыла у дальнего окна.

— Какого черта ты убил свою мать? — спросила она.

Квинн уставился на нее. Он выглядел совершенно потерянным. Подошел к ней шатающейся походкой, обнял, прижал к себе, как делал раньше, но не сказал ни слова. Его сковал ужас. Упоминание о Патси погрузило его в тишину. Или причиной был пышный наряд тетушки Куин?

В дверь громко застучали. Послышался голос Жасмин:

— Вы откроете дверь, молодой господин! И покажете мне этого ребенка. Или, клянусь Богом, я позову шерифа.

Потом донесся голос Сынди, такой рациональный и добрый:

— Квинн? Квинн, пожалуйста, дайте мне взглянуть на Мону.

— Возьми ее на руки, — сказал я Квинну. — Пронеси через них, мимо них, вниз по лестнице, через парадный выход и в машину. Я следую сразу за вами.

Глава 6

Минуты три спустя или меньше, ориентируясь по смертному времени, мы были вне дома и мчались по дороге, чтобы не будоражить больше тех, кто кричал нам вслед возмущенным хором.

Моне хватило здравого смысла закрыть лицо украшенным перьями краем халата, так, чтобы ничего не было видно, кроме ее густых рыжих локонов и расслабленно болтающихся ног. Мы прорывались вперед, с вежливым хладнокровием игнорируя крики толпившихся на лестнице людей, и обратились на финише только к абсолютно невозмутимому Клему с коротким указанием отправляться в Новый Орлеан \"немедленно\".

Команду отдавал я и не удержался от быстрой улыбки, в ответ на что водитель саркастически усмехнулся и пожал плечами. Однако гигантский лимузин тут же зашуршал по гравийной аллее, а Мона оказалась между мной и Квинном на заднем сидении, и тогда, только тогда я начал осматривать город в поиске жертв.

— Я могу слышать голоса, похожие на назойливый рокот ада, — сказал я. — Становитесь жестокими, детки. Я ищу законченных подонков. Их можно называть безжалостными бездушными смертными, процветающими на пороке, или самим пороком, произрастающим из себя. Я все ищу, но не могу найти ответа: перестают ли истинные головорезы любоваться синевой вечернего неба или смотреть, как качаются на ветру тяжелые ветви дуба? Наркоторговцы, детоубийцы, малолетки, ставшие гангстерами за каких-нибудь пятнадцать роковых минут. Морг в нашем городе не бывает пуст. Сам же город — котел, бурлящий хорошо отмеренной порцией жестокости, приправленной моральным невежеством.

Мона мечтательно смотрела в окна, следя глазами за малейшими изменениями пейзажа.

Квинн мог слышать отдаленные голоса, настраивать их для себя. Он был взволнован, переполнен любовью к ней, но далеко не счастлив.

Машина прибавила скорости, выныривая на хайвэй.

Мона ахнула. Она сжала пальцы на моей левой руке. Никогда невозможно предугадать, что выкинет птенец. Это так возбуждающе.

— Слушаем, — сказал я. — Квинн и я слушаем.

— Я слышу их, — сказала она. — Не могу отличить один голос от другого… не могу. Но посмотрите на эти деревья. А стекла… Они не затонированы. Мэйфейры всегда тонируют свои лимузины.

— Кроме тетушки Куин, — Сказал Квинн, глядя вперед и прислушиваясь. — Ей нравилось, когда стекла прозрачные, так чтобы можно было наблюдать, что происходит снаружи. Ей было все равно видно ли ее саму.

— Мне нужно время, чтобы все это улеглось в голове, — прошептала Мона.

— Этого никогда не будет, — сказал Квинн. — Просто станет легче и легче.

— Тогда верьте в меня, — сказала она ему, ее пальцы сильнее сжали мне руку. — Не бойтесь за меня. У меня есть идеи.

— Тогда поделись ими со мной. Итак? — сказал я.

— Я хочу проехать мимо своего дома, я имею в виду дом Майфэйров, первый по Честнат. Я была в госпитале два года. Я не могла его видеть.

— Нет, — сказал я. — Ровен почувствует тебя. О том, что ты теперь собой представляешь, она знает не больше, чем когда была на ферме Блэквуд. Но она догадается, что ты рядом. Мы не поедим туда. Для этого еще придет время, но не сейчас. Давай вернемся к жажде.

Она кивнула. Она не спорила со мной. Я понял, что она и не пыталась противостоять мне. Но ее мучили тяжелые раздумья. Слишком много, больше, чем обычно цепей связывало ее со смертным прошлым. Нечто крепко держало ее, нечто, что она показала мне в обрывочных воспоминаниях, когда я совершал над ней Обряд — чудовищные роды, женщину-дитя. Кто было это существо?

Я не позволял Квинну выуживать это из моего сознания. Слишком рано для подобных откровений. Но он мог увидеть лишние картинки, когда я совершал Обряд. В те моменты я всецело, опасно принадлежал ей. Он мог знать, что мне открылось. И он мог читать ее мысли сейчас, так как она еще не была готова их скрывать.

Машина набирала скорость, пересекая озеро. Оно больше напоминало огромную мертвую субстанцию, чем резервуар с настоящей водой. Но облака гордо вздымались к взошедшей луне. Вампиры видят облака иначе. Также можно видеть, когда вершится судьба: тонкие двигающиеся тени скользят перед ликом луны, отчего кажется, что она живая.

— Нет, я должна пойти туда, — вдруг сказала она. — Я должна увидеть дом. Должна.

— Ну и что это, проклятая бунтовщица? — спросил я. — Я как раз мысленно хвалил тебя, за то, что ты со мной не споришь.

— Что? У меня это на лбу написано? — возмутилась она. — Нам не обязательно приближаться к дому, — продолжала Мона, сдерживая всхлип. — Мне просто необходимо увидеть свой Зеленый район.

— Ну хорошо, — сказал я вполголоса. — Тебя не беспокоит, что ты заставишь их выскочить из дома, паниковать? Ты готова к последствиям этого шага? Конечно же, я не говорю тебе, что следует подготовиться. Видишь ли, я лишь пытаюсь обращаться к тебе и мистеру Квинну Блэквуду как к примерным и порядочным молодым людям. Что? Ах я сам? Я негодяй.

— Возлюбленный босс, — произнесла она с вымученным выражением лица. — Позволь мне только подойти так близко, как только можно, так как ты сочтешь приемлемым. Нет, я не хочу заставлять их тревожиться. Мне отвратительна сама мысль. Но я два года жила, как в одиночной камере.

— Куда мы направляемся, Лестат? — спросил Квинн. — Мы будем охотиться в деловой части города?

— Мне больше нравится \"оборотная часть\" города, — сказал я. — Креол, вроде меня, никогда не скажет \"деловая часть\". Вы знаете, где может обитать всякий сброд. Слушай город, Мона.

— Я слышу, — ответила она. — Похоже на то, как если бы я перешла через некую черту. А потом разрозненные голоса. Море разных голосов. Ругань, угрозы, даже приглушенные щелчки ружей…

— Этой ночью в городе кипит жизнь, и жара ей не помеха, — сказал я. — Люди заполонили улицы, их мысли захлестывают меня тошнотворным потоком. Если бы я был святым, мне бы пришлось слушать все это без передышки.

— Точно, как молящиеся — сказала Мона. — Одна мольба следует за другой.

— Святых ждет работа, — заметил я, будто и вправду так считал.

Но тут в один восхитительный миг меня осенило. Они рядом.

Одновременно со мной это понял и Квинн, и с придыханием произнес: \"О Боже\". Он был потрясен.

— Подойдем ближе, — сказал я.

— Что происходит? — спросила Мона. — Я ничего не слышу.

Она уставилась на Квинна.

О, это было полной неожиданностью. Меня охватили восторг и гнев одновременно! Я сфокусировал внимание.

Да, так и есть. Бесконтрольные убийства, только чтобы напиться крови. Парочка вампиров мужского и женского пола, жестокие в соответствии с их природой, претенциозные, безвкусные, увешанные золотом и упакованные в фирменную кожу, опьяненные силой, проникшие в Новый Орлеан, будто он был неким мифическим местом, в поисках \"Великого Вампира Лестата\", в которого они на самом деле не верили. (А кто верит?) Они слонялись по моему Французскому кварталу, пока не нашли свободные апартаменты в дорогом отеле, вставили в замок ключ, и вот тут море крови, звенит их смех, орет телевизор. Невинных жертв они вышвырнули в глухой переулок, но не всех. Готовые наслаждаться музыкой или яркими картинками смертной жизни, чувствуя себя в полнейшей безопасности, они планировали отоспаться днем под старыми грязными белыми плитами на Первом кладбище Сент-Луиса. Какая наглость! Надо же так стремиться погибнуть! Я с трудом подавил смех.

— Это великолепно! Восхитительно безнравственно! Как раз для нее! И не стоит терять время. Кровь врага — прекрасный наркотик. То, что нужно. И тем быстрее она сможет побороть в себе жалость. Для тебя это тоже хорошо, Квинн. Тебе еще не приходилось истреблять последних подонков.

— Но это, скорее, больше подходит ей, Лестат, — сказал Квинн. — Ты знаешь, что случилось в мою первую ночь. Я совершил чудовищную ошибку. Я не хочу, чтобы что-нибудь мерзкое, плохое произошло с ней…

— Ты разрываешь мне мое маленькой нежное сердце, — сказал я. — Разве вам придется действовать в одиночку? Я иду с вами. Ты серьезно считаешь, что я не смогу справиться с парочкой бродяг? Достаточно ли ты хорошо меня знаешь, Квинн? Ты забыл кто я и, возможно, я забыл тоже.

— Но чем все это закончится? — наставал он.

— Твоя невинность так неподдельна, — заметил я.

— Ты уже должен был это заметить, — сказал он. И тут же: — Извини. Прости меня, я только…

— Слушайте меня, вы, оба, — сказал я. — Сейчас мы говорим о незаконнорожденных отпрысках ада. Они щеголяли по вечности не больше декады. Достаточно, чтобы набраться нахальства. Естественно, я загляну в их души, перед тем, как уничтожу. Однако на данный момент я знаю, что они вне закона. И они мне не нравятся. И кровь вампира всегда горячая. И схватка будет приятной. И они законченное отребье. Они нарушили мир на моих улицах. Это уже смертный приговор, когда у меня есть для него время. А сейчас у меня есть время, а у вас — жажда. Только это меня волнует. И больше никаких вопросов.

Мона тихонько рассмеялась.

— Интересно, какова их кровь на вкус? — сказала она. — Но я не смею тебя спрашивать. Подожду, когда ты скажешь, что она мне подходит.

— Ты маленькая насмешница, — сказал я. — Любишь бороться? Бороться со смертными неинтересно, потому что нет страха. Ни один героический смертный не сможет тебе противостоять. Но схватка с этими милыми созданиями может оказаться очень достойной. И никогда нельзя предугадать, насколько они на самом деле сильны, никогда.

Кроме того, те образы, которые ты впитываешь с их обжигающей кровью, более интенсивные, чем у человеческой жертвы.

Она сжала мне руку.

Квинн был расстроен. Он вспоминал о своей первой ночи охоты: свадьба в Неаполе, невеста, затащенная им в спальню, вжатая в ковер, чтобы закрыть ее от супруга, и он высосал ее досуха, разбрызгав первый глоток по всему ее платью. Снова и снова он прокручивал в памяти этот отталкивающий момент, ужасные секунды морального падения.

— Братишка, — сказал я, — то были человеческие создания. Посмотри на меня.

Он развернулся ко мне, и сквозь сияющие огни автострады я вгляделся в его глаза.

— Я знаю, что до этого момента играл с тобой роль этакого утонченного сдержанного европейца, — сказал я. — А сейчас ты видишь жестокую часть меня. И я должен напомнить тебе, что ты прошел через ад, только, чтобы поведать мне свою историю. Что же касается смерти тетушки Куин, то это было истиной пыткой для тебя, и ты более чем заслужил с моей стороны самое хорошее, что я бы мог тебе дать или для тебя сделать. Но теперь я обязан разобраться с этими двумя охотниками за Кровью. И ни ты, ни Мона не должны упускать свой шанс.

— А что если они сильные? А что если их сделал кто-то, как и меня, очень древний? — спросил он.

Я вздохнул.

— Я дал тебе свою кровь, Квинн. И Мона создана с ее же помощью. Вас нельзя даже сравнивать с ними, поверь мне.

— Я хочу это сделать, — тут же вмешалась Мона. — Если ты утверждаешь, что они — лишь развлечение, значит так и есть. И значит мне это подходит, возлюбленный босс. Ни мое сердце, ни душа больше не помогают мне определить, что я на самом деле сейчас чувствую, как я на самом хочу эту маленькую битву. Мне не найти слов, все так неопределенно и будто засело внутри меня. Это та часть смертной меня, которая не пожелала умереть? Так?

— Да, — сказал я. — Именно.

— Браво, — сказала она. — Тогда я возьму их. Но кое-что меня смущает…

— Оставь это при себе, — сказал я. — Мы почти пришли.

Я заметил подавленное выражение на лице Квинна, ясно заметное в свете проезжавших машин.

— Что, если они попросят пощады? — спросил он.

— Ты уверен, что это случится? — ответил я, слегка пожимая плечами.

— Что, если они разбираются в поэзии? — спросил он.

— Это будет очень забавно, — сказал я. — Как ты думаешь? Расплатиться за невинных жертв.

Но он не сдавался. Не мог сдаться.

— Что, если они любят тебя?

Глава 7

Сделаем быстрый перерыв во славу святых, одним из которых я хотел бы стать, но не могу.

После того, как мы покинули папу, он остался в полной безопасности в своих покоях, но за время, которое мне потребовалось, чтобы благополучно записать произошедшие события — не волнуйтесь, мы вернемся меньше, чем через пять минут — папа успел посетить Торонто, Гватемалу и Мексику, и в Мексике канонизировал святого.

Почему я упоминаю об этом, в то время как папа Иоанн Павел II свершил много других дел за свою маленькую поездку? Включая награждение парочки парней и канонизацию еще одного святого, но только в Гватемале?

Просто, когда говорят о святом из Мексики, я на самом деле чувствую себя задетым, потому как речь идет о том самом Хуане Диего, простом индейце (\"истинном аборигене\", как утверждают некоторые газетные заголовки), которому в 1531 году явилась Богородица Гуаделупская. Когда этот простой индеец поведал местному испанскому епископу о явлении Пресвятой девы, то был абсолютно проигнорирован. И тогда наша Богородица сотворила повторное чудо.

Она взрастила для Хуана Диего великолепные красные розы, чтобы он собрал их и отнес епископу. Те розы чудесным образом выросли в снегу на вершине родного холма Хуана Диего, и когда славный малый радостно распахнул свою накидку (пончо) перед епископом, чтобы продемонстрировать прекрасные цветы, обнаружилось, что на накидке во всей красе запечатлелся лик Богородицы, так как и принято изображать Пресвятую деву, только кожа ее была индейской.

Эта накидка, сделанная из кактусового волокна, со знаменитым изображением Пресвятой девы Марии, по-прежнему невредима и вывешена на всеобщее обозрение в Кафедральном соборе города Мехико, и тысячи ежедневно приходят посмотреть на нее.

Ей дали имя Богородицы Гуаделупской, и нет человека в христианском мире, который бы не видел это изображение матери Христа хотя бы раз в его или ее жизни.

Ну хорошо. Теперь… Я люблю эту историю. Всегда любил. Мне представляется очень возвышенным то, что произошло с Хуаном Диего. Когда он впервые вскарабкался на холм, Святая Матерь обратилась к нему: \"Хуанито!\" Разве это не трогательно? И трогательно, что тысячи индейцев приняли христианскую веру после явленных чудес. И, безусловно, чудесно, что папа Иоанн Павел II, больной, восьмидесятидвухлетний, сделал этот жест для Мексики и канонизировал Хуана Диего.

Но критики папы вовсе не так довольны. Ходят всякие слухи, утверждает пресса. Недовольные настаивают, что нет доказательств, что Хуан Диего существовал на самом деле.

Я считаю это возмутительно грубым!

Это говорит о серьезном непонимании великой духовной мощи Римско-католической церкви.

Да, никто не может доказать, что Хуан Диего действительно существовал, но нельзя доказать и обратное.

Но давайте представим на минуту, что Хуан Диего не существует, и никогда не существовал.

Но папа по-прежнему непогрешим, верно?

\"И что свяжешь на земле, то будет связано на небесах\", — сказал Христос Петру. Так?

Даже самые непримиримые критики папства признают, что это некий современный феномен, разве нет?

Следовательно, без всякого шума и сомнений, в тот же миг, как Иоанн Павел провозгласил Хуана Диего святым, славный малый поселился в раю, чтобы существовать там Вечность.

Подумайте только, что творилось у Хуана Диего в голове! И не забудьте, что речь идет об \"истинном аборигене\", не меньше. И вот он обнаруживает себя в раю, который, если верить чьим-либо описаниям, превосходит всяческие описания.

По сути, если новые последователи мистицизма правы, и рай, в который мы отправляемся, когда пройдем Свет, представляет собой то, что мы сами в состоянии вообразить, то Хуану Диего после споров и дискуссий, папской курией была определена награда: бродить повсюду в накидке из кактусового волокна и срывать розы. Я думаю, есть ли у него ботинки? Останется ли он в одиночестве? Нет, конечно же. Только атеисту придет в голову такая идея. Если спросить меня, то неподдающийся описанию рай — не менее чем ураганный вихрь великолепия.

Но давайте поместим его ниже, во имя Синая. Окруженный своим вечно цветущим садом, Хуан Диего может, если пожелает, общаться с другими святыми, давно покинувшими землю, включая знаменитых благословенных родителей Пресвятой девы, Иоакима и Анну, а также святую Веронику, с которой я лично встречался.

Но скорее всего, Хуан Диего обнаружит себя осаждаемым моленными воззваниями. Голосами \"истинных аборигенов\", доносящихся со всех уголков планеты, так как отпрыски колонистов наверняка помогут ему увидеть несчастья и страдания планеты, которую он покинул.

Зачем я говорю все это?

Очень просто. Существовал ли Хуан Диего на самом деле или нет, у него сейчас много работы: прорываться через астральные слои, душой, принявшей человеческий образ, чтобы честно выслушивать исполненные надежд мольбы и передавать их Всевидящему.

Он должен быть. Он святой беспредельной важности. И, несомненно, Богородица Гуаделупская благосклонно взирает на стекающиеся в город Мехико новые потоки туристов и почитателей.

А папа вернулся в Ватикан, успев за свою жизнь канонизировать 463 святых.

Я бы хотел быть одним из них. Может быть, поэтому я написал эту главу. Я завидую Хуану Диего.

Хммм… Но я не святой. И отступление заняло меньше пяти минут, вы знаете об этом, вот и не жалуйтесь.

Просто дело в том, что я не могу отделаться от страстного желания быть официально канонизированным.

Увы. Не судьба. Alors. Mais oui. Eh bien. Немедленно приступаем к главе 8.

Глава 8

Итак, никто не сможет упрекнуть меня в том, что я стал мудрее за двести лет пребывания на земле. И я знаю только один способ продолжить.

Клем высадил нас перед отелем — современным, весьма роскошным и довольно дорогим. Он располагается в самой гуще Деловой части — потрепанным разделителем Нового Орлеана. Задняя стена отеля выходит на Французский квартал — мой маленький всем прочим предпочитаемый мирок.

Мона находилась в таком трансе, что нам пришлось затолкать ее в лифт, я поддерживал ее слева, а Квинн — справа.

Естественно нас заметили в вестибюле, но не потому что мы были питающимися кровью бессмертными, готовыми разделаться на пятнадцатом этаже с себе подобными, а потому что мы являли чрезвычайное, немыслимо великолепное зрелище, особенно Мона, закутанная в перья и сияющие ткани, вышагивавшая на убийственно высоких каблуках.

Квинн теперь испытывал такую же сильную жажду, что и Мона, и это должно было помочь ему осуществить задуманное.

Но я не остался равнодушным к вопросам, которые он затронул в машине. Поэзия, любовь. И я, тайно стремящийся к святости! Вот она, вечная жизнь. И вспомните, почетные Дети Ночи, что я говорил о телепатии. Это далеко не безобидный дар, неважно насколько он хорош. Как только мы добрались до номера, я распахнул дверь, изящно и бесшумно, даже не сорвав с петель, так как рассчитывал закрыть ее после, но сцена, представшая передо мной, едва я по-кошачьи крадучись проник внутрь, шокировала.

Вот он, Сад Зла, во всем блеске!

В приглушенном свете танцевали бродяги, двигаясь под весьма впечатляющую музыку — Бартик, концерт для скрипки с оркестром, взвинченный до максимальной громкости звук заполнял комнату. Музыка была грустной, раздирающей и непреодолимой. Приказ оставить позади всю мишуру и бессмысленность; завораживающий величавостью смерч.

При этом сами они оказались бесконечно более достойными моего сурового вмешательства, чем я рассчитывал.

Невидимый я наблюдал за ними, утопающими в оттенках глубокого бургундского — того же цвета, что и диван, на котором, как гроздья истекающего соком винограда, лежали смертные дети, в кровоподтеках и без сознания, безусловно использованные в качестве кровавых жертв.

Все мы трое находились в комнате за закрытой дверью, а преступники танцевали перед нами, не видя нас, так как их чувства затерялись в мощных звуках и ритме.

Внешне они представляли собой очень эффектное зрелище: смуглая кожа, ядрено-черные, вьющиеся волосы, спускающиеся до пояса — скорее всего семитского или арабского происхождения — в каждом движении необычайно грациозные, очень высокие, с крупными чертами лица, включая великолепной формы губы.

Они танцевали с закрытыми глазами, с расслабленными продолговатыми лицами, выгибаясь и сильно раскачиваясь, напевая под музыку сквозь сжатые губы. Мужская особь, едва отличимая от женской, беспрестанно потряхивала своей внушительной шевелюрой, так, что волосы закручивались вокруг них обоих.

Их блестящая черная одежда из кожи смотрелась восхитительно и подошла бы, как мужчине, так и женщине. Обтягивающие штаны, топики, без рукавов и воротников. На их шеях и предплечьях поблескивали золотые цепи.

Они все обнимали друг друга, но наконец расцепили объятья и женская особь склонилась над гроздью из тел смертных и прижала губы к маленькому бесчувственному мальчику, начав пить из него. Мона, увидев это, вскрикнула. В тот же миг оба вампира застыли, уставившись на нас.

Их движения были настолько синхронными, что складывалось впечатление, что они не более чем огромные автоматы, под общим системным управлением. Бездыханный ребенок был брошен на диван. Мое сердце сжалось внутри меня в маленький узел. Я с трудом дышал. Музыка затопляла мой мозг: грустная, раздирающая; проникновенный звук скрипки.

— Квинн, выключи, — сказал я, но мой голос прозвучал чуть слышно, когда замолкла музыка.

Номер погрузился в звенящую вибрирующую тишину.

Они прижались друг к другу. Фигура, которую они представляли, могла бы послужить прообразом для статуи.

У обоих были изящные удивленно приподнятые брови, тяжелые веки, и густые ресницы. Арабы, да, с улиц Нью-Йорка.

Брат и сестра, из мелких торговцев, действительно тяжелая работа, шестнадцать, когда их создали. Информация перетекла от них ко мне, вместе с поклонением, с излияниями восторга по поводу того, что я им \"явился\".

О Боже, помоги мне. Хуан Диего, поддержи меня.

— Мы даже не мечтали, что увидим тебя, действительно увидим тебя! — сказала женская особь с жутким акцентом, но голосом глубоким, чарующим, исполненным благоговения.

— Мы надеялись и молились, и вот ты! Действительно ты! — она протянула ко мне прекрасные руки.

— Зачем вы убивали невинных в моем городе? — прошептал я. — Где вы поймали этих детей?

— Но ты, ты сам пил кровь детей. Это написано на страницах твоих Хроник, — сказала мужская особь. Тот же акцент в словах, вежливый, мягкий тон.

— Мы подражали тебе! Что сделали мы, чего не делал ты?!

Мое сердце сильнее затянулось в узел. Мои проклятые деяния, мои проклятые признания. О Боже. Прости меня.

— Вы знаете мои предостережения, — сказал я. — Все знают. Не приближаться к Новому Орлеану. Новый Орлеан принадлежит мне. Кто не знает мои предупреждения?

— Но мы пришли, чтобы поклоняться тебе, — сказал он. — Мы и раньше здесь были, но тебе не было до этого дела. Казалось, будто ты не более чем легенда.

Внезапно они осознали свою ужасную ошибку. Мужчина рванул к двери, но Квинн легко поймал его за руки и развернул.

Женщина молча стояла посередине комнаты, ее пронзительные черные глаза взирали на меня, потом взгляд медленно переместился на Мону.

— Нет, — сказала она. — Вы не можете просто уничтожить нас. Вы не станете это делать. Вы не сможете забрать наши бессмертные души. Вы не будете… Ты наша мечта, образец подражания во всем. Ты не сделаешь с нами этого. О! Я умоляю, сделай нас своими рабами, научи всему, что умеешь сам. Мы никогда не ослушаемся, мы научимся всему от тебя!

— Вы знаете закон, — сказал я. — Вы решили его нарушить. Вы думали, что сможете творить, что вам вздумается, оставаясь безнаказанными. И во имя меня вы убивали детей? Вы делали это в моем городе? Вы ничему не научились, читая мои книги. Не надо швырять их мне в лицо. — Меня начало трясти. — Вы думали, что я раскаюсь в содеянном ради вас? Мои ошибки не имеют ничего общего с этой мерзостью.

— Но мы обожаем тебя! — сказал мужчина. — Мы совершили паломничество ради тебя. Привяжи нас к себе, и мы переймем твое изящество, станем лучше, благодаря тебе.

— У меня нет для вас оправдания, — сказал я. — Вы приговорены. Все кончено.

Я услышал, как тихонько застонала Мона. На лице Квинна отразилась борьба.

Мужчина напряг тело, пытаясь высвободиться. Квинн держал его, обняв одной рукой за предплечья.

— Отпусти нас, — сказал мужчина — Мы покинем твой город. Мы предупредим остальных никогда не приходить. Мы будем свидетельствовать. Мы будем твоими благочестивыми очевидцами. Куда бы мы ни направились, мы будем рассказывать, что видели тебя, слышали предупреждение из твоих собственных уст.

— Пей, — сказал я Квинну. — Пей, пока ничего не останется. Пей так, как будто не делал этого раньше.

— Я ни о чем не жалею, — прошептал мужчина и закрыл глаза. Силы для борьбы покинули его. — Я исполнен любви к тебе.

Без колебаний Квинн схватил его за копну кучерявых волос, наклонил голову под нужным углом, скрутил кудри, пока не обнажилась шея и, закрыв глаза, вонзил зубы в артерию.

Мона созерцала сцену, как зачарованная. Потом резко развернулась к женщине. Жажда изменила ее лицо. Она была как в полусне и неотрывно смотрела на женщину.

— Возьми ее, — сказал я.

Женщина бесстрашно посмотрела на Мону.

— И ты, такая прекрасная, — четко и пронзительно произнесла бродяжка, — ты, такая прекрасная, ты пришла за моей кровью. И я дам тебе свою кровь, сейчас, я дам тебе свою кровь. Только пусть это длится вечность.

Она распростерла руки, руки, унизанные золотыми браслетами, в зовущем жесте шевельнув длинными пальцами. Мона двинулась ей навстречу, будто в трансе. Левой рукой она обняла лоснящееся тело женщины, смахнула волосы с правой стороны ее лица, наклонила гибкую фигурку, как ей было удобнее, и принялась насыщаться.

Я смотрел на Мону. Это всегда настоящее зрелище — питающийся вампир, мнимый человек, с зубами, вонзенными в плоть, с закрытыми, словно в глубоком сне, глазами, и нет других звуков, кроме трепета жертвы, даже пальцы неподвижны, когда вампир делает глубокие глотки, смакуя наркотический вкус крови.

Итак, она вступила на дорогу дьявола, причастившись этой беднягой, без борьбы и принуждения, подчинившись жажде.

Мужчина упал к ногам Квинна. Квинн пошатывался. Он отпрянул назад.

— Так далеко, — прошептал он. — Такой древний. Из Иерихона, можешь себе вообразить? И он создал их и ничему не научил. Что мне делать с сокровищницей образов? Как быть с воспоминанием о странной близости?

— Храни в себе, — сказал я. — Вместе с впечатлениями об удивительном, до тех пор, пока не почувствуешь необходимость ощутить все снова.

Я приблизился к Квинну, потом поднял с пола бесчувственное, расслабленное тело жертвы и отнес его в отделанную плиткой ванную комнату, оказавшуюся воплощением роскоши с огромной ванной, со всех сторон окруженной мраморными зелеными ступенями. Я бросил туда несчастного, и он бесшумно свернулся, как марионетка, которой обрезали нити. Его глаза выпучились. Он лежал, неподвижный слепок своего народа, коллекция бронзовых конечностей, золотого блеска украшений — сокровище, на подушке из черных волос.

В комнате я нашел Мону с жертвой, которая стояла на коленях. Потом Мона отшатнулась, и мне показалось, что сейчас она и сама упадет замертво, их тела и волосы переплетутся, но Мона встала и подняла женщину на руки.



Я кивнул. Она держала женщину по-мужски, одной рукой обхватив колени, другой — обнимая за плечи. Темные волосы заструились вниз.

— В ванную, к ее компаньону, — сказал я.

Мона с уверенным видом пронесла ее мимо и положила рядом с мужчиной. Женщина лежала, тихая и неподвижная, будто спала.

— Ее создатель был стар, — прошептала Мона, будто опасаясь их разбудить. — Он преодолел вечность. Иногда он помнил, кто он и что из себя представляет. Иногда нет. Он создал эту парочку, чтобы они помогали ему. Они дошли до всего сами. Они были очень жестоки. Они были жестоки ради удовольствия. Они бы убили детей в соседней комнате. Они бы оставили их трупы здесь.

— Хочешь поцеловать их на прощание? — спросил я.

— Я их ненавижу, — ответила она сонно. — Но почему они так красивы? У них чудесные волосы. Это было не их ошибкой. Их души могли бы стать прекрасными.

— Ты так думаешь? Действительно так думаешь? Ты не почувствовала их доброй воли, когда пила кровь? Не почувствовала мощного потока нового знания, когда поглощала их? И какой был высший смысл их существования, спрошу я тебя, кроме надругательства над невинными душами? Танцевать и слушать приятную музыку?

Квинн стал за Моной, слушая мои слова, и обнял ее. Она приподняла брови и кивнула.

— Смотрите, что я делаю, — сказал я. — И помните.

Со всей своей всепоглощающей силой я выпустил огонь.

Сделай же его милосердным, святой Лестат.

Секунду я видел контуры их костей в пламени. Жар обжег мне лицо и в этот миг, только в этот миг кости пошевелились.

Пламя взметнулось к потолку, опалив его, а потом сжалось, пока не пропало бесследно. Узор из костей исчез. Не осталось ничего, кроме черных жирных пятен в огромной ванной.

Мона ахнула. Ее щеки пылали после выпитой крови. Она шагнула вперед и впилась взглядом в черный пузырящийся жир.

Квинн лишился дара речи. Он был в откровенном ужасе.

— Так вот, что ты сделаешь со мной, если я захочу уйти, да? — спросила Мона севшим голосом.

Я был потрясен.

— Нет, моя дорогая куколка, — сказал. — Никогда. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь.

Я снова выпустил огонь, направив его в маслянистые останки, пока не исчезли и они.

Итак, высокие грациозные длинноволосые танцоры больше не будут танцевать.

Я почувствовал легкое головокружение. Я обуял свои силы. Меня мутило. Я отрекался от собственной мощи. Я собрал всю волю, чтобы сконцентрировать энергию в своей телесной оболочке.

В гостиничном номере, подобно заботливому смертному, я осмотрел детей. Их было четверо. Они были избиты, их раны кровоточили. Они лежали вповалку. Все были без сознания, но я не нашел серьезных ранений в голову, кровотечений внутри их черепов, никаких серьезных повреждений. Мальчики, одетые в шортики, майки и теннисные тапочки. Никакого фамильного сходства. Как, должно быть, где-то плачут сейчас их родители! Все выживут. В этом я был уверен.

Грехи прошлого восстали, чтобы мучить меня. Вспышки моего бесконтрольного буйства замаячили в памяти, чтобы посмеяться надо мной.

Я сделал необходимые звонки, чтобы детям была обеспечена забота. Объяснил шокированному администратору, чему оказался свидетелем.

Мона плакала в коридоре. Квинн не давал ей спотыкаться.

— Вперед. Сейчас мы направляемся ко мне. Итак… вышло не так, как я рассчитывал, ты оказался прав, Квинн. Но все кончено.

— Лестат, — сказал он — его глаза сверкали, в то время, как он затаскивал Мону в лифт. — Я думаю, что в этом не было ничего великолепного.

Глава 9

Нам пришлось буквально тащить Мону по улицам Французского квартала. Она впадала в восторг, созерцая радужно переливавшиеся пятна бензина в грязных лужах, замирала при виде экзотической мебели в витрине Хервитс Минц, любовалась выставленными в антикварных магазинах поношенными стульями с позолотой. Не могла отвести взгляда от огромных квадратных лакированных фортепьяно или от лениво проезжавших грузовиков, выпускавших белые струйки пара из изогнутых кверху труб, рассматривала смеющихся смертных, шагавших по узким тротуарам с обожаемыми младенцами на руках, которые крутили головами, пялясь на нас. Заглядывалась на старых черных мужчин, ради денег игравших на тенор-саксофонах. Мы в избытке насыпали им мелочи, а она остановилась перед автоматом с хот догами, которые ей больше были не нужны, но на которые она могла глазеть, нюхать, чтобы потом, ненадолго остановившись, швырнуть один из них в мусорную корзину. И, конечно же, всюду мы притягивали внимание, в несвойственной вампирам манере. Квинн, который был выше всех, мимо кого мы проходили, и, возможно, раза в четыре красивее, с его изящным лицом и всем прочим, что я уже описывал, и Мона с волосами, летевшими перед нами, торопливо убегавшая вперед. Ленивые вечерние толпы расступались перед ней и смыкались после нее, будто она была посланницей небес. Она оборачивалась к нам, пританцовывала, стучала каблучками и притопывала, как танцор фламенко; позволяла воротнику из перьев распахиваться, сползать вниз, чтобы снова натянуть его на плечи. А затем, ловя свое изображение в окнах витрин, сбегала на боковые улочки, пока мы не схватили ее, не взяли под свою опеку и больше уже не выпускали.

Когда мы добрались до моего особняка, я дал двести долларов смертным телохранителям, потерявшим дар речи от счастья, но, сойдя с Квинном с проезжей части дороги, мы обнаружили, что Мона ускользнула. Мы не замечали этого пока не дошли до сада во внутреннем дворике, и я уже готовился разразиться восторженной речью по поводу фонтана с херувимами и всевозможными тропическими чудесами, расцветшими в окружении ухоженных кирпичных стен.

Я почувствовал, что она далеко. Дело представлялось непростым. Я не могу читать мысли своих творений, но ведь я чувствую бога, разве нет?

— Мы должны найти ее, — сказал Квинн.

Он тут же приготовился ее защищать.

— Ерунда, — сказал я. — Она знает, где мы. Она хочет побыть одна. Оставь ее. Пошли. Поднимемся наверх. У меня больше нет сил. Мне следовало найти жертву. И теперь у меня нет никакого желания разбираться с этой дурацкой ситуацией. Мне необходимо отдохнуть.

— Ты серьезно? — спросил он, проследовав за мной вверх по железной лестнице. — А что если с ней что-нибудь случится?

— Нет. Она знает, что делает. Говорю тебе. Мне необходимо отоспаться. Это не из эгоизма, братишка. Я совершил Темный обряд этой ночью и позабыл подкрепиться. Я устал.

— Ты действительно думаешь, что с ней все в порядке? — вопрошал он. — Я не понимал, что ты устал. Я должен был понять. Я схожу, поищу ее.

— Нет, не надо. Пошли со мной.

Квартира была пуста. Никаких таинственных существ. И никаких призраков.

В гостиной было чисто, вся пыль вытерта, я чувствовал запах духов убиравшей здесь женщины. Я мог ощутить даже запах ее крови. Конечно же, я никогда не видел ее. Она приходила при свете солнца и делала свою работу достаточно хорошо, чтобы я оставлял для нее большие суммы денег. Мне нравится платить. Именно для этого я держу наличные. Я положил для нее на стол сотню.

В этой квартире полно столов, подумал я. Они повсюду. Наверное, в каждой спальне имеется по маленькому столику. Зачем так много?

Квинн был здесь только раз. И при довольно прискорбных обстоятельствах. Теперь его внезапно поразили картины импрессионистов, которые действительно были божественны.

Это был недавно приобретенный мною и весьма мрачный Гоген, как-то попавшийся мне на глаза. Мне прислали картину буквально несколько дней назад. Квинна она зацепила тоже.

Как обычно я прошелся по верхнему фойе, заглядывая по пути в каждую спальню, как будто действительно видел в этом необходимость, как бы с намерением убедиться, что никого нет дома. Здесь слишком много мебели. И недостаточно картин. Очень много книг. Чего действительно не хватало в коридоре, так это Эмиля Нольде. Когда бы мне добраться до немецких экспрессионистов?

— Я думаю, мне следует сходить за ней, — сказал Квинн. Он следовал за мной, благоговейно оглядываясь, но думая только о Моне, без сомнения отслеживая каждое ее движение.

Передняя гостиная. Фортепьяно. Теперь здесь нет фортепьяно. Должно быть, я велел его убрать. Но разве мы не прошли мимо отражения старинного фортепьяно в окне? Внезапно мне безумно захотелось сыграть на фортепьяно, воспользоваться своим вампирским даром и вонзиться в клавиши. Это все отзвуки концерта Бартика насиловали мой мозг, и преследовало воспоминание о жутких танцорах, двигавшихся под музыку.

Ах, пусть же все будет по-человечески.

— Мне кажется, я должен привести ее, — сказал Квинн.

— Послушай, я не тот, кто любит обсуждать все эти гендерные штуки, — сказал я, падая в свое любимое кресло с вельветовыми подлокотниками и закидывая ногу на стул у стола. — Но ты должен понять, что она наслаждается той свободой, которую мы, будучи мужчинами, не ценим. Она бредет в темноте и ничего не боится, и ей это нравится. И может быть, может быть… она хочет попробовать немного смертной крови и слегка рискнуть.

— Она, как магнит, — прошептал он. Он стоял у окна, бережно держась за штору. — Она не знает, что я слежу за ней. Она не так и далеко. Она наслаждается собой. Я слышу ее неторопливые мысли. Она так быстро продвигается. Кто-нибудь может заметить…

— Почему ты страдаешь, братишка? — спросил я. — Ты ненавидишь меня за то, что я втянул ее во все это? Жалеешь о том, что случилось?

Он резко обернулся и так посмотрел на меня, будто я схватил его за руку.

— Нет, — сказал он, отходя от окна. Он рухнул в кресло, стоявшее напротив меня в дальнем углу, как раз по диагонали. Неуверенно вытянул длинные ноги, как будто не знал, что с ними делать.

— Если бы ты не пришел, я бы попытался сделать это сам, — признался он. — Я не мог смотреть, как она умирает. Во всяком случае, я тебя не виню. Но я страдаю, ты прав. Лестат, ты не можешь покинуть нас. Лестат, зачем охрана сторожит дом снаружи?

— Я разве сказал, что покину вас? — отбился я.

— Я нанял охрану после того, как сюда заявился Стирлинг, — сказал я. — Нет, я, конечно же, не думаю, что кто-нибудь из Таламаски снова сюда придет. Просто если сюда с легкостью вошел Стирлинг, значит, любой сможет зайти.

(К сведению: Таламаска — орден паранормальных детективов. Его истоков я не знаю. Существуют где-то тысячу лет, может, намного дольше. Делают записи обо всех сверхъестественных явлениях. Держат связь при помощи телепатии, ведут изолированный образ жизни. Знают о нас).

Квинн и я встречались со Стирлингом в Обители ордена Таламаски сразу после изгнания Гоблина и жертвоприношения Меррик Мэйфейр. Меррик Мэйфейр начинала свой путь в Таламаске. Стирлинг имел право узнать, что ее больше нет (вздох) среди Бессмертных. Обитель Таламаски занимает огромную квадратную площадь сразу за городом по Речной дороге.

Оливер Стирлинг не только был другом Квинна в его смертной жизни, но был также и другом Моны. В Таламаске знают все о семействе Мэйфейров, значительно больше, чем они знают обо мне.

Мне не доставляло никакого удовольствия думать сейчас о Стирлинге, хотя он и был мне приятен и симпатичен.

Стирлингу около шестидесяти пяти лет, и он верен высоким принципам ордена, которые, несмотря на провозглашенную светскость, напоминают католические в том, что выступают против вмешательства в мировые события, а также использования в личных целей сверхъестественных существ и энергий.