– Спасибо. Что я могу еще сказать?
– Возможно, кое-какие уже есть в вашей коллекции.
– В моей коллекции?
Тут она рассмеялась, громко и резко.
– Вы ведь даже этого не помните, верно?
– Хотите сказать, что я коллекционировал старые открытки? – Он усмехнулся. – Что еще нового у вас есть?
– Кое-что могу сказать вам прямо сейчас. Вы никогда не звали меня Сьюзен. Только Сью.
Она наклонилась и поцеловала его снова, на этот раз в щеку. Потом ушла, не оглядываясь, быстро миновала террасу и исчезла в здании. Подождав, он услышал, как хлопнула дверца и загудел мотор. Затем он увидел окна и крышу ее машины, которая медленно катилась вниз, к узкому шоссе. В эмали кузова тускло отражалось серое небо.
6
На следующий день, в субботу, сразу после полудня Ричард Грей отправился к доктору Хардису, который в это время проводил плановые консультации. Хардис давал ему почувствовать, что он. Грей, – не просто пациент или «интересный клинический случай», а полноправная сторона, участвующая в решении проблемы. Их совместные обсуждения зачастую больше походили на дружескую беседу, чем на сеанс психоанализа, и хотя Грей прекрасно сознавай, что это всего лишь обычный психотерапевтический прием, все же он был признателен доктору. Прочие сотрудники клиники обращались с Греем совершенно иначе, видя в нем нечто среднее между постояльцем богатого отеля и тяжелобольным, понимающим лишь односложные указания и язык жестов.
В тот день Грей был настроен на общение, и не только потому, что ему не терпелось рассказать о случившемся: в нем неожиданно пробудился интерес к самому себе, совсем было пропавший.
Конечно, непродолжительный визит Сьюзен ничего не решил: амнезия оставалась столь же глубокой и непроницаемой, как раньше, и Хардис сразу же выяснил это. Важнее было другое: Сьюзен удалось, независимо от ее воли, окончательно убедить Грея, что он существовал во время провала. До ее визита он сам по-настоящему не верил в реальность своего прошлого. Это ощущение белого пятна, полной пустоты было настолько законченным, что как бы исключало его из прожитой им жизни. Но вот явилась Сью – живой свидетель его бытия в прошлом. Она помнила про это время, а он нет.
Теперь, после ее отъезда. Грей думал почти только о ней одной. Он погрузился в мечты о Сьюзен, жаждал ее общества, касания рук, поцелуев. Но больше всего ему хотелось просто смотреть на нее, разглядеть ее как следует. Главная проблема словно повторялась в миниатюре: Грей с трудом припоминал, как она выглядит. Он был способен зрительно представить несущественные детали: холщовую сумку, лодыжки в чулках и гольфах, цветастую юбку, распущенные волосы, вечно падавшие ей на лицо. Он помнил, как она посмотрела на него в упор, точно приоткрывая свою тайную сущность, но теперь убедился, что не в состоянии окинуть это лицо мысленным взором. Ом помнил ее неброскую внешность, правильные черты, но все это лишь сильнее скрывало ее истинный облик.
– Думаю. Сью – мой последний шанс – говорил он. – Она хорошо знает меня, она была рядом со мной в те несколько недель, которые стерлись из моей памяти. Уверен, что стоит ей сказать одно-единственное слово, которое подтолкнет память, и остальное всплывет само собой.
– Возможно, вы и правы, – сказал Хардис. Они сидели в кабинете, которым психиатр обычно пользовался, когда вел прием по выходным: глубокие кожаные кресла, деревянные панели по стенам, шкафы, набитые книгами по медицине, комфорт и уют. – И все же, в порядке предостережения: вы не должны слишком уж стараться. Может возникнуть состояние, известное как парамнезия, истерическая парамнезия.
– Я не склонен к истерии, доктор.
– Разумеется, не склонны – в обычном смысле слова. Но иногда люди, потерявшие память, хватаются за любую соломинку, за самый слабый намек на улучшение. Если вы не вполне уверены в том, что вроде бы вспомнили, может выстроиться целая цепочка ложных воспоминаний.
– Уверен, что Сью такого не допустит. Она будет подталкивать меня в верном направлении.
– Хорошо бы. Но если вы начнете фантазировать, то уже не сможете отличить правду от вымысла. А что думает доктор Вудбридж?
– Полагаю, он против моих разговоров с ней.
– Да-да, понятно.
После встречи со Сью у Грея появилось занятие: он перебирал в уме каждое произнесенное ею слово, надеясь ухватить хоть какой-нибудь обрывок воспоминаний и заставить свою память работать. Благодаря вспыхнувшему интересу к ней все – немногое – сказанное ею приобретало невероятную важность, и он пытался взглянуть на это с разных сторон. Он пересказывал все доктору Хардису, радуясь тому, что нашел внимательного слушателя, державшего сомнения при себе и вызывавшего его на беседу.
По существу, она рассказала об их общем прошлом на удивление мало. Так что Хардис, пожалуй, мог бы расценить его настойчивые попытки свести воедино разрозненные фрагменты как признак развивающейся парамнезии. Все же с одной из загадок, хоть и не главной, ему удалось справиться самостоятельно. Размышляя о таинственных почтовых открытках, он сначала решил, что наткнулся на что-то, имеющее отношение к выпавшему куску жизни. Но потом воспоминание пришло само, и относилось оно к давнему прошлому.
Он работал тогда в Брадфорде. на севере Англии. Как-то раз, ближе к вечеру, решив побродить по боковым улочкам, он наткнулся на крохотный магазинчик, торговавший всевозможным старьем, и заглянул в надежде отыскать что-нибудь для своей коллекции старинного кинооборудования. Грей собирал ее уже много лет и никогда не упускал возможности пополнить новыми экспонатами. На прилавке среди прочего хлама он обнаружил потрепанную коробку из-под обуви, набитую старыми открытками. Некоторое время он просматривал их без особого интереса. Хозяйка сказала, что цены проставлены на обороте. Повинуясь внезапному порыву, он спросил, сколько она хочет за всю коробку. Почти сразу же они сговорились на десяти фунтах.
Вернувшись домой несколькими днями позже. Грей тут же просмотрел купленные им несколько сотен открыток. Некоторые из них в свое время, очевидно, тоже покупались для коллекции, остальные были исписаны. Он читал все эти сообщения, если удавалось разобрать почерк, – прозаические весточки из отпуска, небрежно нацарапанные химическим карандашом или авторучкой: «Чудесно проводим время; погода налаживается; вчера были у тети Сисси; изумительные виды; дождь льет целую неделю, но мы не хнычем; Теду не нравится здешняя еда, но погода восхитительная; в саду так спокойно, солнце разогнало всю мошкару; много купаемся и загораем». Погода, погода, погода.
Некоторые открытки были выпущены еще до Первой мировой войны, полупенсовые марки молчаливо говорили о том, как разительно выросли с тех пор цены. Многие – не меньше трети – были отправлены из-за границы: путешествия по Европе, поездки в вагончике канатной дороги, посещение казино, невыносимая жара… Сами видовые фото были еще занимательнее. Он разглядывал их как иллюстрации к старинному, давным-давно забытому отчету о путешествиях: беглый взгляд на города и местности, которые в определенной мере уже не существовали. Попалось ему несколько открыток с изображениями тех мест, где сам он не раз бывал: леди и джентльмены эпохи Эдуарда VII на прогулке по приморским эспланадам, ныне загроможденным высотными отелями, залами игровых автоматов и счетчиками платных стоянок; мирные сельские долины, ныне оглашаемые ревом машин; французские и итальянские церкви, теперь взятые в кольцо сувенирными киосками; сонные торговые городишки, обреченные сегодня задыхаться от уличного транспорта и сетевых магазинов-близнецов. Все это были воспоминания о прошлом – исчезнувшем, чуждом нам, но еще узнаваемом; недостижимом во всех смыслах.
Он рассортировал открытки по странам и сложил обратно в коробку. С тех пор открытки, присланные друзьями, он добавлял к этой случайно появившейся коллекции, полагая, что когда-нибудь запечатленные на них виды тоже станут достоянием истории.
Напоминание, сделанное Сью, удивило его, но открытки явились не из провала. В Брадфорде он был гораздо раньше, когда еще работал в агентстве. То есть никак не меньше чем за год до их знакомства. Однако сам факт ее осведомленности насчет коллекции говорил о многом. Значит, либо Сью бывала в его квартире, либо они были настолько близки, что он умудрился сообщить ей даже об этом незначительном обстоятельстве своей жизни.
Все прочее было далеко не так ясно. Видимо, они все же были любовниками, хотя и очень недолго. Затем расстались. У нее был кто-то другой, она упоминала Найалла. Грей звал ее Сью, а не Сьюзен. И ко всему этому – какие-то странные подробности: особые обстоятельства их знакомства, загадочное облако. Что-то случилось между ними. Но что? Оба раза, когда они виделись в клинике, он сперва чувствовал враждебность. Не пробуждалось ли это чувство подсознательно? Если у нее был кто-то еще, не ревность ли разрушила их отношения?
В чем смысл этого облака – если вообще есть смысл? Подумаешь, облако! Почему она считала его настолько важным, что надеялась именно с его помощью пробудить воспоминания Грея?
Из всего этого было ясно одно: до сих пор она не сказала ничего, что хоть немного расшевелило бы его память. Ни открытки, которые он вспомнил, ни таинственное облако, смысла в котором он не находил, не давали ключа к забытому прошлому.
Доктор Хардис слушал, как обычно, с большим интересом, делал пометки в блокноте, но в конце рассказа отложил ручку и просто сидел, ничего не записывая.
– Мы могли бы попробовать кое-что еще, – произнес он наконец. – Приходилось вам бывать под гипнозом?
– Нет. Думаете, стоит попробовать?
– Полагаю, да. Иногда пациентам в состоянии гипнотического транса удается восстановить память. Но это метод несовершенный и не гарантирующий результата. Хотя в вашем случае имеет смысл попытаться.
– Почему же вы не предлагали раньше?
Хардис улыбнулся:
– Теперь у вас появилась мотивация. В следующий раз я буду в среду, тогда и начнем.
Вечером Грей целый час провел в бассейне, который располагался в цокольном этаже госпиталя. Он медленно плавал взад-вперед на спине, думая о Сью.
7
Сью позвонила во вторник вечером. Дежурный санитар прикатил его к установленному в коридоре таксофону. У Грея был телефон в палате, но ей, вероятно, дали другой номер. Едва услышав ее голос, он понял, что предстоит разочарование.
– Как вы, Ричард? – спросила она.
– Намного лучше, спасибо.
Наступила короткая пауза, затем она заговорила снова:
– Я звоню по таксофону, поэтому не смогу говорить долго.
– Повесьте трубку, и я перезвоню вам из палаты.
– Нет, за мной уже очередь. Я просто хочу сказать, что на этой неделе приехать не удастся. Может быть, на следующей…
– На следующей неделе\'? – сказал он, с трудом скрывая глухо накатывающееся и неотвратимое ощущение досады. – Но вы же обещали на этой!
– Да-да. И я собиралась. Но не получается.
– В чем дело?
– У меня нет денег на билет и…
– Я же говорил, что все оплачу.
– Да, но я не могу отлучиться. На днях нужно сдавать заказ, поэтому я каждый день езжу в студию.
Два пациента, не занятые, увы, разговором, медленно приближались по коридору. Грей плотнее прижат трубку к уху, надеясь сохранить хотя бы иллюзию приватной беседы. Они скрылись в комнате отдыха, и Грей расслышал музыку, звучавшую из телевизора.
Когда дверь закрылась, он сказал:
– Неужели вы не понимаете, как это для меня важно?
На середине фразы он услышат, как связь оборвалась и снова восстановилась. Наверное, Сью опустила новую монетку.
– Я не слышала, что вы сказали…
– Сказал, что для меня важно вас видеть.
– Я знаю. И мне очень жать.
– Могу я быть уверен, что вы приедете на следующей неделе?
– Я попытаюсь.
– Вы попытаетесь? Вы же говорили, что хотите приехать.
– Хочу, правда! Очень хочу.
Снова пауза.
Затем Грей сказал:
– Откуда вы говорите? Есть кто-нибудь рядом с вами?
– Я у себя на этаже. Таксофон находится в холле.
– Есть рядом с вами кто-нибудь?
– Нет, и я не вижу…
– Вы правы, – быстро перебил он ее. – Прошу прощения.
– Я работаю дома. Надо закончить рисунок и завтра утром отнести его в студию.
Грей сообразил, что не знает даже, где она живет. Капли пота катились по его лицу, заливая глаза. Какой-то частью рассудка он понимал, насколько нелепо ведет себя. Когда же он успел до такой степени привязаться к этой девушке, что пытается контролировать ее даже на расстоянии?! Сейчас он особенно остро чувствовал свое одиночество и беспомощность, особенно тяжело переживал унизительную зависимость от других людей, неспособность свободно передвигаться и спокойно мыслить.
– Послушайте, – сказал он, – связь сейчас снова оборвется. Есть у вас еще мелочь?
– Нет. Я собиралась повесить трубку.
– Пожалуйста, найдите сколько-то монет и перезвоните снова, чтобы поговорить подольше. Или дайте свой номер, и я позвоню сам.
Он приводил свои доводы, а время неумолимо истекало.
– Я попытаюсь освободиться к выходным.
– Что вы имеете в виду? Было бы…
Но тут послышатся щелчок, и все замолкло. У Грея вырвался невольный стон разочарования. Потом раздался длинный гудок, трубку пришлось повесить. Казалось, все здание охвачено мертвой тишиной, нарочно для того, чтобы их разговор слышат все окружающие. Слава богу, только казалось. Напрягая слух, он смутно улавливал звуки телевизора за дверью комнаты отдыха, где-то внизу привычно шумел бойлер центрального отопления. Из дальнего конца коридора доносились голоса.
Грей продолжал неподвижно сидеть в коляске.
Телефон, прикрытый кожухом, висел прямо над его головой. Он пытался успокоиться, привести в порядок свои чувства. Он понимал, что вел себя безрассудно, разговаривал с ней так, будто она обязана отчитываться перед ним во всех своих действиях и даже мыслях, будто он имеет право обвинять се в нарушении какой-то клятвы.
Прошло десять минут, и телефон зазвонил снова. Грей схватил трубку.
– Мне удалось одолжить только пару монет, – сказала Сью. – Мы сможем поговорить всего три-четыре минуты.
– Отлично. Для начала, об уикенде…
– Пожалуйста! Позвольте, сначала я. Знаю, вы считаете, будто я попусту вас обнадежила. Но ведь я примчалась к вам в Девон, даже не подумав толком, что делаю, не соображая, что будет с нами. Я не представляла, что почувствую, когда увижу вас снова. Вы ждете моих объяснений, хотите знать, что между нами произошло. Но именно это и заведет нас в прежний тупик, как раньше, когда вес шло наперекосяк, когда все уже было так плохо, что хуже некуда. И мне стало страшно. Я испугалась, что снова потеряю вас, и на сей раз окончательно. Понимаете?
– Значит, мы должны встретиться как можно скорее.
– Да, но я не могу сбежать от своей нынешней жизни. Я приеду в ближайшие выходные. Обещаю. Но вам придется прислать мне немного денег.
– Я не знаю вашего адреса.
– Найдется у вас бумага? Или вы запомните? – Она скороговоркой продиктовала адрес в северном Лондоне. – Записали?
– Завтра же вышлю чек.
– Я верну деньги при первой возможности.
– Вам незачем…
– Теперь вот еще что, – начала она, и эти слова прозвучали так, будто до сих пор она все время сдерживала дыхание. – Не перебивайте, монетка последняя. Я совершенно запуталась с вами. Трудно поверить, что вы действительно неспособны меня узнать, и мне не дает покоя все то, что произошло между нами раньше. Но это, признаюсь, мой единственный шанс. Я по-прежнему люблю вас, Ричард. Я все еще хочу вас.
– Все еще?
– Я всегда вас любила, с самой первой встречи. Еще до того, как вы впервые заговорили со мной.
На губах Грея расплылась улыбка. Он едва верил услышанному.
– Я не задержусь здесь надолго, – сказал он. – Возможно, еще неделю-другую. Мне уже намного лучше.
– Так ужасно видеть вас в этой коляске. Вы всегда были полны энергии. Рядом с вами я выглядела просто лентяйкой.
– Сегодня я много ходил, целых пять раз обошел палату по кругу. И так ежедневно, с каждым днем я прохожу все больше.
Он понимал, что расхвастался как ребенок, но от чувства подавленности, которое он испытывал в начале разговора, не осталось и следа.
– Простите за все, что я тогда наговорил вам. Я отрезан от внешнего мира и с головой ушел в собственные проблемы. В следующий раз вы найдете меня совершенно другим.
Они продолжали еще говорить, обмениваясь незначащими, но теплыми фразами, пока не кончилось оплаченное время. Грей повесил трубку. Он покатился по коридору, изо всех сил набегая на колеса. В конце коридора он развернул кресло и помчался обратно к лифту. Будь у него свободной хотя бы одна рука, он принялся бы размахивать сжатым кулаком, победно рассекая на ходу воздух.
Возвратившись в палату, он тут же извлек коробку с личными документами, присланными в клинику полицией, и принялся искать чековую книжку. Бумаги внезапно заставили его осознать себя все той же личностью – собою прежним: водительские права, кредитные карточки, гарантийный талон (с истекшим сроком), членский билет Британского института кино, билет профсоюза работников радиовещания, телевидения, театра и кино, удостоверение Клуба Би-би-си, страховой полис на машину, банковский баланс, членская карточка общества «Национальный кредит»…
Наконец он нашел чековую книжку и выписал на имя Сью чек на сто фунтов. Черкнув короткую записку на фирменном листке клиники, он вложил ее в конверт вместе с чеком. Потом заклеил конверт, надписал адрес, продиктованный Сью. и положил письмо на видное место, чтобы отправить с утренней почтой.
Некоторое время он продолжал сидеть в кресле, с удовольствием перебирая в памяти теплые слова, которыми они обменялись в конце разговора. Он закрыл глаза и попытался вспомнить ее лицо.
Чуть позже Грей вернулся к изучению рассыпанных на столе документов. Хотя все они уже давно были в полном его распоряжении – с тех пор, как его перевезли в Девон, – еще ни разу он не удосужился на них взглянуть. До сих пор ему казалось, что рыться в этой коробке – самое никчемное из занятий. Любыми подобными делами теперь занимался поверенный, нанятый газетой. Этот чек на имя Сью был первым и единственным со времени катастрофы, который он выписал сам.
Вспышка интереса к собственной персоне заставила его открыть чековую книжку и просмотреть корешки. Использована была почти половина чеков, и все даты на корешках предшествовали взрыву. Надеясь найти какой-нибудь ключ к разгадке, он тщательно изучил каждый корешок, но ничего интересного не обнаружил. Все это были рядовые выплаты различным компаниям: два чека по сто фунтов, остальные по пятьдесят. Один был выписан компании «Бритиш Телеком», один – какому-то магазину грамзаписей, еще один – плата за электричество, два или три – заправочным станциям. Один чек на сумму двадцать семь фунтов был предназначен некоей миссис Уильяме. Только его происхождение оставалось загадкой, но едва ли это имело существенное значение.
Там же, в коробке, лежала и записная книжка с адресами в пластиковой обложке. Хотя он знал, что большая часть ее пуста, поскольку он вечно ленился записывать адреса, но все же открыл страничку с именами на букву «К». Адреса Сью Кьюли там не оказалось; это нисколько его не удивило, но ощутимо разочаровало. Такая запись была бы своего рода доказательством их знакомства, ниточкой из забытого прошлого.
Он внимательно пролистал книжку. Большая часть адресов принадлежала людям, которых он отлично помнил: коллеги по работе, бывшие подружки, родная тетка из Австралии. Напротив нескольких имен! были только номера телефонов. Все выглядело хорошо знакомым, погружало в известное ему прошлое. Просмотр записей не дат ничего нового. Не нашел он и миссис Уильяме. Грей уже отложил записную книжку в сторону, когда ему пришла идея: заглянуть на последние отрывные страницы, предназначенные для срочных пометок. Там-то он и нашел то, что искал: между обрывками каких-то расчетов, записью о времени посещения зубного врача и парой машинально выведенных каракулей было написано «Сью». И телефонный номер, на 0181.
Какое-то мгновение он испытывал соблазн схватить трубку и немедленно позвонить Сью, чтобы вместе порадоваться ее доказанному существованию в собственном прошлом. Но он сдержался. Он был слишком доволен тем, что уже произошло между ними, особенно финалом их телефонного разговора. Кто знает, может, после звонка ее намерения опять изменятся. Впереди у него масса времени. Он еще успеет проверить, ее ли это номер, найдет способ проверить надежность этой связи с забытым прошлым.
8
На следующее утро, входя в кабинет доктора Харлиса, Грей все еще хранил оптимистический настрой.
Он прекрасно выспался даже без болеутоляющих.
Психиатр уже ожидал его и представил стоявшей чуть поодаль молодой женщине.
– Ричард, это моя аспирантка, мисс Александра Гоуэрс. Мистер Ричард Грей.
– Добрый день.
Они обменялись вежливым рукопожатием. Грей, ожидавший увидеть одного Хардиса, пришел в некоторое замешательство. Девушка дружески улыбалась, как и следовало, вероятно, в подобных обстоятельствах. В целом она производила довольно приятное впечатление. Грей отметил ее красную юбку и черный шерстяной пуловер. Очки и длинные черные волосы дополняли картину, придавая ей вид прилежной ученицы. Хардис сказал:
– С вашего позволения, Ричард, я попросил бы мисс Гоуэрс присутствовать во время сеанса. Надеюсь, вы не против?
– В общем, нет. Но не могли бы вы объяснить, с какой целью?
– Тема исследовательской работы мисс Гоуэрс – спонтанная амнезия и ее связь с гипнотическим трансом. Полагаю, что ваш случай представляет для нее особый интерес. Конечно, если вы предпочитаете не…
– Нет-нет, – не дал ему договорить Грей. – Я не возражаю.
Он провел в больницах и специализированных клиниках столько времени, что давно уже оставил всякие попытки сопротивляться пожеланиям докторов.
– Должен предупредить, что это всего лишь пробный сеанс. Я просто введу вас в состояние гипноза и посмотрю на вашу реакцию. Если все пойдет гладко, попробуем транс немного углубить.
Хардис с ассистенткой помогли Грею выбраться из инвалидной коляски. Поддерживаемый Харлисом, он опустился в кожаное кресло и устроился поудобнее.
– Быть может, Ричард, у вас есть вопросы?
– Расскажите, доктор, что именно должно произойти. Похоже ли это на потерю сознания?
– Нет, ни в коей мере. Вы будете бодрствовать на протяжении всего сеанса. Гипноз – это просто один из способов расслабления.
– Мне неприятна сама мысль о потере сознания, – сказал Грей.
– Напротив, я хочу, чтобы вы постарались тесно сотрудничать со мной, поскольку в определенном смысле субъект гипнотизирует себя сам. Вы будете сохранять контроль над собой все время, так что беспокоиться совершенно не о чем. Вы сможете разговаривать, дышать руками, даже открывать глаза – это не прервет состояние транса. Еще один важный с клинической точки зрения момент. Я должен предупредить, что мы вполне можем не получить результата прямо сейчас. Если такое случится, не переживайте.
– К этому я давно готов, – сказал Грей, вспоминая бесчисленные ситуации из недавнего прошлого, когда он безрезультатно надеялся на какой-то прорыв.
– Хорошо. Начнем, если вы готовы.
Хардис встал сбоку и поднял настольную лампу так, чтобы светильник оказался над головой Грея.
– Видите лампу?
– Да.
Хардис подвинул ее еще немного назад.
– А так?
– Только краем глаза.
– Прекрасно. Теперь смотрите на лампу и слушайте меня. Я хочу, чтобы вы не переставая следить за лампой и слушать меня, в то же время начали про себя обратный счет; начинайте считать про себя, считайте от трехсот в обратном порядке, начинайте прямо сейчас, считайте и слушайте, что я говорю: считайте медленно, двести девяносто девять, только про себя, и дышите ровно, двести девяносто восемь, ровно и осторожно; считайте медленно и не думайте, двести девяносто семь, не думайте ни о чем и продолжайте смотреть вверх на лампу, и считайте, двести девяносто шесть, медленно в обратном порядке, не переставая слушать, двести девяносто пять; слушая, что я говорю, вы ощущаете свое тело расслабленным, двести девяносто четыре, ваша поза удобна, вы чувствуете себя очень уютно; ваши ноги, двести девяносто три, они стали тяжелыми, ваши руки стали тяжелыми, двести девяносто два, теперь вы чувствуете, что ваши глаза, двести девяносто один, начинают уставать, вам хочется их закрыть, можете закрыть глаза; позвольте своим глазам закрыться, но продолжайте, двести девяносто, медленно считать и слушать; ваше тело расслаблено, двести восемьдесят девять, и ваши глаза теперь закрыты, но вы, двести восемьдесят восемь, двести восемьдесят семь, все еще медленно считаете и одновременно чувствуете, что плавно движетесь назад; вы полностью расслаблены, вы медленно и плавно продолжаете плыть назад, и теперь, двести восемьдесят шесть, вы чувствуете, что засыпаете, что вам очень уютно, вы наслаждаетесь плавным движением назад, ощущая сонливость, слушая, что я говорю; вы ощущаете вес большую сонливость; теперь вы погружаетесь в сон все глубже и глубже, но продолжаете слушать, что я говорю…
Грею действительно стало очень уютно. Закрыв глаза, не переставая слушать Хардиса, он прекрасно воспринимал все происходящее. Его ощущения сделались даже острее. Без напряжения он улавливай движение и шум не только внутри помещения, но и за его пределами. Двое, негромко беседуя, прошли по коридору мимо дверей кабинета. Ворчал лифт. В самом кабинете, откуда-то со стороны мисс Гоуэрс, донесся щелчок: кажется, она приготовила шариковую ручку и начала что-то записывать в блокнот. Грей ясно различал слабый звук от движения ручки по бумаге и, внимательно прислушиваясь к этому легкому шелесту, показавшемуся ему таким деликатным, таким размеренным и даже осмысленным, внезапно осознал, что может различать написанное ею. Он почувствовал, как она написала его имя заглавными буквами, затем подчеркнула написанное. Рядом поставила дату. Интересно, почему она перечеркнула ножку у цифры «7»?.. В соседней комнате зазвонил телефон, и это отвлекло его. Кто-то прочистил горло, прежде чем поднять трубку. Грей мог слышать каждое слово, но не стал прислушиваться. Внезапно он понял, что не чувствует боли. Впервые за много недель у него совершенно ничего не болело. Оказывается, если верить Хардису. это и есть ощущение транса…
– … и вы плавно движетесь назад, ощущая сонливость и слушая меня; ваше тело расслаблено, вы спите. Прекрасно, Ричард, все идет превосходно. Вы продолжаете ровно дышать, но теперь я хочу, чтобы вы сосредоточили внимание на своей правой руке, думайте только о правой руке, о том, как вы ее ощущаете, сконцентрируйтесь на ней. Вероятно, сейчас вы чувствуете, что она покоится на чем-то очень мягком, на чем-то легком, очень легком, на чем-то таком, что поддерживает ее, осторожно давит на вашу руку снизу, поднимает ее вверх, поднимает вашу руку, поднимает вашу руку все выше…
Едва Хардис произнес эти слова, Грей почувствовал, что ладонь его правой руки внезапно оторвалась от колена и начала подниматься вверх. Рука взмыла вверх сама собой, быстро и плавно, пока не вытянулась почти вертикально.
Александра Гоуэрс еще раз чем-то щелкнула, и Грей понял, что она включила секундомер. Он чувствовал, как она записывает: правая рука – 1 мин. 57 сек. Секундомер щелкнул во второй раз.
– Отлично! Просто замечательно, – сказал Хардис – Теперь ощутите свою руку в воздухе, почувствуйте, как воздух окружает ее, осторожно поддерживает вашу руку. Воздух охватил ее, он держит вашу руку поднятой, держит вашу руку, и теперь вы не можете опустить ее вниз, воздух не отпускает руку…
Пока он послушно пытался тянуть руку вниз, чтобы снова положить на колено, Александра Гоуэрс опять засекла время и сделала запись в блокноте. Грей понял, что прекрасно поддается внушению. Его даже начинало радовать это ощущение раздвоенности: разум и тело были полностью разделены и могли действовать независимо друг от друга.
– … удерживает ее наверху, но теперь я хочу, чтобы вы опустили руку, как только я досчитаю до пяти; я сосчитаю от одного до пяти, и ваша рука упадет обратно, но не раньше, чем я дойду до пяти. Ричард, один… два… ваша рука все еще наверху… три… четыре… теперь вы начинаете чувствовать, что воздух отпускает руку… пять… ваша рука свободна…
Словно по собственной воле, его рука медленно опустилась обратно на колени.
– … замечательно, Ричард, просто превосходно!
Я хочу, чтобы вы продолжали медленно и ровно дышать, все мышцы вашего тела расслаблены, когда я скажу, чтобы вы открыли глаза, по не раньше, чем я скажу, вы можете открыть глаза и оглядеть комнату. И когда вы откроете глаза и оглядитесь, я хочу, чтобы вы посмотрели – но только когда я скажу, – посмотрели на мисс Гоуэрс, поискали глазами мисс Гоуэрс, и, хотя вы знаете, что она здесь, вы не сможете увидеть се; она по-прежнему здесь, в этой комнате, однако вы не в состоянии видеть ее, но не открывайте глаза, пока я не досчитаю до пяти. Когда я сосчитаю от одного до пяти, я хочу, чтобы вы открыли глаза…
Хардис все бубнил и бубнил. Внимательно слушавший Грей чувствовал, что этому негромкому голосу противиться невозможно. Он сосредоточился на Александре Гоуэрс, сидевшей в нескольких шагах от него. Она положила ногу на ногу и чуть ждалась вперед, с блокнотом на коленях, ручкой в одной руке и секундомером в другой. Он мог слышать се дыхание, различал едва слышный шелестящий звук, производимый ее чулками, когда она меняла положение ног.
– … вы откроете глаза, но не раньше, чем я досчитаю до пяти… Один… два… три… четыре… А теперь открывайте глаза… Пять…
Грей открыл глаза и увидел доктора Хардиса, стоящего рядом с ним, чуть сбоку, который смотрел на него с дружеским видом и улыбался.
– Вы не можете видеть мисс Гоуэрс, Ричард, но я хочу, чтобы вы поискали ее глазами. Внимательно оглядите комнату, но вы не сможете увидеть ее. Теперь смотрите…
Грей немедленно повернулся в ее сторону, ожидая увидеть ее сидящей в той самой позе, которую он так отчетливо себе представлял с закрытыми глазами. Но ее там не было. Полагая, что она могла перейти на другое место. Грей быстро оглядел комнату, но никого не увидел. Он снова посмотрел на ее стул, зная, что она находится именно там, и опять не увидел ничего. Слабый солнечный свет, проникавший через окно, падал на противоположную стену, однако даже тени ее там не было.
– Если хотите, Ричард, можете говорить.
– Где она? Она вышла?
– Нет, она по-прежнему здесь. Теперь сядьте, пожалуйста, поудобнее, откиньтесь на спинку и закройте глаза. Дышите ровно, позвольте своим конечностям расслабиться. Сейчас вы опять ощущаете сонливость.
Грей закрыл глаза. Он услышал щелчок секундомера, шорох шелковых чулок. Раздался звук шариковой ручки, бегущей по бумаге.
– Превосходно, – не умолкал Хардис, – все идет превосходно. Вы снова чувствуете, что медленно плывете в кресле, вы начинаете плавно двигаться назад; вы ощущаете сонливость, вы действительно чувствуете себя очень сонным и продолжаете плыть, заплываете глубже и глубже, так, очень хорошо, все глубже и глубже, и теперь я начну считать от одного до десяти, и вы будете уноситься все глубже и глубже, с каждым новым счетом вы уноситесь все глубже и чувствуете себя все более сонным, один… очень глубоко… два… вы уноситесь дальше и дальше… три…
Но дальше был провал.
9
Следующее, что услышат Грей, было:
– … Семь… вы станете посвежевшим, счастливым, спокойным… восемь… вы начинаете просыпаться и скоро совсем проснетесь, к вам вернется полнота ощущений, чувство покоя… девять… вы уже почти проснулись, теперь вы можете видеть дневной свет сквозь опущенные веки. Сейчас вы откроете глаза и проснетесь окончательно, вы чувствуете себя счастливым и спокойным… Десять… Теперь, Ричард, можете открыть глаза.
Грей медлил еще несколько секунд, сожалея, что все так быстро закончилось. Он удобно сидел в кресле, сложив руки на коленях, и не спешил прервать удовольствие: транс освободил его от уже привычного ощущения постоянной боли и неподвижности, и это дорогого стоило. Но его полузакрытые веки уже трепетали под прямыми солнечными лучами, и он открыл глаза.
Что-то случилось.
Он понял это сразу, как только увидел их лица. Хардис и Александра стояли возле его кресла, внимательно глядя на него сверху вниз. От легкомысленно-доброжелательной манеры, которую они демонстрировали в начале сеанса, не осталось и следа, теперь оба выглядели напряженными и озабоченными.
– Как вы себя чувствуете, Ричард?
– Прекрасно, – сказал он, хотя боль уже возвращалась и знакомое ощущение окостенения уже расползалось вдоль позвоночника, охватывая изувеченную спину, крестец, плечи. – Что-то не так?
– Нет-нет. Разумеется, нет.
Хардис явно чувствовал неловкость и отвечал односложно. Он отступил к другому креслу и сел, Александра отошла к окну и встала так, что Грей едва мог ее видеть. Солнце померкло.
– Вы помните, что происходило во время сеанса? – спросил Хардис.
– Думаю, да.
– Надеюсь, вас не затруднит рассказать об этом? Что именно мы сейчас проделали? Что запомнилось лучше всего?
Грей снова прикрыл глаза и задумался. Несмотря на возвращение боли, он был бодр. Он чувствовал себя посвежевшим и беззаботным, как после хорошего сна или длительного отдыха. Из того, что было во время гипноза, он, в сущности, не запомнил почти ничего: только монотонный счет, голос Хардиса, удивительно яркое восприятие сидевшей поблизости Александры Гоуэрс. Это были ясные, отчетливые воспоминания, но Грей каким-то образом догадался, что ожидали от него чего-то совсем другого.
Наконец он сказал:
– Помню, как вы считали, потом что-то было с моей рукой. Затем вы заставили мисс Гоуэрс исчезнуть. Думаю, после этого… вы, кажется, решили углубить транс, но я не могу с уверенностью сказать, что происходило после. Потом я начал просыпаться.
– И это все?
– Да.
– Вы абсолютно уверены? И потом вы сразу проснулись?
– Я все время необыкновенно отчетливо ощущал ваше присутствие, вас обоих. Это было исключительно ясное…
– Нет-нет. Меня интересует, что было после этого. Перед самым концом. Помните, как вы что-то писали?
– Совершенно не помню.
Позади него Александра Гоуэрс, по-прежнему стоявшая у окна и невидимая, произнесла:
– Значит, реакция спонтанная.
– Согласен, – откликнулся Хардис. Затем он обратился к Грею: – Вы превосходно поддаетесь гипнозу. Мне без труда удалось погрузить вас в глубокий транс и заставить мысленно возвратиться в скрытый амнезией период. Помните вы об этом хоть что-нибудь?
Вот это сюрприз! Грей лишь качал головой, пытаясь совладать с замешательством. Выходит, он действительно забыл часть сеанса, причем именно ту часть, когда под воздействием гипноза ему удалось вспомнить то самое, чего он не помнил наяву. Это, пожалуй, было уже слишком – странные шутки подсознания.
– По моему указанию вы вернулись назад и попытались вспомнить события прошлого года. Нам удалось примерно датировать период провала: он приходится на конец минувшего лета. Взрыв ведь произошел в начале сентября, верно?
– Да.
– К процедуре погружения вы отнеслись вполне спокойно, но говорили быстро и возбужденно, и мы с трудом улавливали смысл. Я предложил вам описать, где вы находитесь, но вы не отвечали. Тогда я спросил, есть ли с вами кто-нибудь, и вы сказали, что с вами молодая женщина.
– Сьюзен Кьюли!
– Похоже на правду. Вы называли ее Сью. Но, Ричард, ничего определенного из этого пока не следует.
– Если Сью была со мной, это многое доказывает!
– Несомненно, и все же нам придется повторить погружение. Этот сеанс был слишком кратким, многое из ваших слов мы не поняли. Кое-что вы, например, произносили по-французски.
– По-французски?! Но я не говорю по-французски: Едва знаю пару слов. Почему под гипнозом я вдруг заговорил по-французски?
– Такое бывает.
– Что именно я сказал?
Александра Гоуэрс заглянула в свой блокнот:
– Вот одна фраза, которую нам удалось разобрать: «Encore du vin, s\'il vous plait
[1]» – будто вы сидите в ресторане. Ни о чем не напоминает?
– Если и напоминает, то не о прошлом лете.
На самом деле Грей точно помнил, когда в последний раз был во Франции. Три года назад он ездил в Париж в составе бригады, освещавшей президентские выборы. Их тогда сопровождала одна сотрудница агентства, свободно говорившая по-французски. Она-то и вела все переговоры, а сам он за время поездки не сказал по-французски и двух слов. Из всей этой поездки он хорошо запомнил только ночь, проведенную в постели с той самой сотрудницей. Звали ее Матильда, и она по-прежнему работала в агентстве, быстро продвигалась по служебной лестнице и сейчас уже занимала должность заместителя исполнительного директора.
– Во время следующего сеанса, – сказал Хардис, – я все запишу на пленку. Сегодня я не вел запись, поскольку не ожидал, что мы продвинемся так далеко. Думаю, вам все же следует взглянуть на это.
Он передал Грею листок бумаги, вырванный, судя по всему, из блокнота.
– Узнаете почерк?
Грей бросил беглый взгляд на листок, потом уставился на него с изумлением.
– Это мой почерк!
– Помните, как вы это писали?
– Откуда у вас этот листок?
Он быстро пробежал глазами текст. Это было описание зала ожидания в каком-то аэропорту: толпы людей, суета возле стоек регистрации, носятся дети, из громкоговорителей звучат объявления о рейсах.
– Похоже на отрывок из письма. Когда я это написал?
– Минут двадцать назад, когда были под гипнозом.
– О нет, этого не может быть!
– Вы попросили бумагу, и мисс Гоуэрс передала вам свой блокнот. Тогда вы замолчали и писали до тех пор, пока я не забрал у вас ручку.
Грей прочитал текст снова, но нет – ни одна струна в нем не дрогнула. То есть все выглядело знакомо, но лишь потому, что речь шла о самой обычной суматохе, скуке и нервозной атмосфере в зале ожидания, где ему приходилось не раз бывать. Последние полчаса перед посадкой неизменно приводили его в состояние крайнего раздражения. Сказать, что он боялся летать, – преувеличение, но он всегда нервничал перед полетом, дергался, желал, чтобы путешествие оказалось позади. Он вполне мог описать такое вот ничем не заполненное, вынужденное томление в зале ожидания в аэропорту, но как раз об этом нынешним утром думал меньше всего.
– Ничего не могу сказать, – произнес он наконец. – Понятия не имею, что это значит. А вы как думаете?
– Возможно, это часть письма, как вы сказали. Или отрывок из книги, прочитанной давно, или фильма. В общем, проделки памяти. Или, возможно, это было с вами на самом деле, и воспоминание об этом всплыло под гипнозом.
– Да, видимо, так. Непременно!
– Что ж, вполне вероятно. Но именно к этому предположению мы обязаны отнестись с предельной осторожностью.
Хардис бросил взгляд на стенные часы.
– Но ведь это я и пытаюсь нащупать.
– Вот поэтому осторожность не повредит. Нам предстоит долгий путь. На той неделе, когда мы встретимся снова…
Грей почувствовал, как в нем шевельнулось раздражение:
– Надеюсь, что скоро меня здесь не будет.
– Неужели прямо на следующей неделе?
– Нет, но чем скорее, тем лучше.
– Что ж, отлично.
Хардис явно спешил покинуть кабинет. Александра Гоуэрс тоже направилась к двери, прижимая к груди блокнот, словно спящего младенца.
Грей, который не мог подняться без посторонней помощи и по-прежнему оставался в кресле, спросил вдогонку:
– Ну, и к чему мы пришли? Есть хоть какой-то результат?
– В следующий раз постараюсь внушить вам дополнительную установку – удержать в памяти все, что произойдет во время глубокого транса. Это поможет нам разобраться в ваших ощущениях.
– А что с этим? – спросил Грей, подразумевая листок из блокнота, исписанный его рукой. – Могу я оставить записку у себя?
– Если хотите. Впрочем, нет, лучше сохранить ее в истории болезни. На следующей неделе мы попробуем использовать этот текст как отправную точку для повторного погружения.
Он взял листок из рук Грея. Тот не стал противиться, хотя ему было бы любопытно еще раз спокойно перечитать запись. Впрочем, он уже решил для себя, что ничего важного там нет.
Перед самым уходом Александра подошла к нему.
– Хочу поблагодарить вас за то, что позволили мне присутствовать.
Она протянула руку, и они снова обменялись рукопожатиями, так же сдержанно, как и при знакомстве.
– Когда я пытался увидеть вас, – сказал Грей, – вы действительно были здесь, в кабинете?
– Разумеется.
– На том же стуле?
– Я не сдвинулась ни на дюйм.
– Как же тогда я не увидел вас?
– Это называется «наведенная негативная галлюцинация» – стандартный тест, которым обычно пользуются для контроля состояния гипнотического транса. Вы знали, что я здесь, знали, где и как меня увидеть. В какой-то момент вы смотрели мне прямо в глаза и все же не видели, поскольку ваш мозг был не в состоянии реагировать на мой зрительный образ. Эстрадные гипнотизеры обожают проделывать подобные трюки. Обычно они еще усиливают эффект, заставляя человека видеть окружающих без одежды.
Александра произнесла это очень серьезным тоном, все так же нежно прижимая блокнот к груди, потом сдвинула очки на переносицу, задумчиво разглядывая лицо Грея, и добавила:
– Разумеется, этот тест работает лучше, если в нем участвуют лица противоположного пола.
– Понятно, – сказал Грей. – Ну, во всяком случае, искать вас было приятно.
– Искренне надеюсь, что вам удастся восстановить память, – сказала она. – С нетерпением буду ждать результатов.
– Я тоже, – сказал Грей.
Они вежливо улыбнулись друг другу. Девушка повернулась к двери и вышла в коридор.
Грей остался ждать санитара, который должен был помочь ему перебраться в инвалидную коляску.
10
В тот вечер, оставшись один в палате, Ричард Грей, превозмогая боль, самостоятельно выбрался из коляски и несколько раз пересек комнату, опираясь на палки. Позднее он доковылял до двери и, ощущая себя человеком, не умеющим плавать, но решившимся наконец оторваться от края бассейна, прошел пешком до конца коридора и обратно. После короткого отдыха он снова двинулся по коридору. На второе путешествие ушло гораздо больше времени из-за частых остановок и передышек. Покончив с упражнениями, он чувствовал себя так, будто по его бедру долго колотили молотком и не оставили там живого места. Когда он лег в постель, боль долго не давала ему заснуть. Он лежал без сна, решив про себя, что его долгое выздоровление должно завершиться как можно скорее. Он понимал, что рассудок и тело должны поправляться в унисон, что он непременно все вспомнит, как только сможет нормально ходить, и наоборот. Прежде он полагался на то, что время – лучший лекарь, но теперь жизнь его круто изменилась.
На следующий день во время беседы с Вудбриджем он ни словом не обмолвился о гипнотическом сеансе. Он не желал больше толкований, технических терминов, советов «не делать выводов на пустом месте». Он был твердо убежден, что его забытое прошлое обязательно надлежит восстановить, причем во всех подробностях. Возврат памяти стал для него своего рода символом полного выздоровления, более того, он должен был открыть дорогу к осмыслению всей его жизни. Недели, что предшествовали взрыву, оказались для Ричарда чрезвычайно важны. Даже если за это время не произошло ничего существеннее интрижки со Сью, все равно сейчас, принимая во внимание дальнейший ход событий, перевернувших всю его жизнь, он должен вспомнить абсолютно все, даже такой, казалось бы, не слишком значительный факт. Наполненная глухим молчанием брешь в его памяти, это сокрытое от него прошлое, таила в себе обещание будущего.
Четверг тянулся нескончаемо долго, но наступила наконец и пятница. Он навел порядок в палате, получил из больничной прачечной свежую одежду, выполнил все положенные упражнения, а кроме того, он снова и снова изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить. Персонал клиники знал, что Грей живет ожиданием встречи со Сью, но он воспринимал их подшучивания благосклонно. Ничто не могло испортить ему настроение. В предвкушении ее визита вес окружающее виделось в розовом свете. День медленно подошел к концу, наступил вечер. Ее опоздание становилось очевидным, и постепенно надежда сменилась мрачными предчувствиями. Уже совсем поздно, много позднее, чем он мог ожидать, она позвонила с таксофона. Поезд задержался, но она уже на станции в Тотнесе и собирается взять такси. Полчаса спустя она была с ним.
Часть третья
1
Посмотрев на табло, я узнал, что мой вылет отложен. Но я уже прошел таможенный досмотр и паспортный контроль и не мог выйти из зала ожидания. Зал выглядел просторным, а стена, выходившая на поле, была сплошь стеклянной, однако внутри царили шум и жара – в общем, приятного мало. Поездка моя пришлась на самый пик сезона отпусков. Зал был битком набит группами туристов, направлявшихся в Аликанте, Фаро. Афины и Пальму. Младенцы плакали, дети носились, играя в пятнашки, большая компания бритоголовых молодых людей небрежно развалилась в углу зала в окружении пустых банок из-под пива, возле телефонов выстроилась длинная очередь. Периодически табло оживаю, но про мой рейс не сообщали ничего.
Я уже жалел, что не поехал поездом. Перемещение по воздуху привлекательно прежде всего скоростью, даже при таком коротком путешествии, как мое. Однако в тот день, стоило мне выйти утром из дома, как задержки подстерегали буквально на каждом шагу. Сначала я с двумя пересадками еле тащился через весь Лондон в подземке, потом по железной дороге – до аэропорта Гатвик. и это была нескончаемая тряска в вагоне, до отказа набитом пассажирами. А теперь еще и ожидание посадки. В безотчетной тревоге я бродил по залу, пытаясь отвлечься. Хотя летать мне приходится регулярно, всякий раз перед полетом я испытываю необъяснимое беспокойство. Сесть было негде, заняться совершенно нечем, оставалось стоять на месте либо ходить кругами, разглядывая пассажиров. Я выбрал последнее и пересекал зал уже в третий или четвертый раз. Несколько человек привлекли мое внимание: среднего возраста мужчина с двумя громадными чемоданами, скромно одетая молодая женщина с приятным лицом, на которой был легкий жакет. Еще я заметил бизнесмена, прикрывавшегося от пестрой толпы финансовой газетой. От нечего делать я принялся теоретизировать на их счет. Как некоторые ухитряются пронести через контроль такую громоздкую ручную кладь? Женщина привлекательна, но едва ли я решусь с ней заговорить. С какой стати бизнесмену приспичило отправиться по делам в уик-энд, когда люди летят на отдых? Как всегда, эти праздные размышления ни к чему не привели, и постепенно я потерял к ним всякий интерес. Так или иначе, причину задержки наконец устранили, и на посадку пригласили пассажиров сразу трех самолетов. Толпа заметно поредела. Следующим объявили мой рейс, и я вместе с другими счастливчиками направился к выходу. Хотя во время короткого перелета в Ле-Тукс я продолжал злиться на себя, думая о том, какого черта мне вообще понадобилось лететь, однако менее чем через час я уже сидел во французском поезде, направлявшемся в Лилль.
Зная, что путешествие займет несколько часов, я купил в Ле-Тукс кое-что из еды: свежего хлеба, сыра, вареного мяса, немного фруктов и большую бутыль кока-колы.
Поезд останавливался чуть ли не на каждом полустанке, и мы приехали в Лилль на склоне дня. Экспресс, следовавший в Базель, уже ждал, готовый к отправлению. Всю дорогу до Лилля я дергался, боясь опоздать, и только теперь, впервые за день, почувствовал облегчение. Однако, тронувшись с места по расписанию, этот базельский экспресс тащился теперь еще медленнее, чем предыдущий. Состав еле полз по равнинам северо-восточной Франции, то и дело останавливаясь в чистом поле. Поезд был почти пуст, и во время каждой остановки наступала глубокая тишина. Солнце нещадно палило. Я был в купе один. Я взялся за одну из купленных в дорогу книжонок и попытался читать, но вскоре задремал.
Во время одной из таких стоянок внезапно открылась дверь в коридор, нарушив мою дремоту. Я поднял глаза. В дверном проеме стояла изящная молодая женщина среднего роста. Она сразу показалась мне знакомой, но в первый момент я никак не мог сообразить, где и когда ее видел.
– Вы ведь англичанин, верно? – сказала она.
– Да. – Я показал ей обложку книги, будто требовались какие-то доказательства.
– Так я и подумала. Наверное, вы летите из Гатвика? Я видела вас в лилльском поезде.
И тут я вспомнил ее. Это была та самая молодая женщина, которую я заметил еще в аэропорту, бродя по залу ожидания.
– Вы ищете свободное место? – поинтересовался я: мне уже изрядно наскучила собственная компания.
– Место-то у меня есть: я заказала билет еще в Лондоне – боялась, что поезд будет переполнен, – и вот теперь выясняется, что поезд почти пуст, зато в одном купе со мной едут еще семеро. Чистое безумие тесниться там по такой жаре.
Поезд дернулся и снова остановился. Кажется, прицепили еще несколько вагонов. Пол начал мелко дрожать – внизу заработал генератор. По платформе неторопливо прошли двое в железнодорожной форме.
Она закрыла дверь в купе и села к окну напротив меня. Свою холщовую сумку на длинном ремне, туго набитую, она положила рядом с собой.
– Далеко едете? – спросила она.
– В Нанси.
– Какое совпадение. Я тоже.