На губах Уэллса расцвела безмятежная улыбка, от которой у бедняги Осборна волосы на голове зашевелились.

– Это значит, что отныне мы на равных, дружище. Теперь я могу называть тебя «Клей»?

Улыбка Джереми Уэллса стала еще шире, и только тут Осборн осознал, что за все это время на лице индейца по прозвищу Одно Перо не дрогнул ни один мускул.

Глава 28

Колин Лавкрафт верхом на коне осторожно спускался по северному склону Хамфрис-Пика. Тропа, ведущая с высокогорного пастбища по южному склону, не такая крутая, зато намного длиннее. Спускаться здесь неосторожно с его стороны, зато он выиграет по меньшей мере часа три.

Внимательно глядя под ноги, Колин все-таки успевал удивляться, как растущие вдоль тропы деревья, кусты шиповника и горные травы находят землю и укореняются среди камней. Чуть дальше благодаря ручьям и ветряной эрозии лес уже вступал в свои права.

Колин так любил эту природу.

Деревья, солнце, небо, влажный запах хвои, свет и тени, ложащиеся на землю и на их жизнь. Жизнь тяжелая, ничего не скажешь, зато насыщенная красками, на которые смотри весь век – и не налюбуешься. Конечно, не все поддаются их колдовскому очарованию; многие торопливо проезжают эти дикие места, горя нетерпением узнать, что за ними, и не могут оценить их настоящую красоту.

Колин не был набожен, как того хотелось Стейсу. Бог для него был чем-то расплывчатым, но он так верил отцу, что готов был только ради него стать верующим. Он не ведал, чья рука сотворила всю эту благодать, но тот, кто это создал, наверняка знает свое дело и не бросит в беде людей, способных любоваться его творением.

Когда семья решила пуститься на авантюру с переездом, Колин радовался, пожалуй, больше всех. Его настолько привлекала новизна, что он готов был кинуться в нее как в омут головой. Впрочем, все они на удивление быстро приспособились к новой жизни. Даже мать, до мозга костей горожанка, на новом месте как будто расцвела. Все ее недуги, не проходящие всю зиму кашель и насморк остались в Питсбурге. Как-то раз Колин подслушал разговор родителей. Они стояли перед домом в лучах закатного солнца, но ему показалось, что они недостаточно любуются им, – настолько были поглощены друг другом.

Кэти подошла к мужу и тихонько встала рядом, обратив взгляд в бездонную синеву, окаймленную красным солнцем на горизонте.

– До чего же красиво. А я так боялась, как перед встречей с дьяволом.

Стейс Лавкрафт улыбнулся и привлек ее к себе.

– Знаю. И все равно спасибо тебе, что поехала.

– Это тебе спасибо. С тех пор как мы сюда приехали, я не могу отделаться от мысли…

– Какой?

Она обхватила его руками и прижалась крепко-крепко. Высокая, но очень тоненькая, рядом с отцом она казалась еще стройнее.

– Что ж мы так долго собирались?

Колин неслышно ушел, стесняясь, что увидел момент близости, в которой ему не было места. Тогда он еще не встретил Талену и не мог до конца понять, что чувствовали в тот момент Стейс и Кэти Лавкрафт. Колин глубоко вздохнул и словно учуял в воздухе запах своей молодой жены-индианки. Внутри шевельнулось что-то странное, напоминающее кактус, готовый вырваться из темницы и взлететь. Стоит ему подумать о Талене, в голове будто пение раздается. Все переменилось с тех пор, как в его жизнь вошла Талена. С нею он познал настоящую любовь и гордился тем, что она познала то же самое. Ночью, когда весь дом спал, они сплетались в объятии, и он проникал в нее с неизменным удивлением и робостью, как будто входил в церковь. А потом лежал без сна, слушал ее мерное дыхание и думал, до чего же это благословенное время – ночь, наполненная запахом хвои, криками ночных птиц и запахом жены, посапывающей в его объятиях.

Конь споткнулся, напомнив Колину о том, что надо быть предельно внимательным. Несколько камней с шорохом скатились из-под копыт в бездну. Провожая их глазами, Колин слегка поежился при мысли, что он мог оказаться на их месте.

Дальше он ехал, уже не отвлекаясь, пока не добрался до спасительного подлеска. Выехав на небольшую поляну у подножья, Колин спешился. После трудного спуска и он, и его надежный конь заслужили небольшую передышку. Из седельного мешка он достал флягу и вдоволь напился. Потом снял шляпу, наполнил ее почти доверху и поднес коню, который, учуяв воду, уже вытягивал морду.

Напоив коня, он спокойно уселся на поваленный ствол дерева, пожевал вяленого мяса, отрезая кусочки ножом, висящим у пояса, а конь тем временем тоже нашел что пощипать.

Колин Лавкрафт всегда считал себя удачливым, можно даже сказать, счастливым.

Он решил на день ускорить возвращение домой, оставив их небольшое стадо в надежных руках двоих индейских помощников. Коппера Пота и Хуанито выделил ему в помощь Элдеро, и Колин полностью на них полагался. Удивительно, как индейская община боготворит своего вождя. И мужчины, и женщины Флэт-Филдс готовы умереть за Элдеро, не иначе потому, что и он не задумываясь отдаст жизнь за свой народ.

Колин вспомнил свою свадьбу с Таленой – языческий обряд, наполненный радостной, по-детски наивной одухотворенностью. Пляски и песни на непонятном языке, казалось, воспевали торжество жизни лучше, искреннее, чем брачные ритуалы его народа.

Талену увлекли, включили в свой хоровод девушки в костюмах, символизирующих смену времен года и земное плодородие, а к нему подошел Элдеро. Не говоря ни слова, он указал Колину на темнеющие неподалеку хоганы, и они пошли к ним вместе – две тени, пляшущие в отблесках костра. Вождь вдруг остановился, повернулся к нему, положил ему руки на плечи и долго, молча смотрел ему в глаза. Темные, ввалившиеся магнетические глаза Элдеро говорили с ним безмолвным языком, которого Колин тогда еще не понимал. Но внезапно он почувствовал, что душа вырвалась из тела, словно Элдеро приказал ей на миг покинуть свою обитель и тайком пробраться в его душу. Мысленным взором он увидел дрожащее лицо, показавшееся смутно знакомым, и понял, что это он сам, его лицо, только теперь он видит мир глазами Элдеро.

В этом было что-то неестественное, но Колин не испытывал страха. Постепенно в душе воцарился блаженный покой. Он начал понимать, о чем говорят ему трава, и деревья, и небо, как будто выдержал некий экзамен и трава, деревья, небо, облака снизошли до разговора с ним. Со стороны он видел свое лицо, озарившееся счастливой улыбкой. Невыразимое ощущение того, что он отныне хозяин своей судьбы, вылилось в этой лучезарной улыбке.

На лице Элдеро тоже было написано удовлетворение, а голос, с трудом выговаривающий английские слова, доносился из каких-то неведомых глубин:

– Теперь ты видел. Теперь знаешь.

– Что это было?

– Шим. Дух Земли. Талена, моя дочь, знает его. Теперь и ты знаешь. Ваши дети пойдут по Земле и будут благословенны.

С этими словами Элдеро повернулся и пошел к костру. Когда они снова вступили в круг света, Колин заметил тревожный взгляд Талены, обращенный к отцу. Он не видел, как Элдеро ответил на немой вопрос дочери; ему лишь показалось, что вождь едва заметно кивнул, а может, никакого кивка и не было, может, это лишь видение в дрожащем пламени костра. Но лицо Талены озарилось улыбкой, и глаза ее заблестели. Колин сел рядом с ней и не стал ни о чем спрашивать. Он не знал, что с ним случилось, но, наверное, ничего плохого, коль скоро жена его так счастлива.

С той поры ему ни разу не удалось поговорить с вождем наедине, но того, что он испытал, глядя на себя глазами Элдеро, ему никогда уже не забыть.

Колин нахлобучил на голову мокрую шляпу, радуясь приятной влаге в волосах и зная, что солнце вскоре высушит их. Он поднялся со ствола и подошел к коню, который мирно пасся невдалеке. Вскочил в седло и не колеблясь оторвал коня от его трапезы. Животное, видимо, уже насытилось, потому что довольно было легкого хлопка по крупу – и конь послушно пошел в сторону дома.

Теперь Колин мог отдаться своим мечтам и звучащим в голове песням. Он представлял, как она трудится где-нибудь возле дома, как увидит его, бросится навстречу и обовьет руками его шею.

Два часа, оставшиеся до дома, показались ему бесконечными. Для нетерпеливой юности песок в песочных часах течет гораздо медленнее, чем кровь по жилам.

Он выехал из леса слева от дома на широкую поляну, на другом краю которой семейство Лавкрафт выстроило свое временное жилище. Это их первая крыша над головой после нескольких месяцев, проведенных под открытым небом или под телегой (ее накрывали брезентом, если шел дождь). Перед ним еще левее замаячил сруб нового дома, который без спешки возводили они с отцом. Дом был просторный, со светлыми комнатами и огромным каменным очагом, как хотелось матери.

Дом, где будут стариться его родители и расти его дети.

И не важно, какого цвета будет у них кожа.

Подъезжая все ближе, Колин удивился, что из трубы, поставленной с противоположного конца крыши, не идет дым. Когда в доме три женщины, в очаге всегда огонь, даже летом. Не понимая, в чем дело, он почувствовал, как холод ледяной рукой схватил его за сердце и загасил радость возвращения.

Дым из трубы – это признак жизни. А сейчас дом словно застыл в безжизненной тишине.

Странно, что никто не выбегает из дома его встречать. Из маленького жилища, прилепившегося к горе, не доносится никаких звуков. Колин легонько ударил пятками в бока коня, побуждая его идти быстрее. Смутное подозрение перерастало в уверенность.

И наконец он увидел.

Возле куста дикого шалфея, который Кэти Лавкрафт посадила возле дома, лежал труп мужчины со стрелой в спине. Колин взвыл так, что долина и окрестные горы огласились эхом смерти, и пустил коня в галоп. Он соскочил наземь, даже не дав коню остановиться, и бросился к человеку, лежащему к нему спиной, молясь Богу, в которого верил отец, чтобы все это оказалось неправдой, и уже зная, что это правда.

Глаза Стейса Лавкрафта были открыты, голова повернута кверху, словно он обратил последний, прощальный взгляд на горы. На залитом кровью лице вырезаны две звезды, голый череп покрыт глубокими надрезами. Колин содрогнулся, поняв, что с отца сняли скальп. Хорошо, если не заживо, потому что иначе отец смотрел вовсе не на горы, а в глаза тому зверю, который подверг его такой пытке.

– Талена! Мама! Линда!

Голос вырвался из горла одновременно с ударившей в мозг мыслью о женщинах. Колин вскочил, как подхлестнутый, и кинулся в дом. Дверь была открыта. Он в ужасе застыл на пороге. Кэти Лавкрафт лежала на спине сбоку от очага. Обеими руками она ухватилась за стрелу, пронзившую ей грудь. Точь-в-точь таким жестом она всегда прижимала к груди цветы, собранные у источника. Стрела, видимо, настигла ее на пороге, и женщина пятилась до самого очага, пока не упала. На полу валялись черепки глиняной вазы, которая всегда стояла на столе. Скальп с нее не сняли, и Колин возблагодарил небо и того, кто на нем обитает, хотя бы за это.

– Талена! Линда!

И вновь никто не отозвался. Шатаясь, он добрался до второй комнаты. Деревянная дверь чуть слышно скрипнула на петлях, когда он толкнул ее. Сестра свернулась клубочком на кровати, как будто спала. Ее лицо было обращено к нему. Кровь, вытекшая из глубокой раны на шее, пропитала сначала одежду, а потом и одеяло под ней. Даже странно, что в таком маленьком теле может быть столько крови.

Колин почувствовал, что сходит с ума.

– Талена!

Он так отчаянно закричал, что у него перехватило горло. Он закрыл лицо руками в нелепой надежде, что от его крика безжизненное тело Линды вдруг подпрыгнет на кровати, а вслед за этим раздастся голос жены. Он выбежал из дома, не найдя в себе сил еще раз взглянуть на труп матери.

– Талена!

Колин снова и снова в отчаянии выкликал ее имя, но ответом ему была все та же тишина. Бегая вокруг дома, ища следы жены, он вдруг заметил, что в хлеву нет Метцкаля, маленького и смирного гнедого коня. Он был любимцем Талены, и она всегда сама его чистила и кормила. В душе Колина зародился слабый проблеск надежды. Еще не в силах объять умом случившееся, он понадеялся, что Талена вовремя заметила нападение и сумела спастись. У него сжалось сердце, когда он представил, как беременная жена во весь опор скачет по тропе и какая опасность при этом грозит будущему ребенку. Но она, по крайней мере, не лежит на земле, как вся его семья, со стрелой в спине или с перерезанным горлом.

Колину едва исполнилось двадцать, но он твердо сказал себе, что теперь не время сидеть на земле и выть, как того требовало все его существо.

Он попытался взять себя в руки и подумать.

Отец и мать убиты стрелами навахов. Он хорошо знал эти стрелы длиной около двух футов. Стрелами такой длины пользуются только навахи и ют. Остальные племена делают стрелы дюйма на три длиннее. Странно, однако, что кто-то из навахов решился напасть на семью дочери Элдеро. И это зверство, судя по всему, произошло недавно – кровь еще совсем свежая.

Значит, убийцы могут быть где-то поблизости. Мысленно попросив прощенья у мертвых близких, Колин решил, что сперва займется живыми. Ведь если и с ним что-нибудь случится, кто же спасет Талену? Он направился к своему коню, вспомнив, что там, под седлом, приторочена винтовка, внушающая некоторую уверенность.

Прежде всего он найдет жену.

Быть может, ей нужна помощь, быть может, она ранена или…

Он с усилием заставил свой ум остановиться на первом предположении.

Колин был так поглощен своими мыслями, что не услышал свиста стрелы, пролетевшей по воздуху на легком оперении. Спустя миг он уже с удивлением смотрел на деревянный прутик, пронзивший ему сердце. Потом, словно в неумолимом ритуале, изо рта вытекла струйка крови, колени подогнулись, и он упал ничком. Стрела надломилась под тяжестью падающего тела, и наконечник пронзил его насквозь, выйдя из спины. Умирая, Колин успел подумать, что его смерть даст Талене еще немного времени, чтобы спастись.

В воздухе повисла нереальная тишина, как будто свист стрелы вобрал в себя все остальные звуки. Вскоре за оградой лошадиного загона показалась шляпа с одним пером. Индеец-хопи по прозвищу Одно Перо вылез из-за куста, служившего ему укрытием, и подошел к распростертому на земле телу. Положив лук на землю, он нагнулся проверить, мертв ли поверженный.

Поднимаясь, Одно Перо заметил тень, вытянувшуюся рядом с ним на земле.

Джереми Уэллс со злобой поддал мыском пыльного сапога тело Колина.

– Щенок надумал вернуться в самый неподходящий момент. И для себя неподходящий, и для нас. Задержал нас. Поди теперь догони эту девку.

Одно Перо снова наклонился и вытер окровавленный нож о куртку убитого им человека.

– Поедем по ее следам. Не так уж много времени прошло. Нагоним, если хочешь.

– Еще бы не хотеть, – сухо бросил Уэллс. – Она видела нас в лицо и может сорвать нам все планы. К счастью, у нас тоже есть одно преимущество. Она брюхатая и не станет пускать коня в галоп. И поехала наверняка во Флэт-Филдс, к отцу. Ни в коем случае нельзя, чтобы она успела до него доехать и предупредить Элдеро. Иначе момент внезапности будет упущен.

Пока они так беседовали, еще двое вышли из укрытия и присоединились к ним. Они тоже были вооружены, и на лицах у них застыло равнодушие людей, привычных к чужой смерти. Скотта Трумэна и Оззи Сиринго разыскивали во многих штатах за убийства, по жестокости уступающие, быть может, только зверствам Джереми Уэллса. Вместе с ним они не раз ходили на разбой, и, едва он позвал их теперь, пообещав хорошее вознаграждение, они не заставили себя упрашивать и даже не поинтересовались, что за работа им предстоит.

Заслышав их шаги, Уэллс обернулся.

Трумэн, сорокалетний лысоватый толстяк с длинными вислыми усами, скучным голосом спросил у главаря:

– Ну, что теперь?

– По коням, ребята. Дело еще не окончено. Надо найти девчонку и заткнуть ей рот. А после поскачем во Флэт-Филдс и займемся индейцами.

Оззи Сиринго выплюнул сгусток желтой от табака слюны и утер рот рукавом хлопковой рубахи.

– Там может быть жарко?

Уэллс покачал головой, одновременно разминая затекшие мышцы шеи.

– Не думаю. Там всего-то человек пятнадцать, половина – бабы и пацанята. И дай бог, одно ружье на всех. Если врасплох застанем, там будет даже легче, чем здесь.

– Ну, добро.

Без дальнейших разговоров Оззи и Скотт направились в рощицу, где в укромном месте оставили лошадей.

Уэллс и Одно Перо остались вдвоем. Индеец уперся взглядом в какую-то точку на вершине горы и вполголоса бросил своему белому сообщнику:

– Зря ты недооцениваешь Элдеро.

Уэллс удивленно вскинул голову. Он хорошо знал этого индейца и был уверен, что тот не подвержен никаким чувствам. И вдруг уловил в его голосе нечто похожее на тревогу. Он бы даже назвал это страхом, если бы речь шла о ком-либо другом, а не о его подельнике Одно Перо.

– Да ну? Так ведь он старик, а с ним четверо облезлых котов, которых только он умудряется называть воинами.

Одно Перо уперся взглядом в землю, покачал головой и следующую фразу произнес уже с неприкрытым страхом:

– Ты не понял. Элдеро – он ведь brujo.

Уэллс немного знал испанский, и это слово было ему знакомо.

– Колдун, что ли?

Индеец поднял на него свои непроницаемые глаза, как бы подкрепляя ответ взглядом:

– Да. Великий колдун.

Джереми Уэллс, как все убийцы, был человек весьма практический. Для него существовали только причина и следствие. Пришпорил коня – и он скачет галопом. Дал шлюхе доллар – и она прыгает в твою кровать. Выстрелил – и человек валится наземь мертвым.

Только причина и следствие. В голове у него не было места для таких глупостей, в которые верят индейцы, – для шаманских выдумок, духов и прочей дребедени.

Но на сей раз что-то его задело. Никогда еще он не видел тени страха в черных глазах Одного Пера.

Страха, смешанного с глубоким почтением.

Тем временем Оззи и Скотт вышли из укрытия и двинулись к ним, ведя под уздцы своих коней.

Уэллс заговорил торопливо, чтобы те двое не успели его услышать:

– Если боишься, оставайся тут. Мы сами им займемся.

Он произнес эту фразу почти равнодушно, зная, что хопи не устоит перед таким вызовом. Но Одно Перо, способный с пятидесяти шагов пустить человеку стрелу точно в сердце, ответил не сразу.

А когда ответил, голос его прозвучал в тон Уэллсу, с тем же безразличием, в нем лишь едва угадывалась нотка жалости к глупцу, который не верит.

– Я не боюсь. Это тебе надо бояться.

Тут к ним подошел Оззи Сиринго и остановил рядом своего смирного коня. Ставя ногу в стремя и обкатывая в мозгу слова индейца, Джереми Уэллс испытал какой-то странный неуют.

Глава 29

Сидя верхом на Метцкале, Талена посылала коня такой резвой рысью, какую только позволяла ее беременность. Скакать без седла она привыкла с детства. После смерти брата Кочито, по ошибке убитого пьяным солдатом, отец стал учить ее всему, что положено мужчине. Она лишь слегка держалась за гриву и мысленно благодарила это сильное и надежное животное, которому обязана жизнью.

Все произошло так быстро, что она до сих пор не могла опомниться. Выйдя из дома, Талена пошла в сарайчик, где хранились припасы. Сарайчик небольшой, но крепкий – енотам не забраться. С ведерком, полным овса, она направилась в хлев накормить Метцкаля. Ребенок вдруг сильно толкнулся, вызвав тянущую боль в низу живота.

Талена улыбнулась и сказала себе, что нрав у сына Колина будет непокорный, раз, еще не родившись, он доставляет ей столько хлопот. Она пролезла через кусты и присела за ними, подобрав юбку. Талена выросла на природе, и ей было смешно, что Кэти и Линда все время пристают к отцу, чтоб он выстроил маленькую уборную позади дома.

Из-за кустов она увидела bizhá\' áád jílíní Стейса. Свекор вышел из дома и направился туда, где только что стояла она сама. Не успел он сделать нескольких шагов, как в воздухе просвистела первая стрела, вонзилась ему в спину, и свекор повалился на бок со сдавленным стоном. Тут же в дверях появилась Кэти, видимо услышав этот мучительный стон. Вторая стрела поразила ее в грудь. Женщина попятилась назад, и Талена из-за кустов услышала грохот падающего стула и звон разбитой вазы.

Сразу после этого откуда-то выбежал человек, бесшумный как смерть, которую только что причинил своими стрелами. Он ворвался в дом, за ним – второй. Талена услышала испуганный крик Линды, потом все стихло. Индианка до боли в челюстях закусила рукав рубахи, чтобы ненароком не закричать.

Она узнала их сразу. Это были те двое, что заезжали к ним накануне: рябой хопи и бородатый белый со злыми глазами. Бандитские набеги для Талены, выросшей на индейской стоянке, были не внове. Главное в таких случаях – не обнаружить себя и попытаться спастись. Она не знала, зачем этим людям понадобилось нападать на их дом, но в том, что они убьют и ее, если найдут, она не сомневалась.

Под прикрытием кустов она доползла до загона для лошадей и, стараясь, чтобы не скрипнули кожаные петли калитки, подобралась к Метцкалю. Прячась за крупом коня, вывела его из загона. Пока забиралась ему на спину, мысленно просила своего малыша сейчас не толкаться. И тут заметила еще двоих мужчин, вышедших из леса на поляну перед домом. Талена сообразила, что лошадей они оставили в лесу, чтобы те своим ржанием заранее не насторожили хозяев дома. Она вжалась в спину коня, хотя понимала, что те тоже заметили ее и могут попасть из винтовки даже с такого расстояния.

Талена пустила коня в галоп, прося прощения у своего ребенка. Теперь она с облегчением думала о Колине, который еще не вернулся с горного пастбища, а там он с верными помощниками (отец выбрал самых надежных) и ничто ему не грозит.

Теперь надо предупредить Элдеро: уж он-то знает, что делать. Почему-то Талена была уверена, что одним нападением дело не кончится, что у бандитов более обширные планы. Мысленно она молила свою покровительницу, Женщину Паука, чтобы ничего худого не случилось с ее мужем, ее сыном и ее племенем.

Она рассудила, что во Флэт-Филдс ей ехать нельзя. Во-первых, эти люди знают, кто она, и первым делом будут искать ее там. Во-вторых, путь в родной лагерь долгий, да и отца она там вряд ли застанет. В это время года Элдеро обычно уходит один в горы просить духов о заступничестве. В тайном, священном месте он проводит несколько дней без еды. Она там была только раз, в детстве, но надеялась, что найдет.

На ее счастье, солнце еще стоит высоко и даже в чаще указывает ей дорогу.

Она повернула коня так, чтобы лучи падали справа. Талена знала, что копыта оставляют следы на земле и по ним хопи легко отыщет ее, но тут неподалеку течет ручей, и она решила, что проедет по нему до каменистого участка дороги.

Рано или поздно индеец все равно отыщет ее след, но на это у него уйдет больше времени. А ей надо выиграть время – вот что сейчас главное.

Тянущая боль в животе не проходила; Талена боялась, что скачка причинит вред ребенку, но что поделаешь – она ведь прежде всего спасает его. В ушах до сих пор стояли стоны двух человек, пронзенных стрелами, и крик тринадцатилетней девочки, перед тем как…

Будучи дочерью такого человека, как Элдеро, впитавшего всю мудрость людей и богов, Талена знала, что смерть есть оборотная сторона жизни и никому из живых не избежать ее. Как всякий индеец, она умела мириться со смертью, означающей лишь возвращение к Шиму, духу Земли, откуда вышли все люди.

Но знание и вера не помогали ей в этот момент, когда она думала о дорогих людях, лежащих мертвыми в доме, что еще недавно был для них сутью и смыслом жизни.

Теперь она могла дать волю слезам, так как знала, что отец не позволит ей плакать. С тех пор как умер его единственный сын, все надежды Элдеро возложил на нее. Отец воспитал ее как мужчину, а мужчинам плакать нельзя.

Она приедет к отцу и не прольет больше ни единой слезинки.

Но сейчас она просто женщина, почти девочка, которая готовится впервые стать матерью, и у нее, непонятно за что, отняли почти все самое дорогое. Слезы лились из глаз потоками дождя, который на этой засушливой земле, окруженной горами, все считают благословением.

Глядя на мир сквозь сплетение ветвей и пелену слез, она доехала до ручья. Влага, льющаяся из глаз, смешалась с влагой, текущей под ногами, и унесла прочь минуты неутешной скорби.

Талена заставила себя думать о муже, о Колине.

Воспоминание о нем придало ей сил, что готовы были иссякнуть. Надо держаться, надо ехать вперед, чтобы Колин мог гордиться своей сильной и смелой женой. Он выбрал ее в жены, доверил ей выносить своего сына, который станет большим человеком и будет ступать по земле с гордостью и мудростью вождя.

Она ехала на коне вверх по ручью, пока не добралась до каменной россыпи, что позволит ей продолжить путь; здесь даже индейцу будет трудно различить следы конских копыт.

К тому же ее преследователи у ручья должны будут разделиться, чтобы найти место, где она выбралась на берег. И это их еще больше задержит. Талена перевела дух и, прежде чем ступить на сушу, позволила коню напиться.

Теперь скакать будет потруднее, и она не станет торопить Метцкаля, как бы ни хотелось. Копыта глухо стучали по камням, но Талене этот стук казался громче ружейной пальбы.

Несмотря на все свои рассуждения и предосторожности, она поминутно оглядывалась в страхе, что вот-вот сзади раздастся грохот копыт и ее нагонят четверо всадников под предводительством индейца, который носит перо на шляпе и смерть в душе.

Путь до лесного прикрытия показался ей нескончаемым. И все же она добралась до дерева, склонившегося к самой земле под напором ветра и снега.

Это был знак; она его помнила. До сих пор она объезжала гору на одной высоте, а тут свернула на восток и начала восхождение к вершине. Где-то наверху отец уединяется для своих раздумий и на своем языке называет эту пещеру просто Áá\' – «там». Но ей надо смотреть очень внимательно, потому что вход в пещеру скрыт среди камней и сразу его не разглядишь.

Отец взял ее туда всего один раз, много лет назад, когда она была совсем маленькая. Посадил перед собой на холку коня и повез. Несмотря на детское любопытство, она поняла, что в этом путешествии есть нечто священное, и не приставала к отцу с расспросами. У входа в пещеру Элдеро спешился, а ее оставил на коне, наказав не слезать ни в коем случае, как будто Земля вдруг именно здесь стала им не матерью, а врагом.

Потом он вошел в пещеру, растворился во мраке узкого коридора. Если бы Талена не видела этого своими глазами, ни за что бы не подумала, что там есть вход.

Элдеро отсутствовал очень долго, а когда наконец вернулся, и душа его, и поступь стали как будто легче, свободнее. Он проворно влез на коня и обхватил ее руками.

Талена почувствовала, что его одежда до сих пор хранит холод пещеры, и поежилась. Потом отец показал ей на открытой ладони круглый серебряный амулет с изображением флейтиста Кокопелли, символа плодородия, который, ложась на спину, предупреждает индейцев о неурожаях. Амулет, видимо, был изготовлен из расплавленного серебряного доллара с портретом человека по имени Вашингтон, давшего им эти монеты вместе с землей.

Она не видела лица Элдеро, но по голосу поняла, что это очень важный момент в ее судьбе.

– Он твой. Носи и никогда больше не снимай.

Отец завязал у нее на шее тонкий кожаный шнурок. Она пощупала металлический кружок, коснувшийся ее худенького тельца.

– Это что?

– Защита и удача. И все, во что ты веришь.

Со словами, которые можно истолковать на тысячу ладов, Элдеро повернул коня в обратный путь. Талена больше не возвращалась к пещере Áá\' – так ее назвал мудрец Элдеро, как будто именно «там» начинался и кончался мир. Но много лет спустя, на свадьбе с Колином, ей вдруг вспомнился тот день. После брачной церемонии муж спросил ее о значении отцовского подарка. Он раскрыл ладонь, и Талена увидела блестящий серебряный амулет, в точности такой, как у нее на шее.

Колин смотрел круглыми, почти детскими глазами.

– Это что?

Такой же вопрос она задала в далеком детстве отцу и теперь ответила теми же словами:

– Защита и удача. И все, во что ты веришь. – Затем приподнялась на цыпочки и завязала шнурок у него на шее. – Носи и никогда больше не снимай.

Колин, воспользовавшись случаем, притянул ее к себе и попытался поцеловать. Но Талена с улыбкой отстранилась, потому что все женщины смотрели на них, перемигиваясь и хихикая.

Дорога была соткана из света и тени: Талена то углублялась в чащу, то выезжала на поляны, открытые солнечным лучам. Она поднималась по горе, пока ее ушей не достигли нежные звуки свирели. Метцкаль навострил уши и повернулся в ту сторону. «Откуда музыка в таком пустынном месте?» – удивленно подумала Талена и поехала на эти звуки, с трудом пробираясь через заросли шиповника, окаймлявшие небольшую ольховую рощицу.

Выехав на открытое место, она узнала его и тут же увидела отца.

Элдеро, скрестив ноги, сидел на камне. Глаза его были закрыты, а пальцы легко скользили по отверстиям свирели. Он выводил простую, нежную мелодию в полной гармонии с окружающей природой, которая словно притаилась и слушала. Талена застыла на месте. Она не знала, что отец умеет играть, да еще так вдохновенно.

Тревога стучала ей в грудь и в виски, но она не решилась прервать этот момент единения с чем-то, чего она до конца не могла постичь. Глядя на отца, она стояла и ждала на краю каменной россыпи, зиявшей среди зелени, словно открытая рана.

Наконец Элдеро открыл глаза и увидел ее.

Музыка оборвалась, растворилась в настороженном безмолвии их взглядов.

По тому, как Элдеро поднимался на ноги, Талена видела, что он уже знает о беде. Ее появление в этом месте могло значить очень многое, но ничего хорошего не сулило. Талена подъехала поближе к тому месту, где стоял вождь навахов из Флэт-Филдс и глядел на нее глазами, полными дурных предчувствий.

Она оперлась на протянутую руку и слезла с коня.

Как только ноги коснулись земли, Талена почувствовала, что силы покидают ее, и еще крепче ухватилась за руку отца.

– Как ты меня нашла?

– Я запомнила дорогу с того раза. И знала, что в это время ты должен быть здесь.

Черты лица Элдеро немного смягчились; он испытал гордость за дочь, которая вполне может заменить ему сына.

– Зачем?

– Они все умерли, bizhé.

Отец и дочь сели рядом на камень, нагретый солнцем, и Талена все ему рассказала. Рассказала о том, как накануне те люди приехали к ним на ферму и как Кэти прогнала их, пригрозив винтовкой. Потом рассказала, стараясь, чтобы слезы не просочились в голос, как те же люди вернулись нынче и убили всю семью, кроме нее и Колина.

Когда стала рассказывать о том, как ей удалось спастись, Талена почувствовала боль, раскаленным прутом пронзившую тело и скрутившую все внутренности. Когда спазм немного отпустил, она ощутила влагу между ног и поняла, что отошли воды и сейчас она будет рожать.

Схватка повторилась. Преодолевая боль, она впилась пальцами в плечо отца. Элдеро помог ей вытянуться на камне. Талена подумала о Колине и сказала себе, что сын их наверняка бунтарь, раз решил явиться на свет в столь неподходящее время.

Глава 30

Уже на подъезде к деревне Элдеро увидел воронов.

Они пророчески кружили над Флэт-Филдс, испещрив черными знаками полоску голубого неба, устоявшую под натиском закатного багрянца. И вождь понял: страхи, обуревавшие его с тех пор, как он покинул Áá\', сбылись.

Он твердил себе, что надо соблюдать осторожность, и все-таки пустил коня в галоп.

Он смог уехать только после того, как принял роды у Талены. Родилась девочка, и дочь с отцом помогли ей явиться на свет по индейскому обычаю. Затем они обмыли ребенка водой из бурдюка, который Элдеро всегда возил в седле как символ своей власти. Талена с нежностью поднесла ребенка к груди, а вождь поднялся.

– Мне надо ехать.

Они оба знали, что иначе нельзя. И так упущено много времени, и, возможно, никого уже не удастся спасти.

– Езжай. Я сама управлюсь. Найди Колина, расскажи ему о дочери.

Он оставил ей скудную провизию, прихваченную с собой, потом вышел из пещеры, сел на своего мустанга и поскакал так быстро, как только позволяла горная крутизна. Всю дорогу он спрашивал себя, что за люди устроили на ферме бессмысленную бойню. По описанию Талены он опознал индейца-хопи, входящего в банду. Одно Перо всем известен своим искусством лучника, жестокостью и равнодушием к человеческой жизни. Рассказывают, что он однажды разрезал человеку ступни, вставил в них палки и заставил несчастного долго бежать, прежде чем убил его. Участие хопи в убийствах на ферме наводило на мысль, которую теперь вороны только подтвердили.

Держась под прикрытием деревьев, вождь достиг лагеря. Спешился и отпустил на волю мустанга. Элдеро точно знал, что животное его не выдаст. Он лег на землю и, толкая перед собой ружье, дополз до места, откуда весь лагерь можно было охватить одним взглядом.

И увидел только мертвых.

Вокруг небольшого скопления хоганов валялись трупы. Мужчины, женщины, дети были застигнуты за их мирными каждодневными делами и убиты мгновенно, наверняка и понять ничего не успели. Даже его пес Бонито лапами кверху лежит на земле, и отсюда видно, что кровь из глубокой раны на холке пропитала всю его желтоватую с рыжинкой шерсть.

Элдеро огляделся, проверяя, нет ли убийц поблизости, и заключил, что те уехали на поиски единственной добычи, которая от них ускользнула.

Талены.

Он встал на ноги и вышел из укрытия. Дошел до первой мазанки, и вся его боль мгновенно обратилась в жгучий гнев. Проходя мимо тельца ребенка, которому разнесли череп выстрелом из винтовки, Элдеро пообещал себе, что виновники этого зверства понесут тяжкую кару в страшных мучениях и на этом свете, и на том. Кто способен на подобную жестокость, не заслужил ни достойной смерти, ни вечного бессмертия. Вождь по одному оглядывал тело каждого жителя своей маленькой деревни. Всех он знал немало лет, каждый составлял частицу его жизни, уповая на то, что она будет мирной. А когда им понадобилась его защита, он был далеко. Теперь ему ничего не остается, как стать частицей их смерти.

Он дольше других задержался у трупа соплеменника по имени Малыш Джозеф, одного из самых искусных наездников, какие когда-либо рождались на свет. В груди его зияла огнестрельная рана. А под правой рукой валялся окровавленный нож. В левой руке он сжимал лоскут, оторванный от мужской рубахи.

Значит, Малыш Джозеф успел ранить одного из нападавших, прежде чем тот выхватил пистолет и продырявил ему грудь, откуда духи смерти высосали его жизнь.

Элдеро наклонился и вытащил из пальцев мертвеца маленькое свидетельство его доблести. Затем подобрал с земли нож и вытер с него кровь обрывком ткани.

Скоро этот лоскут ему пригодится.

Внезапно что-то привлекло его внимание чуть подальше границы лагеря, в стороне, противоположной той, откуда приехал он. Элдеро бегом бросился к распростертому на земле телу, надеясь, что уже немолодые глаза подвели его.

Но, подбежав, почувствовал, как у него перехватило дыхание. Там, высоко в горах, ждут две женщины. Одна никогда больше не увидит мужа, другой не суждено узнать своего отца. Перед ним на спине, с глазами, обращенными к небу, и вонзившимся в грудь обломком стрелы лежал Колин Лавкрафт, белый искренний человек, которого дочь выбрала себе в мужья.

Элдеро склонился над телом baadaaní – зятя, подсунул руки ему под шею и нащупал кожаный шнурок. Он снял его через голову и положил на ладонь серебряный амулет с профилем Кокопелли – точно такой же он когда-то подарил Талене.

Отчистив амулет от крови, Элдеро опустил его в карман куртки и поднялся.

Несмотря на боль и гнев, он сохранил способность рассуждать здраво. Настолько здраво, что последняя находка привела его в недоумение, которое усилилось, когда он нашел труп еще одного белого человека – того, кто однажды приехал вместе с сыном просить ему в жены Талену и назвал себя Стейсом. Стрела поразила его в спину, а после смерти убийцы сняли с него скальп. В нескольких шагах валялось ружье, а рядом труп другого соплеменника по имени Много Шагов; в одной руке он сжимал нож, в другой – окровавленный скальп.

Все слишком просто, даже не верится.

Не обращая внимания на мух и запах тлена, Элдеро сел на землю, скрестив ноги, погрузился в себя и попросил помощи у духов, что всегда направляли его. Черная пелена спала с глаз, и на мгновение он увидел…



…ветер принес с собой запах всадников. Они приехали с запада, солнце било им в спины. Сначала расстреляли нескольких мужчин, способных оборонять лагерь. Их было всего четверо, но они расправились с жителями без труда, хотя Малыш Джозеф и умудрился ранить одного. Среди них был индеец, быстрый и безжалостный, как смерть. Еще был бородатый парень, который, казалось, испытывал удовольствие, отстреливая людей, мечущихся в поисках спасения. Это он раскроил череп ребенку, это он застрелил пса, что, оскалив зубы, готов был броситься на него.

А после именно он…



Видение исчезло, но Элдеро уже узнал все, что нужно. Талена сказала, что bizhá\' áád jílíní, отца мужа, убили в его доме, за много миль отсюда. Про Колина она ничего не знала, но Элдеро догадался, что парень себе на беду вернулся домой раньше. Он приехал вскоре после бегства Талены и успел умереть вместе со своей семьей.

Но если это случилось возле их дома, зачем было тащить сюда трупы?

И почему только мужчин?..

Элдеро слишком хорошо знал людей, чтобы понимать, на что они способны. В уме его забрезжил проблеск света, мгновенно рассеявший тьму.

Он догадался, зачем убийцы взяли на себя труд притащить два трупа во Флэт-Филдс.

Все это инсценировка.

Колин и его отец были убиты стрелами навахов. Элдеро не сомневался, что и в телах женщин там, на ферме, он найдет точно такие же. Убийцам надо было все обставить так, что навахи, воспользовавшись отсутствием белых, убили их женщин, а когда отец и сын увидели это, они приехали во Флэт-Филдс мстить.

И во время схватки все были убиты.

Вот зачем понадобились тела белых.

И вот почему никто не выжил, чтобы рассказать, как было дело.

Если он все правильно понял и замысел был именно таков, то разума в нем меньше, чем воды в ручье летом. Но в этих краях правосудие стоит на стороне белых, а чтоб защитить индейцев, никто палец о палец не ударит.

Особенно если на них пало подозрение в убийстве белых.

Непонятен пока только мотив, но им в свете всего случившегося можно пренебречь в поисках настоящей, единственно возможной справедливости.

Его справедливости.

Он встал и побрел к мустангу, оставив трупы на поживу воронам и утешая себя тем, что виновные скоро заплатят и за это. Тем временем солнце почти скатилось за вершину горы и воздух стал прозрачнее, как всякий раз вечером, когда готовился вобрать цвет ночи.

У него мало времени.

Надо действовать быстро, потому что в темноте он не найдет их следов. Поспешая, он чувствовал, как гнев и жажда справедливости борются в его сознании со здравым рассудком.

Что он может один против четверых, жестоких, сильных, хорошо вооруженных людей? Да и собой он рисковать не вправе – нельзя же бросить Талену и ее малютку на произвол судьбы!

Элдеро вернулся к тому месту, где прятался перед тем, как войти в лагерь. Его мустанг спокойно пощипывал траву. Индеец сел на него и повернул голову к западу, высматривая следы их прибытия. Он лучше, чем кто бы то ни было, умел различать на земле следы людей и животных; земля, как утренний цветок, раскрывала свои тайны человеку, который сроднился с нею так близко.

Он вскоре обнаружил следы копыт на том месте, откуда началась бойня. Все лошади подкованы, значит, Одно Перо уже усвоил обычаи белых. Когда все было кончено, двое всадников удалились в лесок, где спрятали своих лошадей. Элдеро по следам читал и их нетерпение, и страх при первых выстрелах, и нарастающую жажду крови. Потом они вернулись в лагерь, ведя лошадей, которые дожидались в лесу с трупами белых на спине; сразу везти их к месту нападения было неразумно.

Элдеро кружил по лагерю, пока не наткнулся на следы отъезда той четверки. Невдалеке он увидел труп молодой женщины, – должно быть, она пыталась спастись и выстрел настиг ее у самой опушки.

Элдеро знал ее так же хорошо, как и остальных.

Это была жена Коппера Пота, одного из парней, которым он поручил сопровождать зятя на пастбище.

Он слез на землю и подобрал одеяло, видимо брошенное бегущей женщиной. Попросив прощенья у смерти, он подобрал его и снова легко вскочил на своего мустанга.

И поехал вперед, не оглядываясь. Ему вспомнилась жена, бедная женщина, что не так давно умерла родами, пытаясь уже в немолодые годы подарить ему еще одного сына. Умерла и забрала ребенка с собой, как чаще всего бывает в таких случаях. Он скорбел по ним, но теперь говорил себе, что уж лучше так, чем видеть их распростертыми на земле после налета этих головорезов.

Следы вели на восток, в сторону, противоположную той, откуда они приехали. По влажности примятой травы Элдеро определил, что они не успели далеко отъехать. У него не было с собой ни еды, ни питья, но это его мало заботило. Близость к природе позволяла ему найти пропитание в любом месте, а общение с духами научило игнорировать телесные нужды. Он ехал по следам, то теряя, то вновь находя их, пока не стемнело. В темноте немного передохнул, дожидаясь, когда луна поднимется достаточно высоко и осветит ему путь своим бледным светом. Едва она посеребрила вершины гор, Элдеро продолжил путь. Луна лишь немного помогала ему: на то он и вождь, чтоб видеть в кромешной тьме лучше других. В руке он крепко сжимал окровавленный лоскут рубахи – трофей Малыша Джозефа, – и кровь, пролитая убийцей, так же верно, как и глаза, выводила старого индейца на дорогу к врагу.

А через него и к троим остальным.

Уже перед самым рассветом вождь увидел в небольшой лощине, среди деревьев, тускло мерцающий огонек костра. Он был огорожен со всех сторон, чтоб не было отблесков, но Элдеро все равно удивился: неужто эти негодяи так уверены в себе, что не боятся разводить огонь на привале?

Огонь и вода – непокорные наши дети…

Так гласила древняя мудрость, и Элдеро она была на руку, потому что теперь огонь и вода сделались его союзниками. Он спешился и, разрезав ножом одеяло скво, погибшей в двух шагах от спасения, обмотал лоскутами копыта мустанга.

Это на случай, если по пути встретится каменистый участок. Хотя, несмотря на все предосторожности, ему вскоре придется оставить мустанга и двигаться пешком, иначе люди у костра все равно его обнаружат.

Хорошо бы сейчас с ним были те воины, которых он возглавлял еще во времена, когда все были свободны, задолго до кончины Барбонсито и до того, как на смену ему пришел Ганадо Мучо в убогой роли марионетки белых. И задолго до того, как воин Мануэлито согласился быть предводителем индейской полиции, которая, конечно, не предаст правосудию ни одного из выслеженных им убийц.

В те далекие годы они спустились бы с гор, как ночные тени, и в мгновение ока эти четверо были бы мертвы, а скальпы их сушились бы перед хоганом, предназначенным для очищения.

Он отогнал от себя эту мысль как свидетельство собственной слабости. Прошлое зарыто в землю, как зерно, и надо поворачиваться, чтобы собрать урожай настоящего.

О будущем Элдеро не думал: у него, как и у его племени, уже нет будущего.

Он оставил мустанга возле ствола гигантской сосны, намотав поводья на нижнюю ветку. Этим простым жестом он дал животному понять, что никуда двигаться не надо, а себе подготовил отступление, чтобы не терять времени, если придется уезжать в спешке.

Без малейшего шума он подобрался к костру, который уже хорошо был виден за деревьями. Сначала огляделся, пытаясь определить, где те четверо привязали лошадей, хотя не слишком опасался, что животные почуют его приближение. Во-первых, он подходил с подветренной стороны, во-вторых, люди, привычные к убийствам, а значит, и к преследованию, выбирают коней, обученных не выдавать их присутствия.

Он шел не спеша, со всеми предосторожностями и наконец подобрался на расстояние, откуда мог хорошо рассмотреть людей, устроившихся вокруг костра.

И только тут понял, что предосторожность была напрасной.

Рядом с заграждением костра, выложенным из камней, поблескивала пустая бутылка из-под виски: выходит, его враги крепко выпили и всех их разморило в тепле, идущем от костра.

Один, лежа на спине и открыв рот, храпел как боров – так храпят только пьяные.

Элдеро вспомнил, сколько бед принесло и до сих пор приносит спиртное его племени. Оно отупляет мудрых и осторожных, делает воинов уязвимее женщин, вселяет робость в душу отважных, обрекая их на скорую и глупую смерть.

В душе всколыхнулась холодная ярость. Они так гордятся содеянным, что сочли нужным отпраздновать свою победу и напились как свиньи.

Теперь они в его полной власти.

Прежде он бы снял с плеча ружье и пристрелил их всех, одного за другим. А может быть, и сам бы при этом расстался с жизнью. Но пустота прожитых лет обязана заполняться мудростью, иначе, считай, годы прожиты напрасно.

Талена и ее дочь одни в горах, и он им нужен.

Поэтому он не может подвергать себя риску. Особенно теперь, когда у него есть оружие получше ружья.

Он лег на землю и внимательно рассмотрел представшее ему зрелище.

Одно Перо скрючился на одеяле слева от костра. Отблески пламени играли на его рябых щеках. Вероятно, он сперва прикрыл лицо шляпой, чтобы огонь не слепил глаза, но во сне шляпа свалилась. Ближе всех к нему спал на боку, спиной к Элдеро, второй убийца. Его Элдеро узнал по одежде. Это был тот самый молодой бородач из его видения, который испытывал настоящее удовольствие, стреляя в ребенка, а после в Бонито.

Подавив желание прыгнуть в лощину и всадить ему нож в сердце, Элдеро перевел взгляд на двоих других.

Они спали рядом и были видны ему сбоку.

Один прикрывал рукой глаза, поэтому лица его Элдеро не видел, но по остальным приметам догадался, что он уже немолод. На плече у него был выдран клок рубахи, в прорехе виднелась повязка, сделанная из остатков рукава и пропитанная кровью. Значит, этого угостил ножом покойный Малыш Джозеф. Этот убийца интересовал его меньше всех: про него он уже все понял – и потому перевел взгляд на четвертого.

Тот завернулся в одеяло и надвинул на голову широкополую шляпу. Рука спящего сжимала платок, какие обычно носят на шее. Почему – кто его знает? То ли ткань сдавила ему шею во сне, то ли пьяные дружки над ним подтрунивали из-за этого платочка.

А может, потому, что духи были сейчас на стороне Элдеро.

Не важно, главное – до этого клочка красной ткани легко дотянуться.

Он подполз поближе, прося Землю укрыть его, сделать невидимым. Земля пошла ему навстречу, потому что никто из спящих даже не пошевелился.

Они крепко спали, когда легкая тень бесшумно приблизилась к ним и быстро завладела двумя шляпами и платком. Жест, наполнивший торжеством душу Элдеро, остался незамеченным в серебристой ночи.

Он воздаст им по справедливости: все эти люди умрут худшей из смертей.

Унося свою добычу, он вышел из круга пламени, быстро добрался до мустанга и мысленно издал ликующий, победный клич. Отъехал он все так же бесшумно, сказав себе, что надо поспешать.

Скоро встанет солнце, а путь впереди неблизкий.

Глава 31

Солнце стояло уже высоко, когда Элдеро подъехал к пещере.

На обратном пути он не старался заметать следы – так велико было его преимущество. Чем раньше он доберется до Áá\', тем скорее все закончится. Ему надо будет только сделать некоторые приготовления, и тогда никто уже не сможет ему помешать.

Все завершится в несколько часов.

От этих убийц с черной душой на Земле останутся лишь плоды содеянного ими зла, за которое они получат по заслугам.

Не подходя вплотную к пещере, он вполголоса позвал дочь. Там внутри у него лук со стрелами; иногда он с ним охотится, приезжая в горы. Талену он выучил хорошо стрелять, а она еще не отошла от всего пережитого: чего доброго, убьет по ошибке родного отца. А жизнь ему сейчас дорога, ведь он пока не выполнил намеченного.

Среди камней показалось лицо Талены. Убедившись, что не обозналась, она вышла наружу. Элдеро легким шагом приблизился к ней:

– Как девочка?

– Хорошо. Ты видел Коли? Почему он не пришел с тобой?

Элдеро заглянул ей в глаза, не говоря ни слова. Вот так же он смотрел на нее, когда сообщал о смерти брата Кочито. Потом сунул руку в карман и протянул дочери серебряный амулет, снятый с шеи Колина.

Талена все поняла и глухо застонала. Зрачки ее расширились от боли, она попятилась и поднесла одну руку к животу, другую к губам, как будто сдерживая рвоту. Потом круто повернулась и скрылась в пещере. Элдеро не стал входить следом: пусть поплачет, не стесняясь его. Ожидание при теперешней спешке показалось ему бесконечным; стараясь отвлечься, он думал о юноше, которому отдал в жены единственную дочь, и чувствовал боль, как будто во второй раз лишился сына.

Элдеро, великий вождь племени навахов, тоже позволил себе роскошь пролить слезу.

Наконец он решил, что дал Талене довольно времени, чтобы оплакать мужа, и вошел в пещеру. Дочь сидела, привалившись к каменной стене, и кормила грудью ребенка. Видимо, только эта необходимость и удерживала ее в жизни.

Талена взглянула на него сухими глазами. Может, она и плакала, но Элдеро не заметил никаких следов. В ее голосе слышалось неистовство бурного потока:

– Она будет носить имя Линда.

Элдеро подумал, что дух Женщины Паука не оставил ее дочь, и почувствовал, как в груди шевельнулась гордость. Элдеро знал, что это имя маленькой белой bá\'jíyéhé, сестры мужа.

В ответ он лишь согласно кивнул.

Все справедливо: за жизнь женщины, ушедшей во тьму, жизнь женщины, явившейся на свет.