– Значит, вы будете меня учить, – сказал Стефан на безупречном итальянском, том итальянском, на котором говорил Сальери и ему подобные, том итальянском, которым восхищались немцы и англичане.

Его внутренности снова провалились в бездонную пропасть. «Я не могу ей позволить сделать это…» Почти сразу пришла другая мысль. «А как именно ты собираешься ее остановить?»

Вся библиотека на миг поплыла у него перед глазами, когда он мысленно наложил лицо Марго на некоторые сцены, которые до сих пор являлись ему в кошмарных снах. «Она не понимает… думает, что это роскошное приключение, а она бессмертна… и я даже не могу настоять на том, чтобы быть ее партнером; не могу даже сопровождать и прикрывать ее…»

– Учить вас? Да, да, буду! Если мы должны покинуть это место, то мы это сделаем, хотя вы сами понимаете, что это означает для меня в подобные времена, когда Австрия во что бы то ни стало намерена удерживать мою Италию под пятой. Сами понимаете. Но скажите мне вот что.

Если Кит попытается ступить через еще одни неисследованные Врата, весьма вероятно, что такая попытка убьет его.

– Да-да?

— Что мне делать? Она этого хочет… — А стоило ли этому удивляться? Чего еще может хотеть ребенок, который, подрастая, неотступно грезит о своем знаменитом дедушке?

Маленький человечек с огромными глазами рассмеялся и прошелся по комнате, цокая каблуками; он так сутулился, что казалось, будто у него горб; у него были длинные закручивающиеся на концах брови, словно зачерненные гримом.

— Черт тебя подери, Кит, возьми себя в руки…

Возвращение в лингвистическую лабораторию было, наверное, самым трудным поступком, который приходилось совершать Киту за всю его жизнь.

– Чему, дорогой князь, мне предстоит вас учить? Вы сами знаете, как играть, да, сами. Вы умеете играть. Чему еще я могу научить ученика Людвига ван Бетховена? Итальянскому легкомыслию, возможно, итальянской иронии?

Марго оттащила стул в дальний угол кабинки; но она не сидела на нем. Она заняла позицию за спинкой стула, вцепившись в нее, словно Кит был диким львом, которого нужно укрощать. Он вспомнил кое-какие гадкие фразы, которые он сказал ей, и нервно сглотнул. Кит тихо прикрыл дверь и посмотрел ей в лицо. Слезы оставили на нем извилистые потеки. Но ее подбородок был по-прежнему вздернут, хотя в глазах проглядывал страх.

– Нет, – ответил шепотом Стефан, не отрывая взгляда от метавшегося по комнате человека. – Научите меня смелости, Маэстро, отметать все прочее в сторону. Как печально, как для меня печально, что мой учитель никогда вас не услышит.

— Я не ем молоденьких девушек, — сказал Кит. — Ты можешь поставить стул на пол.

Паганини остановился, скривив рот.

Очень медленно Марго разжала свою мертвую хватку. Передние ножки стула тихо стукнули об пол. Она раза два сглотнула.

– Вы имеете в виду Бетховена.

— Я не хотела — я имею в виду, я не собиралась…

— Что сказано, то сказано, — сухо перебил ее Кит. — И тебе действительно есть в кого быть упрямой.

– Он глух. Глух настолько, что его глухоту не пробивают даже самые высокие ноты, – тихо произнес Стефан.

Это почему-то вызвало новый поток слез. Кит чувствовал себя так, будто он только что ударил ее и за всю свою жизнь не сможет узнать, как возместить этот ущерб. Ощущение собственной беспомощности, парализовавшее его, неприятно напомнило Киту те времена, когда Сара вдруг начинала рыдать.

– И поэтому он не может научить вас смелости?

— Я… Скитер, он… и вы… — Марго потеряла контроль над собственным голосом.

– Нет, вы не так все поняли! – Стефан протянул ему подаренную скрипку, на которой играл.

Кит наконец догадался поискать носовой платок и выудил скомканную тряпицу из бокового кармана.

— Вот, держи.

– Да, Страдивари, мне его подарили, он так же хорош, как ваш? Нет? – поинтересовался Паганини.

Она разве что не выхватила платок у него из руки и повернулась к Киту спиной, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства. Кит терпеливо ждал, понимая, что женская гордость — куда более серьезная штука, чем мужская, а мужчины, как известно, были готовы убить, когда их честь оказывалась задета. Она несколько раз откашлялась и промокнула лицо, затем высморкалась.

– На самом деле он, может быть, даже лучше, я не знаю, – ответил Стефан и вернулся к прерванной теме. – Бетховен мог бы любого научить смелости. Но сейчас он композитор, его вынудила к этому глухота, как вам известно, глухота заткнула уши виртуозу, так что он уже не мог играть, и оставила его наедине с пером и чернильницей, единственной для него возможностью создавать музыку.

— Простите, — сказала она. — Платок Скитера я тоже испортила.

– Мне бы очень хотелось хотя бы раз взглянуть на него издали или сыграть в его присутствии. Но если я сделаю своим врагом вашего отца, то мне никогда не видать Вены. А Вена – это… в общем, после Рима это… Вена. – Паганини вздохнул. – Я не могу рисковать ею, не могу потерять Вену.

Кит поморщился. Он решил, что не хочет знать, как именно Скитер Джексон утешил его внучку. Если он поступил с ней бесчестно… «Я зашвырну его сквозь первые нестабильные Врата, какие только откроются». Она наконец повернулась к нему лицом, заплаканная бездомная сиротка в измятом платье проститутки. «Неудивительно, что она кого-то подкупила, чтобы изменить фамилию в своих документах на Смит. Не хотела, чтобы кто-нибудь знал, кто она на самом деле, отчаянно желая добиться всего своими собственными силами…»

Кит прекрасно понимал, каково это. Он прокашлялся, больше для того, чтобы выиграть время, чем для чего-то еще.

— Ты твердо решила заниматься разведкой прошлого? Она сглотнула. Ее глаза, красные и сердитые, все еще были мокры.

– Я все устрою! – едва слышно пообещал Стефан. Он обернулся и посмотрел в узкое окно, окидывая взглядом каменные стены. Каким убогим выглядело это место по сравнению с пряничными коридорами, погибшими в огне, но это был типичный венецианский вид. Красный бархат, грудой лежавший на полу, причудливые атласные туфли, разбросанные по комнате, разрезанный персик – в общем, сплошная романтика.

— Я мечтала об этом всю свою жизнь. Он снова прокашлялся.

— Учитывая, как обстоят дела, я не могу сказать, что осуждаю тебя за это… — Затем он критически оглядел ее, впервые пытаясь оценить, получится ли из нее разведчица прошлого. Он покачал головой, заметив, как четко выделяется ложбинка меж ее грудей. — Самое лучшее было бы переодеть тебя юношей, но твоя фигура не слишком для этого подходит.

– Понятно, – произнес Паганини. – Если бы Бетховен все еще играл в Аргентине, Шонбрюнне и Лондоне, если бы за ним бегали женщины, он был бы такой, как я, я не имею в виду сочинительство, он был бы постоянно в центре внимания благодаря своей музыке, своей игре.

Ее глаза округлились.

— Вы имеете в виду… — Затем торопливо затараторила: — Это не настоящее. То есть я хотела сказать, они настоящие, но я ношу специальные планки. Корсет. Скитер купил его для меня в ателье. Он действительно заставляет меня выглядеть… ну, пышнее. — Кит, которому было прекрасно известно, как корсет изменяет женскую фигуру, покраснел. «Я обсуждаю с моей внучкой объем ее грудей…»

Марго по-прежнему тараторила вовсю:

– Да, – сказал Стефан, поворачиваясь. – Именно игре я и хочу себя посвятить.

— Я могу носить мешковатые рубахи, ну, понимаете, чтобы спрятать лишнее, и мои бедра на самом деле не так уж широки, просто у меня такая талия узкая…

– Дворец вашего отца в Петербурге вошел в легенду. Вскоре ваш отец отправится туда. Вы способны отвернуться от такой роскоши?

Кит покачал головой. Девчонка и в самом деле этого хотела. «Помоги, Господи, нам обоим…»

Ее лицо вытянулось. До него дошло, что она, должно быть, неправильно поняла его покачивание головой. Кит вздохнул:

— Так и быть, Марго, я это сделаю. Но с условием…

— Взаправду, что ли? — Ее голос взмыл до сопрано, чумазое личико осветилось, как рождественская елка.

— С условием! — резко повторил Кит. Она глотнула воздух и приготовилась его слушать. — Во-первых, я сам буду решать, когда ты — если это вообще произойдет — окажешься готова. Во-вторых, ты соглашаешься делать все, что я скажу, и в точности так, как я скажу. Поняла? И ты не будешь делать ничего, кроме того, что я велю тебе делать. Если после того, как мы начнем тренировки, я сочту, что у тебя нет необходимых для этого качеств, ты согласишься переключиться на что-нибудь другое. Скажем, стать гидом по прошлому. Между этими двумя профессиями огромная разница. Быть гидом забавно. Иногда опасно, но большей частью нет. Разведка смертельно опасна. Если ты думаешь, что уговорить меня тренировать тебя было трудно, то ты просто понятия не имеешь, что такое по-настоящему трудно. К тому времени, когда мы закончим тренировки, ты будешь это знать. В любой момент, когда тебе захочется с этим завязать, пожалуйста.

– Я никогда не видел того дворца. Вена была моей колыбелью, я уже вам говорил. Однажды я чуть не лишился чувств на кушетке, пока Моцарт музицировал; мне казалось, что сердце вырвется из груди. Послушайте. Я живу этим звуком, звуком скрипки, а не тем, чем живет мой великий учитель, – я не пишу нот для себя или других.

— Я не отступлюсь.

– У вас хватит решимости стать скитальцем, – сказал Паганини, улыбаясь чуть сдержаннее. – Я уверен, но не могу этого представить. Вы русский. Я не сумею…

– Нет, только не отсылайте меня прочь.

Кит выдавил из себя слабую улыбку.

– Я не собираюсь. Сначала решите этот вопрос дома. Вы должны! Та скрипка, о которой вы рассказываете, та, что была спасена вами из огня, отправляйтесь за ней домой и получите вместе со скрипкой благословение отца, иначе эти безжалостные богатые будут преследовать нас под тем предлогом, что я отговорил посольского сынка исполнить свой долг пред царем. Вы знаете, что они могут это сделать.

— Так я и думал, что ты это скажешь. Но я говорю всерьез. Вспомни про виски. Знать, когда следует остановиться, может оказаться не менее важно, чем упорно добиваться своего.

– Я должен заручиться отцовским разрешением, – произнес Стефан, словно делая зарубку на память.

Ее щеки слегка покраснели. Она утерла нос тыльной стороной ладони и со свистом втянула воздух.

— Ладно.

– Да, и Страдивари, Большой Страд, о котором вы рассказывали. Привезите его. Я не стремлюсь забрать скрипку у вас. Видите, у меня тоже есть Страдивари. Но я хочу сыграть и на том инструменте. Я хочу послушать, как вы на нем играете. Привезите его и отцовское благословение, а со слухами мы справимся сами. Можете путешествовать со мной.

— Вопросы есть?

– Вы обещаете мне это, синьор Паганини? – Стефан впился зубами в нижнюю губу. – Я располагаю приличной суммой, но однако не состоянием. Если вы мечтаете о русских экипажах и…

Она отрицательно покачала головой.

— Итак, договорились. — У него самого была куча вопросов к ней, но сейчас было неподходящее время их задавать. Он глубоко вздохнул и постарался справиться с холодком под ложечкой. — Тогда начнем.

– Нет-нет, мальчик. Вы не слушаете. Я говорю, что позволю вам путешествовать со мной и находиться рядом, куда бы я ни поехал. Я вовсе не стремлюсь стать вашим фаворитом, князь. Я бродяга! Таков я и есть, знаете ли. Виртуоз! Передо мной распахиваются двери благодаря тому, что я играю; мне не нужно дирижировать, сочинять, посвящать кому-то свои произведения, городить постановки с визжащими сопрано и скучающими скрипачами в оркестровой яме. Я Паганини! А вы будете Стефановским.



– Я раздобуду ее, я раздобуду скрипку, я заручусь отцовским словом! – пообещал Стефан. – Для него выплачивать содержание – это пустяки.

Глава 6

Он широко улыбнулся, а маленький человечек подошел и покрыл его лицо поцелуями, как типичный итальянец, а может быть, это было чисто по-русски.

Позвякивание кружек прорывалось сквозь низкий гул голосов, как лягушачье кваканье сквозь жужжание комаров. Привычные и успокаивающие, эти звуки приветственным хором доносились из открытых дверей «Нижнего Времени». Кит пропустил Марго внутрь первой и заметил озадаченные взгляды, скользнувшие по ним, когда они вошли. Несколько таких взглядов задержались — одни на Марго, другие на разведывательном снаряжении, которое он нес во всем известной кожаной сумке его собственной оригинальной конструкции. Обшарпанная и потрепанная, она оставалась еще прочной и удобной. В былые времена Кит чувствовал себя без нее не вполне одетым.

За стойкой бара молодая женщина с тонким лицом, которым могли бы гордиться члены британской королевской семьи, вытерла лужицу пролитого пива и кивнула ему.

– Храбрый красавец Стефан, – сказал он.

— Добрый вечер, котик.

— Привет, Молли. Свободные места еще остались?

Стефан, взволнованный, вернул ему драгоценную скрипку. Взглянув на свои руки, он увидел многочисленные перстни, все с драгоценными камнями. Рубины, изумруды. Сняв один, он протянул его маэстро.

В ответ она мотнула головой, указав на маленький столик у боковой стены, рядом с которым стояли только два стула. В «Нижнем Времени», конечно, было полно народа. Нечего надеяться на тихий вечер, этот вечер из всех вечеров. Кит узнал большинство присутствующих. Смех раздавался отовсюду, прерывая добрую дюжину застольных разговоров.

– Нет, сынок, – сказал Паганини. – Мне он не нужен. Я должен жить, должен играть, но тебе нет необходимости подкупать меня, чтобы заручиться моим обещанием.

— Спасибо, Молли. Как насчет пары стаканов воды со льдом?

Тогда Стефан обхватил Паганини за плечи и поцеловал. Маленький человечек зашелся громогласным хохотом.

Молли издали провожала взглядом Марго, пока та шла к указанному столику, но барменша, как обычно, воздержалась от замечаний. Она наполнила два стакана кубиками льда и водой и протянула их Киту.

— Что-нибудь еще? Кит покачал головой:

– Не забудь про скрипку, обязательно ее привези. Я должен взглянуть на этого Большого Страда, как его называют, должен сыграть на нем.

— Нет, не сейчас. Может, попозже.

И снова Вена.

— Послушай, котик…

Кит замер, не пройдя и шага, отчего кубики льда в стаканах слабо звякнули. Холод запотевших стаканов проник в его ладони, созвучный тому внутреннему холоду, что по-прежнему сковывал все его существо.

Безошибочно узнаваема по чистоте: каждый стул позолочен или выкрашен в бело-золотистые цвета, паркетные полы безукоризненны. Отца Стефана я узнаю сразу, он сидит в кресле у камина, прикрыв колени медвежьей шкурой, и смотрит на сына, тут же в шкафах лежат скрипки, как и раньше, хотя это не тот великолепный дворец, который сгорел, а какое-то временное жилье.

— Да?

Брови Молли едва заметно насупились, выдавая сильную тревогу.

Да, им пришлось там поселиться до переезда в Петербург. Я спешно вернулся, умылся и послал за чистой одеждой, прежде чем подойти к городским воротам. Смотри, слушай. Он действительно выглядел совершенно по-другому, разряженный в яркую одежду по моде того времени, элегантный черный камзол с красивыми пуговицами, жесткий белый воротник и шелковый галстук, никаких лошадиных хвостов или чего-то подобного, волосы блестят и по-прежнему не острижены, но это от долгого пути, хотя и могут служить признаком грядущего отречения от привычного окружения, как волосы современных рок-музыкантов, с одинаковой страстностью выкрикивающих слова «Христос» и «Изгой».

— Держи глаза открытыми, Кит. Она шельма, уж поверь.

Он боялся отца, который сердито смотрел на него, сидя у огня:

Кит взглянул в сторону своего столика. Марго села на стул, стоявший с наружной стороны, что оставляло Киту место спиной к стене. Несмотря на полумрак, царивший в это время суток в «Нижнем Времени», он смог разглядеть, что щеки Марго заметно покраснели. Она разве что не дрожала от возбуждения.

— Подозреваю, у нее есть на то причины, — тихо сказал Кит. — Я просто стараюсь, чтобы она осталась в живых.

– Виртуоз, бродячий скрипач! Ты думаешь, я приводил в свой дом великих музыкантов, чтобы они обучили тебя этому, чтобы ты потом убежал с проклятым, одержимым дьяволом итальянцем! С этим мошенником, выделывающим фортеля своими пальцами, вместо того чтобы играть ноты! У него кишка тонка, чтобы сыграть в Вене! Пусть им наслаждаются итальянцы. Те, кто выдумал кастратов, способных брать любые ноты, арпеджио и крещендо!

Молли кивнула:

— Пусть так, но держи глаза открытыми, котик. Позаботься, чтобы она не свистнула твои бабки, когда ты покажешь ей спину.

– Отец, просто выслушай меня. У тебя пятеро сыновей.

Ее озабоченность тем, чтобы Марго не стащила у него деньги, удивила его и растрогала.

— Я так и поступлю.

– Нет, ты так не поступишь, – заявил отец, встряхивая седовласой шевелюрой, рассыпавшейся по плечам. – Прекрати! Как ты смеешь, ведь ты мой первенец. – Но тон его был мягок. – Тебе известно, что царь вскоре призовет тебя на твою первую военную службу. Мы служим царю! Даже сейчас я завишу от его решения восстановить нас в Петербурге! – Он заговорил тише, смягчая голос сочувствием, словно разделявшие их годы придали ему мудрость, позволявшую жалеть своего сына. – Стефан, Стефан, у тебя есть долг перед семьей и императором. Я подарил тебе несколько игрушек для развлечения, а они стали твоей неистребимой страстью!

Она коротко кивнула и повернулась обслужить другого клиента. Кит не спеша пробирался между столиков, приветствуя по пути приятелей и парируя расспросы любопытствующих улыбкой и шутками. Марго глядела на этот ритуал, широко раскрыв глаза. Он наконец поставил стаканы на их столик и уселся на второй стул. Марго отхлебнула — и удивленно посмотрела на него.

– Ты никогда не считал их игрушками, наши скрипки, наши фортепьяно, ты привез сюда лучшие инструменты для Бетховена, когда он еще мог играть…

— Вода? Я не ребенок!

— Ты пьешь то же, что и я. Обрати внимание.

Отец наклонился в своем большом кресле, чересчур широком и приземистом, а потому явно габсбургском. Он отвернулся от огромного красивого камина, доходящего до разрисованного потолка, огонь в котором скрывался за блестящей белой решеткой из глазурованной эмали с ослепительными золотыми завитушками.

Киту, кажется, еще не приходилось когда-либо видеть более выразительной гримасы недовольства у женщины — притом неподвижно сидящей на стуле с прямой высокой спинкой, какие обычно бывают в пивных барах, — но спорить она не стала.

Мне казалось, что мы с моим призрачным гидом находимся в этой же комнате, совсем рядом с теми, кого мы так прекрасно видели. Большие широкие окна, запах сдобы, немножко сыровато, но воздух чист.

— Я слушаю.

Судя по внимательному выражению ее лица, так оно и было.

— Отлично, Марго. Первая стадия: лекция о снаряжении.

– Да, – сказал отец, явно с трудом стараясь и дальше говорить по-доброму, резонно. – Я действительно приводил тебе величайших музыкантов, чтобы они учили тебя, развлекали и сделали твое детство ярким. – Он пожал плечами. – Я и сам, как ты знаешь, любил сыграть с ними на виолончели! Я все делал для тебя, твоих сестер и братьев, как это когда-то делали для меня… на стенах моего дома, прежде чем сгореть, висели портреты, выполненные величайшими художниками, и у тебя всегда была самая роскошная одежда и лучшие лошади в нашей конюшне, да, лучшие поэты читали тебе стихи, и Бетховен, несчастный Бетховен, я привел его в дом для тебя и для себя. Но не в этом дело, сын мой. Тобой распоряжается царь. Мы не торгуем в Вене! Мы не таскаемся по тавернам и кофейным домам, где только сплетничают и клевещут! Ты князь Стефановский, мой сын. Сначала тебя пошлют на Украину, как когда-то меня. Ты проведешь там несколько лет, прежде чем тебе доверят более важную государственную службу.

Кит пошарил в сумке, нащупав свой личный журнал и АПВО. Марго потребуется ее собственный набор. Сделав быструю отметку в своем мысленном списке необходимых дел, он выложил на стол оба предмета, чтобы она могла их рассмотреть.

– Нет. – Стефан отпрянул.

— От этих двух приборов будет зависеть твоя жизнь. Марго пялилась на них, не спрашивая, можно ли их потрогать.

— Что это за штуки такие? Я читала, что разведчики пользуются микрокомпьютерами и какой-то хреновиной для определения абсолютного времени, а Ски… Я хочу сказать, — она покраснела, — я откладывала деньги из моей зарплаты, чтобы купить себе нужное снаряжение. Это оно и есть?

– Не делай самому себе больнее, – устало произнес отец, тряхнув седой гривой. – Мы так много потеряли, так много. Почти все, что удалось спасти, мы продали, чтобы покинуть этот город, а ведь только здесь я был счастлив.

— Да. — Кит взял со стола личный журнал. Компактный прибор, размерами меньше обычного листа писчей бумаги, весил больше, чем казалось с виду. — Это личный журнал разведчика прошлого. — Он откинул крышку инструмента, нажал защелку и поднял вверх небольшой экран, под которым оказались клавиатура и сетка встроенного микрофона. — Корпус водонепроницаемый, ударопрочный, предусмотрено почти все, от чего мы в состоянии его защитить, кроме разве что погружения в крепкую кислоту или расплавленный металл — или в жидкую магму. Информацию можно вводить и с голоса, и с клавиатуры. К нему можно подсоединять сканеры и цифровые микрокамеры. Этот личный журнал работает от солнечных батарей, подстрахованных аккумуляторами, которых хватает на двадцать четыре часа между сеансами подзарядки. Он автоматически записывает все на тонкопленочной кристаллической матрице, выращенной в космосе, так что нет опасности потерять информацию даже в случае катастрофического отказа источников питания. Он недешев, но без такого прибора нельзя и одной ногой ступать через Врата.

– Отец, тогда пусть твоя собственная боль подскажет тебе правильное решение. Я не могу и не хочу отказаться от музыки для какого-то там императора, хоть далекого, хоть близкого. Я родился не в России. Я родился в комнатах, где играл Сольери, куда приходил петь Фаринелли. Умоляю. Мне нужна моя скрипка. Просто отдай мне ее. Отдай мне скрипку. Отпусти меня без гроша в кармане, и пусть все знают, что ты не смог переломить мое упрямство. Тогда на тебя не падет позор. Отдай мне скрипку, и я уйду.

— Значит, это что-то вроде путевого дневника, для записи заметок и прочего? Кит покачал головой.

Отец слегка изменился в лице, посуровев. Кажется, где-то рядом прозвучали шаги. Но ни тот, ни другой не обратили на них внимания, продолжая смотреть друг на друга.

— Это намного важнее и намного подробнее. Вот это, — он похлопал по своему журналу, — в буквальном смысле слова позволяет мне не убить себя самого.

– Не теряй самообладания, сын. – Отец поднялся с кресла, медвежья шкура соскользнула на ковер. Вид у него был царский: атласный халат с меховой оторочкой, сверкающие перстни на каждом пальце.

Тоненькая вертикальная морщинка появилась между бровями Марго. Неуверенность в ее глазах отражала ход мыслей, который был почти комичен.

— Нет, — улыбнулся Кит, — я не склонен к самоубийству. Хотя немало людей считают, что всякий разведчик прошлого именно таков. Ты много читала о нашей работе? Ты знаешь, что такое затенение?

Он был столь же высок, как и Стефан, видимо, в них не было ни капли крестьянской крови, только выходцы с севера, смешавшись со славянами, могли породить таких великанов под стать Петру Великому, настоящие князья.

Марго заколебалась, явно не зная, что ответить.

Отец приблизился к нему, затем отвернулся, бросил взгляд на яркие лакированные инструменты, лежавшие за стеклом богато расписанных в стиле рококо низких шкафчиков. Стены этой комнаты были забраны шелковым штофом, и длинные золоченые полоски поднимались вверх к стенному своду под потолком.

— Не стесняйся сказать «нет».

Полный набор инструментов для струнного оркестра. От одного взгляда на них меня охватила дрожь. Но я не смогла отличить эту скрипку среди прочих.

— Ну, в общем, нет. То есть я знаю, что есть нечто жуткое, связанное с темпоральными Вратами, и разведчикам прошлого приходится рано выходить в отставку, так как нельзя дважды побывать в одном и том же времени, но я не встречала нигде слова «затенение» и не слышала, чтобы его употребляли.

Отец вздохнул. Сын выжидал, видимо приученный не плакать, как он мог бы плакать при мне и как плакал сейчас, находясь со мной в невидимом пространстве, из которого мы наблюдали за происходящим. Я услышала его вздох, но затем разыгравшаяся сцена захватила все мое внимание.

Словно для того, чтобы подчеркнуть ее признание, их разговор прервала чья-то тень, упавшая на столик между ними. Кит поднял голову — и едва подавил стон. Малькольм Мур подтащил к ним свой стул:

– Ты не можешь уехать, сын мой, – сказал отец, – и разъезжать по миру с этим вульгарным человеком Не можешь. И скрипку ты не получишь. У меня сердце разрывается от того, что приходится говорить тебе это. Но ты замечтался, не пройдет и года, как ты будешь молить о прощении.

— Вы не возражаете, если я к вам присоединюсь? Это выглядит интересным. — Он перевел взгляд с разведывательного снаряжения на Кита, затем на Марго и снова на Кита и выжидающе улыбнулся.

Стефан едва мог унять дрожь в голосе, глядя на инструмент.

Кит подумал, не сказать ли ему, чтобы он проваливал, но передумал. Помощь Малькольма действительно могла пригодиться. Он раза два занимался разведкой и завязал с этим ради профессии гида.

– Отец, пусть мы и спорим, но скрипка все равно принадлежит мне, это я вынес ее из горящей комнаты, я…

— Конечно. Присоединяйся. Малькольм развернул стул к столу и сел.

– Сын, скрипка продана, как все инструменты Страдивари, а вместе с ними фортепьяно и клавесин, на котором играл Моцарт, – все продано, уверяю тебя.

— Привет, Марго. Ты выглядишь, хм…

— Смешно, — сухо сказал Кит. Марго покраснела.

Стефан был потрясен, я почувствовала это, глядя на него. Призрак в неприметной тьме рядом со мной был слишком опечален, чтобы насмехаться, он только теснее прижался ко мне и дрожал, словно не мог вынести происходящее – это клубящееся облако, которое ему никак не удавалось затолкать обратно в свой магический котел.

— У меня не было времени переодеться. — Она положила шляпку себе на колени и пригладила свои коротко остриженные волосы. Кит поморщился, заметив, как при этом движении заиграли ее пышные формы и с каким пристальным интересом проследил за этим Малькольм.

– Нет… как это, продано… только не скрипки, только не… та скрипка, которую я… – Он побелел и скривил рот, прямые темные брови грозно сошлись на переносице. – Я тебе не верю. Зачем, зачем ты мне лжешь!

— Малькольм, — шепнул ему Кит, — если ты мне друг, не делай этого снова.

Малькольм недоуменно вздернул брови.

– Прикуси язык, мой любимый сын, – произнес высокий седовласый человек, опираясь рукой о спинку стула. – Я продал то, что должен был продать, чтобы поскорее убраться отсюда и вернуться в наш дом в Петербург. Драгоценности твоей сестры, украшения твоей матери, живопись, Бог знает что еще, лишь бы хоть что-то спасти для всех вас и впоследствии вернуть то, что у нас было. Четыре дня тому назад я продал торговцу Шлизенгеру скрипки. Он заберет их, когда мы уедем. Он проявил любезность и согласился…

— Боже правый, что тебя гложет, Кит? Разве не может мужчина сделать леди хоть самый скромный комплимент, обратив внимание на ее достоинства?

— Нет.

– Нет! – закричал Стефан, сжав ладонями виски. – Нет! – проревел он. – Только не мою скрипку. Ты не можешь продать мою скрипку, ты не можешь продать Большого Страда!

Марго просто закрыла лицо ладонями.

Он повернулся и безумным взглядом окинул длинные разрисованные шкафы с инструментами, лежащими на шелковых подушечках; виолончели стояли прислоненными к стульям, живописные полотна собраны у стены, словно приготовленные к переезду.

— Она… — «Ох, черт…» — Она моя внучка.

Малькольм откинулся на спинку стула и вытаращил глаза.

– А я говорю тебе, что сделка состоялась! – прокричал отец и, повернувшись, нащупал свою серебряную трость, которую поднял правой рукой сначала за набалдашник, а потом перехватил посередине.

— Марго твоя внучка?

Разговоры по всему бару стихли. Кит почувствовал, что у него покраснела шея, что румянец поднимается вверх до корней волос. Марго рискнула посмотреть, что происходит, и снова спрятала лицо в ладонях.

Стефан отыскал глазами свою скрипку, кинулся к ней. Я видела это и тогда же подумала: да, забери ее, спаси от этой несправедливости, этой глупой иронии судьбы, скрипка твоя, твоя… Стефан, возьми ее!

— Ну, чтоб меня… подставили. — Малькольм Мур улыбался, как деревенский дурачок. — Мисс Марго, вы и представить не можете, какой это чудесный сюрприз.

И ты сейчас возьми скрипку. В абсолютной тьме он поцеловал меня в щеку и был слишком сломлен, чтобы возражать. Смотри, что произойдет.

Гул разговоров снова возобновился, еще оживленнее, чем когда бы то ни было.

– Даже не вздумай ее тронуть, – сказал отец, наступая на сына. – Предупреждаю! – Он взмахнул тростью, занеся ее над головой как дубинку.

— Я… — Марго отчаянно старалась найти нужные слова. Она испуганно посмотрела на Кита, затем сочла за лучшее чуть слышно вымолвить: — Спасибо.

Кит сердито покосился на Малькольма.

– Ты не осмелишься разбить скрипку, только не Страдивари! – воскликнул Стефан.

— Чем я сейчас вот здесь занимаюсь, так это стараюсь сохранить ей жизнь. Она хочет стать разведчицей.

Отец вспыхнул яростью от этих слов. Видимо, старого князя возмутило само предположение о возможности такого святотатства.

Улыбка Малькольма стала еще шире, хотя Кит готов был поклясться, что это невозможно физически.

— В самом деле? А что же ты говорил позавчера?

– Ты моя гордость, – сказал он, опустив голову и делая один твердый шаг за другим, – материнский любимец, ученик Бетховена, ты думаешь, я разобью подобный инструмент! Только тронь его, и увидишь, что я сделаю!

— Не важно, что я говорил позавчера. Я ее тренирую. Может быть. Если… — он свирепо глянул на Марго, — она будет слушать и учиться.

Стефан потянулся к скрипке, но тут на его плечи обрушилась трость. Он пошатнулся от удара, согнулся чуть ли не пополам и отступил. И снова последовал удар серебряной трости, на этот раз он пришелся на висок, и из уха хлынула кровь.

— Я слушаю! Так покажите мне, уже пора!

– Отец! – вскричал Стефан.

— Хорошо. — Кит вздохнул и залпом выпил полстакана воды, пожалев, что это вода, а не что-нибудь покрепче. — Малькольм, который сидит перед тобой, пару раз ходил в разведку.

Я пришла в неистовство в нашем невидимом убежище, мне захотелось ударить отца, заставить его остановиться, будь он проклят, не смейте бить Стефана, не смейте, не смейте.

Малькольм кивнул:

— Ровно два раза. Затем я переключился на работу гида.

– Скрипка не наша, я тебе сказал, – кричал отец. – Зато ты мой, мой сын, Стефан!

Марго оперлась подбородком на сложенные ладони.

Стефан закрылся рукой, но в воздухе просвистела трость.

— Почему? Малькольм хмыкнул:

— Потому что я хотел дожить хотя бы до тридцати.

— Почему все то и дело твердят, что разведка — это так опасно?

Я, должно быть, закричала, но, конечно, мой крик не смог ничему помешать. Трость с такой силой ударила по левой руке Стефана, что он задохнулся и прижал руку к груди, закрыв глаза.

Малькольм посмотрел через стол. Кит лишь пожал плечами, предоставляя Малькольму отвечать самому, — и Кит был уверен, что любой ответ гида произведет на Марго нужное впечатление.

Он не увидел, как трость нацелилась на его правую руку, которой он прикрыл раненую левую. Удар пришелся по пальцам.

— Ну что ж, — тихо сказал Малькольм, — потому что так оно и есть. В свое первое путешествие в прошлое я добрался до Врат на четыре минуты раньше, чем охотники за ведьмами. Один из них по инерции пролетел через Врата, и его пришлось вышвыривать обратно, когда они уже закрывались. Если бы Врата не открылись, мне бы пришлось… Ну, это не важно. Во второй раз я чудом избежал затенения — разминулся сам с собой примерно на полчаса. Тогда я поклялся, что ни за что на свете и шагу не сделаю еще раз сквозь неизвестные Врата.

Тут он хмыкнул и потер загривок.

– Нет, нет, только не руки, отец! – закричал он.

— Впрочем, я рискнул еще один раз сделать это, когда мы спасали упавших в нестабильные Врата в полу, но тогда у меня не было времени остановиться и подумать, я просто прыгнул вниз. Мне повезло. У некоторых из нас, слава Богу, были с собой личные журналы и АПВО, так что у меня хоть есть записи, через какие Врата мы тыркались наугад, чтобы вернуться домой.

В доме поднялась суматоха. Послышался топот, крики.

— Ладно, дошло, это опасно. Но что значит вся эта муть насчет затенения?

– Стефан! – закричал женский голос.

Кит рассеянно постукивал ногтем по своему личному журналу.

– Ты ослушался меня, – сказал старик. – У тебя хватило наглости. – Левой рукой он хватил сына за лацкан камзола, а сын, потрясенный болью, лишь морщился, не в силах себя защитить, тогда старик толкнул сына вперед, и тот упал на комод, опершись об него руками, трость снова ударила Стефана по пальцам.

— Это значит, что ты не можешь пересечь свою собственную тень. И остаться при этом в живых. Если ты шагнешь через Врата, скажем, в Рим сотого года до нашей эры 24 марта в 2:00 пополудни по солнечному времени, то ты должна ввести в это устройство точные координаты, где и когда ты находишься. Как тебе определить все это, я скоро объясню. Самое главное, ты должна записать, когда точно ты там появилась, где ты появилась, как долго ты там оставалась и когда ты оттуда отбыла. Ты должна хранить записи о том, где и когда побывала. Вот, предположим, что кто-то еще открыл Врата в Центральную Америку, в сотый год до нашей эры, 23 марта. Если ты шагнешь через эти Врата и останешься там до 2:00 по римскому времени 24 марта, то одна из вас исчезнет. Нынешняя ты. Та из вас двоих, что находится в Риме, останется в живых там, в прошлом, но нынешняя, настоящая ты, просто умрет. Ты не можешь пересечь собственную тень. Парадокс не возникнет, потому что ты исчезнешь полностью, навсегда. Марго пожала плечами:

— Мне кажется, этого достаточно легко избежать. Просто не надо пытаться дважды смотреть, как убивают Юлия Цезаря.

Малькольм сказал:

Я закрыла глаза. Открой их, смотри, что он делает. Одни инструменты изготовлены из дерева, а есть и те, что из плоти и крови. Смотри, что он делает со мной.

— Это в любом случае невозможно сделать. Оба конца временных линий, образующих Врата, связаны друг с другом. Они движутся с одинаковой скоростью. Если там проходит неделя, то и здесь проходит неделя. Если ты упустишь возможность что-то увидеть, то она будет утеряна навсегда, если только не откроется новая временная линия, ведущая в тот же момент времени. Конечно, если ты попытаешься вернуться обратно, то ты пересечешь свою тень и не увидишь этого — и всего остального — больше никогда.

– Отец, перестань! – кричала молодая женщина.

— Дело в том, — кивнул Кит, — что чем больше ходок в Нижнее Время ты сделаешь, тем вероятнее, что, когда ты в следующий раз шагнешь через Врата в какое-то неизвестное время, ты уже существуешь в нем где-то и когда-то. В конце концов эта вероятность реализуется, и ты погибаешь.

Марго задумчиво покусывала нижнюю губу.

Я увидела ее со спины, стройное робкое существо с лебединой шеей и оголенными руками в платье стиля ампир из золотого шелка.

— Значит… вы играете в смертельную рулетку всякий раз, когда шагаете через вновь открытые Врата, потому что вы никогда не знаете, куда — в какое время — они ведут? Зачем тогда вообще возиться со всеми этими записями, если вы все равно можете просто взять и исчезнуть? По мне, уж слишком много мороки, раз вы испаритесь прежде, чем сообразите, что вас прихлопнуло, независимо от того, чем вы напичкали эту штуковину. Я хочу сказать, если вы не знаете, в какое время вы отправляетесь, что толку вам знать, в каких временах вы побывали?

Стефан отступил назад. Он поборол ослепление и боль. Отступил чуть дальше и уставился на раздробленные кровоточащие пальцы.

Киту пришлось напомнить себе, что Марго очень молода.

А его отец тем временем вновь занес над головой трость, готовясь к удару.

— По двум причинам. Во-первых, это твоя работа как разведчика вести подробнейшие записи. Ученые и туристические агентства захотят ознакомиться с любыми данными, которые тебе удастся принести обратно. Во-вторых, если ты не будешь вести журнал, ты можешь случайно убить себя, просто отправившись отдохнуть или попытавшись посетить другую станцию или другие Врата на той же станции.

Но теперь уже Стефан переменился в лице; в нем не осталось ни капли сочувствия, которое сменилось маской ярости и мести.

— Да?! — Марго недоверчиво посмотрела на Кита. Она явно что-то проглядела в своих исследованиях. Марго проклинала библиотеки маленьких городков, средние школы, попечительские советы которых терпеть не могли всякие богопротивные науки вроде «эволюции», и отца, пропивавшего каждый грош, который мог бы пойти на покупку компьютера для связи с большими информационными сетями.

– Что ты со мной сделал! – закричал он, размахивая окровавленными бесполезными руками. – Что ты сделал с моими руками!

Малькольм кивнул:

Отец, как оглушенный, попятился, но лицо его по-прежнему выражало жестокость и упрямство. В дверях комнаты столпились немые зрители – братья, сестры, слуги – не знаю кто.

— Он прав. Даже гидам приходится быть крайне осторожными насчет этого. Все станции построены достаточно удаленными в прошлое, не позже 1910 года, чтобы люди не могли появиться в том времени, когда они уже родились. Вот почему в находящихся в Верхнем Времени вестибюлях станций вывешены предупреждающие объявления. Вы, конечно, видели плакат по другую сторону нашего Предбанника? «ЕСЛИ ВЫ РОДИЛИСЬ РАНЬШЕ 28 АПРЕЛЯ 1910 ГОДА, НЕ ВХОДИТЕ В ЭТИ ВРАТА. ВЫ УМРЕТЕ, ЕСЛИ ПОПЫТАЕТЕСЬ ВОЙТИ НА ВОКЗАЛ ВРЕМЕНИ». Дата на этом плакате меняется каждый день, чтобы соответствовать относительному временному положению Шангри-ла. Лет десять назад пришлось возбуждать уголовные дела против службы безопасности, когда несколько отчаявшихся престарелых граждан предпочли совершить самоубийство, шагнув через Врата, чтобы избежать смерти от голода или от неизлечимого рака.

Вперед попыталась выйти молодая женщина, но старик приказал:

— Ладно, я понимаю опасность, — фыркнула Марго, — и я помню телепередачи об этих бедных стариках самоубийцах. Но что это еще за муть насчет возможности умереть, пытаясь попасть на некоторые другие вокзалы или войти не в те Врата на одном и том же вокзале?

– Назад, Вера!

— Не думай, что мы просто стараемся тебя запугать, — тихо сказал Кит. — Временное положение любой станции по отношению к абсолютному времени отличается от положения любой другой станции. Вокзалы 17 и 56 абсолютно смертельны для любого обитателя Шангри-ла. Если бы я попытался побывать на ВВ-56, я бы оказался там на прошлой неделе, то есть в тот период времени, когда я очень даже присутствовал здесь, на станции Шангри-ла, которая сейчас находится… — Он взглянул на хронометр, встроенный в его личный журнал. — Которая сейчас находится 28 апреля 1910 года, 22:01:17, по местному — то есть тибетскому — зональному времени. Гидам по прошлому тоже необходимо соблюдать осторожность.

Стефан набросился на отца и пнул его коленом, так как руки бездействовали, старик отлетел к раскаленной эмалевой печи, тогда Стефан носком сапога ударил отца в пах, старик выронил трость, упал на колени и попытался укрыться от ударов.

Малькольм кивнул:

Вера пронзительно закричала.

— Вот почему гиды стараются специализироваться на маршрутах через очень небольшое число Врат, ведущих из одного вокзала. Я мог бы отправиться на какой-нибудь из других вокзалов и подыскать для себя работу гида, но сначала мне пришлось бы проделать тщательные вычисления, чтобы проверить, какие вокзалы и какие экскурсии для меня безопасны. Лондонские и Денверские Врата здесь, в Ла-ла-ландии, могут быть столь же смертельны. Денверские Врата сейчас открываются в 1885 год, а Лондонские — в 1888-й. Если я попытаюсь сопровождать туриста в Денвер на той же неделе, на которой я уже сопровождал кого-то еще в Лондон три года назад… — Он вздрогнул. — Тогда я нечаянно убью себя. Поэтому мы ведем чертовски подробные записи о том, когда и где мы побывали. Помните ту маленькую визитную карточку, которую вам выдали, когда вы покупали билет в Первые Врата? Ту, в которую были внесены ваши данные, прежде чем вы спустились вниз по времени? Когда туристы пользуются Вратами, их личные карточки кодируются дважды — при спуске в Нижнее Время и подъеме в Верхнее, так что у них остаются записи о том, в каких временных периодах они побывали. Если компьютер обнаружит возможное перекрытие, раздастся сигнал тревоги. Взгляд Марго слегка потускнел.

– Что ты со мной сделал, – приговаривал Стефан, – что ты со мной сделал, что ты со мной сделал. – Кровь заливала его руки.

— Несмотря на все предосторожности, иногда происходят несчастные случаи, даже с туристами. Разведчикам прошлого приходится быть крайне осмотрительными насчет этого. Например, я смогу войти на ВВ-17 лишь в том случае, если отправлюсь вверх по времени и пробуду там не меньше года. ВВ-17 всегда на двенадцать месяцев и шесть часов отстает от этой станции, в той же географической зоне, примерно в тысяче миль к северу отсюда. Если бы я прошел через Первые Врата ВВ-17, не дав ему сперва «догнать» и миновать мой последний выход из ВВ-86, я бы так и не увидел, что находится по ту сторону этих Врат.

Следующий пинок пришелся старику в челюсть, и он обмяк на ковре. И снова Стефан пнул его, на этот раз удар пришелся по голове, а потом еще один.

Малькольм сказал:

Я отвернулась. Я не хотела смотреть, не хотела. Нет, пожалуйста, смотри вместе со мной. Это была тихая мольба. Он уже умер, умер прямо на полу, но тогда я еще этого не знал. Видишь, я снова ударил его. Смотри. Он не шевелится, хотя удар пришелся туда же, куда ударила тебя мать, я пинал его в живот, видишь… но он уже умер к тому времени, я просто не знал.

— Даже некоторые мафиозные убийства были совершены этим способом, особенно организованные якудза. Они выбирают жертву, убеждают застраховать свою жизнь на крупную сумму в пользу одного из гангстеров, затем отправляют в туристское путешествие по замку Эдо из Шангри-ла по фальшивому удостоверению личности, а потом кто-нибудь другой из той же банды сопровождает жертву на ВВ-56 уже по подлинному удостоверению личности, чтобы бедняга затенил себя при свидетелях. Мгновенная прибыль.

Отцеубийца, отцеубийца, отцеубийца. В комнату высыпали люди, но Вера развернулась и, вытянув руки, преградила им путь.

– Нет, вы не тронете моего брата!

Марго вздрогнула.

Это дало Стефану секунду оглядеться. Он поднял глаза, с его рук по-прежнему капала кровь. Бросившись к двери, он оттолкнул оцепеневших слуг и загрохотал по мраморной лестнице.

— Ладно. Кажется, я с этим разобралась.

Улица. Это по-прежнему Вена?

— Теперь, когда ты провела здесь какое-то время, у тебя возникла та же проблема. Чем дольше ты будешь здесь оставаться, тем выше вероятность перекрытия. Чем через большее число Врат ты пройдешь, тем сложнее станет вся эта головоломка. Вот почему журнал так важен.

Он уже успел где-то раздобыть пальто и бинты. Пробираясь вдоль домов, он казался таинственной фигурой. Улица была старой, искривленной.

О, моя нежная распутница, у меня было при себе немного золота. Но новость быстро облетела Вену. Я убил отца. Я убил отца.

Марго облокотилась о столик.

Это был район Грабен, не сохранившийся до сегодняшнего дня, я узнала это место, где когда-то жил Моцарт, по многочисленным поворотам и закоулкам, очень оживленное днем. Но сейчас стояла ночь, глубокая ночь. Стефан ждал, скрывшись в тени. Наконец появился какой-то человек, он вышел из таверны, откуда донесся неожиданный взрыв веселья.

— Ладно, урок усвоен. Нам необходимо быть осторожными. Но я по-прежнему говорю, что меня может переехать автобус, если я буду невнимательна. А для чего эта вторая штуковина?

Человек закрыл за собой дверь в тот мир тепла, пропахший табачным дымом, запахом хмеля и кофе, где царило шумное веселье.

Кит откинулся на спинку стула. Она держится так легкомысленно, чтобы скрыть свой страх? Или же она и впрямь столь глупа? Или столь упряма? Ему было любопытно, как часто ей удавалось получить то, что хотелось, просто улыбнувшись своей чарующей улыбкой или отпустив находчивую реплику, заставляющую людей удивленно хмыкнуть. Какого рода жизнь успела 4J повидать Марго, прежде чем начала охотиться за ним? Судя по тому, как привыкла она сразу давать отпор, как остро реагировала на малейшую покровительственную нотку, Кит был не очень-то уверен, что ему хочется знать ответ на этот вопрос.

– Стефан! – прошептал он, потом пересек улицу и взял Стефана за руку. – Поскорее покинь Вену. Тебя пристрелят на месте. Царь отдал Меттерниху письменный приказ. В городе полно русских солдат.

— Это АПВО. Система абсолютной пространственно-временной ориентации. Ты, говоришь, читала про эту «штуковину». Она действует, сопоставляя показания датчиков геомагнитного поля и систем картирования звездного неба. АПВО более или менее точно определяет географическое и временное положение относительно абсолютного гринвичского времени.

– Знаю, Франц, – ответил Стефан, рыдая как дитя, – знаю.

— Более или менее? — повторила Марго. — Она не вполне точна?

– А твои руки, – продолжал молодой человек, – что-нибудь уже сделано?

– Совсем мало, совсем мало. Они только перевязаны, кости даже не вправлены. Для меня все кончено. – Он стоял неподвижно, глядя вверх на крошечную полоску неба. – Господи, как могло такое случиться, Франц, как? Как я мог дойти до этого, когда всего год назад мы все были на балу, исполняли музыку, даже Маэстро почтил нас своим присутствием, утверждая, что ему нравится следить за движением наших пальцев! Как!

— Разведчики всегда добавляют погрешность по крайней мере в двадцать четыре часа в обе стороны, когда пользуются АПВО, просто на всякий случай. Часто мы предполагаем даже еще большую погрешность, потому что, как ни хороша система АПВО, она не является абсолютно точной. Она и не может быть такой. Наша жизнь зависит от того, насколько правильно мы сумеем сориентироваться. Без этого прибора — и личного журнала — мы вообще не смогли бы работать. Даже туристские экскурсии стали бы невозможны, потому что туристические агентства нуждаются в разведчиках, чтобы прокладывать новые маршруты. Корпус АПВО обеспечивает этому прибору такую же защиту, что и корпус личного журнала.

Марго, насупив брови, смотрела на АПВО.

– Стефан, скажи мне, – произнес молодой человек, которого звали Франц, – что на самом деле ты его не убил. Они все лгут, выдумывают. Что-то случилось, но Вера утверждает, что они несправедливы…

— Если проходить через Врата так опасно, то почему бы не закрепить АПВО на длинном шесте и не просунуть его туда и пусть он сделает свою работу? Тогда никто бы не рисковал внезапно испариться.

Стефан не смог ответить. Он крепко зажмурился и сжал губы. Он не осмеливался дать ответ. Потом он вырвался из рук друга и побежал, его плащ развевался за спиной, сапоги громко стучали по закругленной брусчатке.

Кит покачал головой:

Он все бежал и бежал, а мы преследовали его, пока он не превратился в крошечную фигурку в ночи, и звезды ярко светили, когда город исчез.

— Не так все просто. Во-первых, лишь в половине случаев при открытии Врат по другую сторону будет ночь. Если Врата откроются днем, то нельзя будет зафиксировать положение звезд, так что длинный шест окажется бесполезен. Или ночь может оказаться облачной — никаких звезд не увидишь. Наверное, можно было бы роботизировать весь этот прибор и послать его через Врата, чтобы получить правильные замеры геомагнитного поля и положения звезд, но это будет стоить кучу денег — каждый робот очень дорог, а ведь есть тысячи неисследованных Врат, и все время открываются новые. При этом все равно что-то может пойти не так, и вернуть робот не удастся. Честно говоря, разведчики-люди дешевле, надежнее и обладают тем преимуществом, что могут собирать подробную информацию об обществе, на что никакой робот не способен. Это особенно важно, когда речь идет об исторических исследованиях или об открытии новых туристских маршрутов. Мы, — он похлопал себя по груди, — стоим так дешево, что нами всегда можно пожертвовать. Мы — независимые предприниматели, не состоящие на службе ни у кого. Никакая страховая компания в мире не возьмется нас обслуживать, даже лондонская компания Ллойда. Это еще одна оборотная сторона нашей профессии. Никакой медицинской страховки, никакого страхования жизни, никаких пенсий по инвалидности. Если ты берешься за эту работу, то весь риск лежит на тебе. Существует гильдия, если тебе не лень платить взносы, но ее казна почти всегда пуста. Разведчики прошлого удручающе часто становятся жертвами тяжелейших болезней и травм. Я надеюсь, — мрачно добавил он, — что ты хорошо переносишь боль и не хлопаешься в обморок при виде крови — своей или чужой.

Стефан оказался в темном лесу, но это был молодой лес, с нежными всходами, с маленькими листочками на ветках и хрустящими листьями под сапогами беглеца. Венский лес, который я отлично знала по многочисленным книгам и музыкальным произведениям и единственному посещению в студенческие времена. Впереди находился город, именно туда пробирался Стефан, прижимая к груди окровавленные руки в грязных бинтах; временами на его лице появлялась гримаса боли, но он боролся с этой болью и наконец дошел до главной улицы и маленькой площади. Было поздно, все лавки давно закрыты, а все маленькие улочки казались мне нарисованными из-за своей старомодности. Стефан куда-то спешил. Он дошел до небольшого дворика, обнесенного забором, никаких замков здесь не было, и он незаметно вошел внутрь.

Марго не ответила. Но ее подбородок упрямо пошел вверх, хотя ее и так светлая кожа внезапно побледнела.

Кит откинулся назад.

Каким миниатюрным выглядел этот сельский дом после тех дворцов, в которых происходили увиденные нами ужасы.

— Ха! Должен признать, что ты храбрая девочка. Хорошо, позволь показать тебе, как эти штуки работают.

В прохладном ночном воздухе, напоенном сосновым запахом и сладким печным дымком он поднял взгляд на освещенное окно.

Вдвоем с Малькольмом они шаг за шагом продемонстрировали ей, как пользоваться обоими приборами, хоть они и не могли провести определение по звездам из Ла-ла-ландии. С личным дневником она освоилась быстро. Но геомагнитные датчики АПВО привели ее в замешательство.

Оттуда доносилось странное пение, жуткое громкое пение, но очень веселое, полное радости. Так мог петь только глухой. Я знала это место, знала по рисункам, я знала, что здесь когда-то жил и творил Бетховен, а когда мы приблизились, то я разглядела то, что видел Стефан, поднявшийся на крыльцо, – в комнате сидел Маэстро, он раскачивался за своим столом, окунал перо в чернильницу, мотал головой и пристукивал ногой, выписывая ноты; казалось, он находится в горячечном бреду в этом собственном уголке вселенной, где звуки сочетаются в гармонию, совершенно невыносимую для ушей.

— Нет, ты отложила эту величину в обратном направлении, Марго. Ты промахнулась на полматерика от цели, а это означает, что и часовой пояс ты также вычислила совершенно неверно. Попробуй снова.

В сальных волосах великого композитора пробивалась седина, которую я раньше не замечала, рябое лицо было очень красным, но в его выражении не угадывалось хмурости или гнева. Он снова принялся раскачиваться на стуле, выводя ноты, и продолжал завывать, выстукивая ногой ритм. Юный Стефан подошел к двери, открыл ее и вошел в комнату. Взглянув на Маэстро, он опустился рядом с ним на колени, спрятав забинтованные руки за спину.

— Терпеть не могу математики! — воскликнула Марго. — Я ж не знала, что мне понадобится вся эта мура!