– Я все здесь уберу. Я уже начал наводить здесь порядок. Я только этим и занимаюсь.

– Со времени своего приезда сюда ты ни к чему не прикоснулся. Удивительно, как в таком бардаке и такой грязи ты до сих пор не подхватил дизентерию или что-нибудь подобное. Вонь от всего этого, должно быть, стоит до небес!

– Я не замечал этого. Я работал.

– Кто бы говорил. Скажи, откуда ты мне звонил? Здесь где-нибудь поблизости есть телефон?

– А что?

– Хочу позвонить Джеймсу. Он должен знать, что здесь творится.

– Ничего здесь не творится! Я просто и дальше хочу оставаться один, чтобы закончить то, что начал.

– А потом ты хочешь все здесь убрать, покрасить комнаты и привести в порядок сад?

– Я этим понемногу занимался почти все лето.

– Ты ничего не сделал, Питер, и сам знаешь, что ничего не сделал. Всякий, у кого есть глаза, подтвердит, что здесь ничего не сделано. Эдвин сказал мне, о чем вы с ним договорились. Он верит, что дом для них с Марджи будет отремонтирован, а сегодня здесь намного хуже, чем до твоего переезда.

– А как насчет этой комнаты? – спросил я.

– Это самая грязная дыра во всем доме!

Я изумился. Моя белая комната была в этом доме средоточием жизни. С моей точки зрения, она играла центральную роль во всем, что я делал. Солнце слепяще сверкало на ее свежевыкрашенных белых стенах, тростниковые циновки под моими голыми ступнями были приятно шероховатыми, и каждое утро, спускаясь сюда из спальни, я ощущал запах свежей краски. Я всегда чувствовал себя в своей белой комнате обновленным и работоспособным, потому что это было убежище, убежище от моей жизни, которое я сам построил. Фелисити все это подвергла сомнению. Если бы я видел эту комнату так же, как она… да, я действительно никогда бы не пришел к тому, чтобы побелить и покрасить ее. Источенные червяками голые половицы казались серыми от грязи, штукатурка на стенах облупилась и потрескалась, а рамы окон были черным-черны от плесени и пятен гнили.

Но это была ошибка Фелисити, а не моя. Сестра все воспринимала неправильно. Я учился писать свою повесть и рассматривал свою белую комнату в этом свете. Фелисити видела только часть правды – правду реальности. Она не чувствовала высшей правды, фантастической связности происходящего и совершенно не представляла себе правды того вида, какой я описал в своей рукописи.

– Где здесь телефон, Питер? В деревне?

– Да. Что ты скажешь Джеймсу?

– Только, что я доехала. Ему придется до понедельника заниматься детьми, раз тебе втемяшилось в голову остаться здесь.

– А что, неделя кончается?

– Сегодня суббота. Ты хочешь сказать, что тебе это неизвестно?

– Я не задумывался над этим.

Фелисити допила кофе и отнесла чашку на кухню. Она взяла сумочку и прошла через мою белую комнату в прихожую. Я слышал, как она открыла дверь. Потом она вернулась.

– Я займусь обедом. Что тебе приготовить?

– Что-нибудь.

Сестра ушла, и я поднял рукопись с пола. Я нашел страницу, над которой работал до приезда Фелисити. Там было напечатано всего несколько строчек, и мне показалось, что белая комната с упреком уставилась на меня. Я прочитал эти несколько строчек, и они показались мне полной бессмыслицей. В ходе своей работы я установил, что печатаю на машинке почти с той же скоростью, с какой думаю. Поэтому стиль мой был нечетким и произвольным, развитие сюжета подчинялось сиюминутному желанию. Присутствие Фелисити же и вовсе прервало ход моей мысли.

Я прочитал последние две или три строки, написанные перед вынужденным перерывом, и уверенность вернулась ко мне. Писание напоминало прорезание звуковой дорожки на пластинке; все посторонние мысли оттеснялись в сторону, а добавочное прочтение, словно при проигрывании пластинки, позволяло мне слышать собственные мысли. Прочитав несколько абзацев, я нашел отправную точку своих рассуждений.

Фелисити и ее вторжение были забыты. Словно я вновь обрел собственное «я». Как только я вновь погрузился в работу, мне показалось, что я снова обрел себя. Фелисити добилась того, что я почувствовал себя безумцем, нелепым и слабым.

Я отложил печатную страницу в сторону и заправил в каретку новый лист. Быстро перепечатал написанные строчки и собрался продолжать.

Но запнулся на том же месте, где и раньше: «На мгновение я понял, где нахожусь, однако когда оглянулся …»

Когда я оглянулся на что?

Я еще раз перечитал предыдущие страницы и попытался уловить суть своих мыслей, записанных на бумаге. Сцена эта была прелюдией моего окончательного разрыва с Грейс, но и Сери в Джетре имела похожий характер и тоже несколько отдалилась. Слои реальности мгновенно перепутались. В рукописи вообще не было никакой ссоры, только спокойствие и взаимопонимание между людьми, которые по-разному воспринимают мир. Что же я хотел сказать?

Я снова подумал о реальных разногласиях. Мы были на Мерилебоун-роуд, на углу Бейкер-стрит. Шел дождь. Ссора разгорелась буквально на пустом месте, из-за тривиального несогласия по поводу того, провести ли этот вечер у меня на квартире или сходить в кино, но, правда, мы оба устали за день. Я продрог и был не в духе. Включились уличные фонари, шумели, шипя шинами по мокрому асфальту проезжающие мимо грузовики и легковые машины, и все это нам чрезвычайно мешало. Забегаловка на станции Бейкер-стрит как раз открылась, но, чтобы добраться до нее, пришлось бы идти пешком. Грейс держалась замкнуто, букой; шел дождь, слово за слово мы начали кричать друг на друга. Я бросил ее под дождем, не сказав даже «до свидания».

Как я хотел представить эту сцену? Перед приездом Фелисити я это знал; все в тексте говорило о плавном течении мысли.

Появление Фелисити стало двойной помехой. Кроме перерыва в работе, она навязала мне еще и стороннее представление о существующей истине.

Так, например, она принесла новые известия о Грейс. Я знал, что после нашей ссоры Грейс приняла большую дозу снотворного, – ну и что же? На протяжении наших с ней отношений Грейс однажды, после очередной ссоры, уже принимала небольшую дозу этих таблеток; позже она созналась, что это была единственная возможность обратить на себя внимание. Потом, после того как ее соседка, выйдя на порог, не пустила меня в квартиру, поведение этой девушки преуменьшило значение поступка Грейс. Ее уклончивость и открытое презрение преобразили неприятную информацию, уменьшили ее значимость; не моим делом было беспокоиться об этом. Я узнал столько, сколько мне сообщили. Может быть, в это время Грейс уже лежала в больнице. Фелисити сказала, что она чуть не умерла.

Но правда, высшая правда заключалась в том, что я умыл руки. Фелисити заставила меня узнать об этом: Грейс, вероятно, предприняла серьезную попытку самоубийства.

В своей рукописи я рассказал о Грейс, которая старалась обратить на себя внимание; Грейс, которая всерьез намеревалась совершить самоубийство, я не знал.

Фелисити открыла ту сторону характера Грейс, которой я до сих пор не знал, и тотчас возник вопрос, нет ли в моей жизни других областей, где мне следовало критически разобрать подобные ошибки. Сколько правды я мог рассказать?

Нужно было также принять во внимание и источник. Саму Фелисити. В моей жизни она была отнюдь не безразличной фигурой. Она была такой же, как всегда. Часть ее тактики, в отличие от моей, была зрелой, мудрой и основанной на изрядном жизненном опыте. С тех пор как мы детьми играли вместе, сестра в определенной степени доминировала надо мной, хотя мне случалась добиваться временных успехов: например она была намного ниже меня ростом, или в подростковом возрасте я много узнал и казался куда опытнее, чем был на самом деле. Себе самой Фелисити казалась нормальной и считала, что значительно опередила меня. Я оставался холостым и жил в съемной квартире, а у нее уже была семья, собственный дом и мещанская респектабельность. Ее образ жизни не совпадал с моим, однако она считала само собой разумеющимся, что я к этому стремился, а поскольку я не достиг цели этого мелкобуржуазного честолюбия, присвоила себе право критиковать меня.

Ее поведение после приезда полностью противоречило моему привычному образу жизни: странная смесь опеки и критики; сестра не только не понимала меня, но и пыталась переиначить мою жизнь, перекроить ее наново.

Все это было в четвертой главе, и я подумал, что если опишу это, то наконец подведу черту под всей этой историей.

Она причинила-таки вред рукописи, поток моего вдохновения иссяк за несколько страниц до финала.

Фелисити беспощадно поставила под вопрос все, что я сделал, и в последних словах, которые я написал, содержалось доказательство тому. На листе бумаги было незаконченное предложение:

«… однако когда оглянулся …»

Что дальше? Я напечатал: «я увидел Сери – она ждала» и тотчас зачеркнул. Я хотел сказать другое – пусть это и были те слова, которые я намеревался написать, когда мне помешала Фелисити. Мотивация умерла вместе с продолжением.

Я праздно пролистал пачку страниц рукописи. Это была приятно толстая пачка гораздо больше двухсот страниц машинописного текста. Я с удовольствием смотрел на нее: это было доказательство моего существования.

Но теперь я задал себе вопрос: а что же я, собственно, сделал? Я искал правды, но Фелисити напомнила мне о тонкой и обманчивой природе этой правды. Она не умела видеть мою белую комнату.

Предположим, кто-то не примет мое изложение за правду?

Фелисити, конечно – если бы я позволил ей прочитать рукопись – не согласилась бы со мной. И Грейс тоже, если принять на веру слова Фелисити. Это, вероятно, дало бы мне другую версию тех же событий. Мои родители, будь они сейчас живы, вероятно сочли бы шокирующими некоторые воспоминания детства, которые я привел в своей рукописи.

Итак, правда была субъективной, но я никогда и не предполагал ничего иного. Моя рукопись не должна была быть ничем иным, кроме как честным изложением моей жизни. Я не претендовал ни на особые события, ни на оригинальность своего бытия. Я ни в коей мере не считал его необычным, разве что для меня самого. В рукописи было собрано все, что я о себе знал, все, что у меня было в этом мире. Нельзя было не согласиться с этим, ведь я изложил события так, как сам воспринимал их.

Я опять прочитал последнюю страницу и пробежал взглядом остальное. Постепенно я начал чувствовать, что хотел сказать. В фигуре Сери проступала Грейс на углу улицы, потому что…

Дверь заскрипела в пазах: кто-то толкнул ее плечом. Я услышал звук отодвигаемой щеколды, и в дом снаружи ворвался шум. В комнату вошла Фелисити с охапкой мокрых от дождя свертков.

– Я сварю обед, а потом ты оставишь свою работу. Джеймс думает, что будет лучше, если мы сегодня уже уедем в Шеффилд.

Я неверяще уставился на нее: не из-за ее слов, а из-за того, насколько точно она выбрала время для этого сообщения. С трудом верилось, что она ненамеренно могла дважды прервать мою работу на одном и том же месте.

Я окинул взглядом наполовину готовую вновь напечатанную страницу. Она была совершенно идентична той, которую я заменил.

Я медленно начал поворачивать валик. Лист выпал из каретки, и я сунул его под стопку других листов рукописи.

Я сидел молча и неподвижно, а Фелисити хлопотала на кухне. Она вымыла грязную посуду и поставила на плиту сковородку с двумя котлетами.

После еды я тихо сидел за столом, отодвинувшись от Фелисити с ее планами, мнениями, заботами. Ее нормальность была примесью сумасшествия в моей жизни.

Мне полагалось принять ванну, еще раз поесть и оставить в покое все то, что привело к смерти моего отца. Я отхлебнул кофе. На мой вкус, не блеск, но все же… Я не в состоянии позаботиться о себе, поэтому она должна забрать меня с собой. Я, например, должен был понимать, что пошел не по той дорожке, что сам отказался от человеческой жизни. В конце недели мы снова приедем в дом Эдвина – она, я и Джеймс, а также дети, и поработаем метлами, кистями и краской; мы с Джеймсом прополем запущенный сад и, если все пойдет как надо, сделаем этот дом пригодным для жилья и утешим Эдвина и Марджи, пригласив их сюда. Закончив здесь, мы – я, она и Джеймс – поедем в Лондон, но на этот раз, может быть, без детей, посетим Грейс, и Фелисити оставит нас вдвоем, чтобы мы смогли поговорить или сделать что-то, что покажется нам необходимым. В любом случае, я не должен снова напиваться. За этим она проследит лично. Все две или три недели мне предстоит ездить из Шеффилда в город, и мы будем подолгу гулять за городом по торфяным полям, а может, я даже съезжу за границу. Я же питаю особое пристрастие к Греции, не так ли? Джеймс сможет подыскать мне работу в Шеффилде или в Лондоне, если понадобится, и мы с Грейс будем счастливы вместе, поженимся, заведем детей…

Я сказал:

– О чем ты, собственно?

– Ты вообще не слушаешь?

– Посмотри, дождь перестал.

– О, Боже, нет! Ты невозможен!

Она закурила сигарету. Я представил себе, как дым наполняет мою белую комнату, осаждается на свежей краске и окрашивает ее в желтоватый цвет. Сигаретный дым достиг также страниц рукописи, окрасил их и оставил на них след присутствия Фелисити.

Рукопись была словно незаконченная музыкальная пьеса. Состояние незавершенности значило больше, чем ее существование. Как дополнительный аккорд, я искал развязку, окончательную звуковую гамму.

Фелисити собрала посуду, отнесла на кухню и сложила в мойку. Я взял рукопись и двинулся к лестнице.

– Ты идешь собирать вещи?

– Я не поеду с тобой, – ответил я. – Я хочу закончить свою работу.

Она вышла из кухни. С ее рук капала пена.

– Питер, все решено. Ты едешь со мной!

– Я займусь своей работой.

– Что ты вообще там понаписал?

– Я уже говорил.

– Позволь посмотреть!

Ее маленькая рука протянулась ко мне, и я крепче прижал к себе рукопись.

– Никто не будет ее читать.

Она отреагировала на это так, как я и ожидал: неодобрительно прищелкнула пальцами и покачала головой. Делал я что-нибудь или не делал, это не имело для нее никакого значения.

Я сидел в одиночестве на скатанном спальном мешке, что есть силы прижимая к себе рукопись. И готов был заплакать. Внизу Фелисити обнаружила пустые винные бутылки и что-то обвиняюще крикнула мне наверх.

Никто никогда не должен был прочесть мою рукопись. Это был мой личный мир, определение моего «я». Я рассказал историю, чтобы она была читабельна, переработал и дополнил ее, но предназначалась она только мне одному.

Наконец я спустился вниз и увидел, что Фелисити выставила мои пустые бутылки в маленький коридорчик у лестницы. Их оказалось так много, что я с трудом сумел перешагнуть через них, чтобы попасть в белую комнату. Там меня ждала Фелисити.

– Зачем ты принесла в дом эти бутылки? – спросил я.

– Ты же не можешь оставить их в саду. Что ты, собственно, обо всем этом думаешь, Питер? Хочешь упиться до смерти?

– Я здесь уже много месяцев.

– Мы должны найти кого-нибудь, кто бы их забрал. Когда приедем сюда в следующий раз.

– Я не поеду с тобой, – сказал я.

– Ты можешь жить в комнате для гостей. Дети весь день гуляют, а я оставлю тебя в покое.

– Да, конечно. Почему бы тебе не сделать этого сейчас же?

Она уже собрала часть моих вещей и отнесла в багажник своего автомобиля. Потом закрыла все окна, закрыла водопроводные краны и вывернула пробки. Я молча наблюдал за этим, крепко прижав рукопись к груди. Все пошло прахом. Слова остались недописанными. Я слышал воображаемую музыку: звучал доминант-септаккорд, во все времена определявший звуки марша. Мелодия начала запинаться, как бывает с пластинкой, когда игла буксует на звуковой дорожке и музыку внезапно прерывают щелчки. И тотчас же игла адаптера в моей душе достигла последней внутренней бороздки, чтобы многозначительно проследовать дальше и равнодушно пощелкивать – тридцать три раза в минуту. Наконец кто-то поднял адаптер и на меня навалилась тишина.

Глава пятая

Внезапно корабль залил солнечный свет, и я словно бы внезапно порвал с тем, что оставил позади. Я заморгал, глядя на сияющее небо, и увидал: восходящий от суши поток теплого воздуха коснулся облачного слоя, и облака поплыли вдоль берега, образовав четкую линию с востока на запад. Впереди ясное голубое небо сулило вёдро и спокойное море. Мы скользили на юг, словно гонимые холодным ветром, который порывами дул нам в корму.

Мои чувства обострились, и новое осознание расширилось во мне самом, словно все больше нервных связей тянулось к этим органам чувств. Я открыл самого себя.

Пахло соляркой, морской солью, рыбой. Холодный ветер добрался до меня, хотя я был защищен палубной надстройкой; моя городская одежда казалась здесь слишком тонкой и убогой. Я глубоко вдохнул воздух и на секунду задержал в себе, словно то был чистый бальзам, который очистит меня изнутри, освежит душу, омолодит и вновь вдохновит, прежде чем я на выдохе вновь выпущу его. Палуба под ногами вибрировала от работы машины. Я ощутил качку корабля на мертвой зыби, но мое тело приспособилось и вновь обрело равновесие.

Я отправился на нос и там обернулся.

На маленьком фордеке осталась только горстка пассажиров. В подавляющем большинстве это были пожилые супружеские пары; они стояли у поручней или сидели рядышком – в штормовках, куртках или непромокаемых плащах и, казалось, не смотрели ни вперед, ни назад, а только внутрь себя. Я посмотрел мимо них, мимо палубной надстройки, мимо трубы и мачт, туда, где чайки свободно парили за кормой, на берег, который мы покинули. Корабль, выйдя из порта, описал широкую дугу, и теперь была видна большая часть Джетры. Город далеко протянулся вдоль берега, защищенный барьером молов, верфями, кранами и пакгаузами, заполняющими широкое устье реки. Я попытался представить себе, как там, без меня, продолжается повседневная жизнь, и мне показалось, что после моего отплытия она полностью замерла. Так я себе представлял Джетру.

Впереди ждал один из портов, куда мы должны были зайти: Сиэл, на чье просторное побережье никогда еще не ступала моя нога. Сиэл был ближайшим островом Архипелага Мечты и моя жизнь, к сожалению, давно стала всего лишь частью этой мечты. Темный, гористый, почти безлесный Сиэл заполнял горизонт южнее Джетры, но для всех жителей, кроме тех, у кого там были родственники, он был запретным. Политически этот остров входил в состав Архипелага, который на протяжении всей войны сохранял нейтралитет. Сиэл был только ближайшим, первым из его островов; за ним из моря поднимались еще десять тысяч нейтральных островов.

Мне хотелось, чтобы корабль плыл быстрее: хотя Джетра и осталась позади, пока корабль следовал по мелководью дельты фарватером, обозначенным буями, мне казалось, что путешествие по-настоящему не началось. Перед нами поднимался мыс Стромбл с его огромными, потрескавшимися утесами, восходящими прямо из моря, – как только мы обогнем этот мыс с востока от Сиэла, перед нами откроется неизвестный чужой мир.

Я нетерпеливо ходил по палубе взад и вперед, разозленный тем, как медленно проходит первый этап плавания, дрожа на холодном морском ветру, разочарованный своими соседями-пассажирами. Еще не поднявшись на борт, я было вообразил, что, кроме экипажа, почти все окажутся людьми примерно моего возраста, однако выяснилось, что здесь публика уже преклонного возраста. Они, казалось, были заняты только собой и, вероятно, направлялись к новым местам жительства; одним из немногих законных способов путешествовать была покупка дома или квартиры на одном из дюжины островов, где было позволено селиться иностранцам.

Наконец мы обогнули мыс и вошли в бухту города Сиэла. Джетра и ее побережье исчезли из вида.

Я напрасно ожидал, что мне удастся поближе познакомиться с этим городом Архипелага и получить удовольствие от его посещения, как от городов на других островах: Сиэл разочаровал меня. Серые каменные дома неровными рядами поднимались на огибающие бухту склоны, одноцветные, беспорядочно застроенные и мрачные. Легко было представить себе этот город зимой: закрытые двери, закрытые ставни. Шиферные крыши блестят от холодного дождя, редкие кутающиеся в пальто прохожие сгибаются под ударами морского ветра, отдельные фонари освещают кажущуюся безжизненной улицу. Я спросил себя, есть ли на Сиэле электричество, или водопровод, или автомобили. На узких улочках в окрестностях гавани я не заметил никакого движения, но эти улочки были мощеными. Город Сиэл очень напоминал малочисленные деревни на севере Файандленда. Бросающаяся в глаза разница заключалась в том, что из большинства каменных труб поднимался дым; это было ново: в Джетре и во всем Файандленде существовали строгие законы против загрязнения воздуха.

В Сиэле никто из пассажиров не покинул корабль, и наше прибытие привлекло мало внимания горожан. Через несколько минут после того, как мы пришвартовались у оконечности мола, от таможенной конторы к нам медленно направились двое мужчин в форме; они поднялись на борт. Это были служащие Управления Эмиграции, что стало ясно каждому, едва прозвучал приказ всем пассажирам собраться на нижней палубе. Когда я увидел всех пассажиров разом, мое предположение, что на борту очень мало молодых людей, подтвердилось. Пока мы стояли в очереди на проверку виз, я подумал, что девятидневное путешествие до Марисея, где я должен был сойти на сушу, мне придется провести в одиночестве. В очереди за мной стояла молодая женщина – мне показалось, ей лет двадцать с небольшим, – но она читала книгу и как будто бы интересовалась только этим.

Я рассматривал свое путешествие по Архипелагу Мечты как разрыв с прошлым, как начало новой жизни, однако, по-видимому, первые дни сулили мне частичную изоляцию, к которой мне следовало бы привыкнуть в Джетре.

Мне повезло. Все знакомые твердили мне об этом и даже я сам в это поверил. Сначала меня все поздравляли и даже устроили торжество. Но сразу же я все больше стал чувствовать себя отрезанным от них. Когда наконец пришло время покинуть Джетру и начать путешествие по Архипелагу Мечты, чтобы получить свой выигрыш, я рад был ретироваться, отплыть. Я радовался путешествию, жаре тропиков, чужой речи и жизни по чужим обычаям. Однако теперь, когда путешествие началось, я почувствовал, что мне необходимо приятное общество.

Я воспользовался случаем и заговорил с женщиной, стоявшей позади меня, но она ограничилась вежливой улыбкой и снова устремила взгляд в книгу.

Подошла моя очередь, и я отдал свой паспорт. Я уже раскрыл его на той странице, где Высокая Комиссия Джетры поставила визу, но служащий закрыл ее и пролистал паспорт с начала до конца. Другой, сидящий возле него, уставился мне в лицо.

Служащий сравнил фотографию и прочитал мои данные.

– Роберт Питер Синклер, – сказал он и в первый раз посмотрел на меня.

Я подтвердил это кивком. Меня пленил его подлинный островной выговор, который я услышал впервые. Он произносил мое имя растягивая гласные – что-то вроде «Пиитер». Раньше такой акцент я слышал только в одном фильме, у актеров; теперь, когда я услышал его снова, у меня появилось ощущение, что этот человек намеренно коверкает слова, чтобы подбодрить меня.

– Куда вы направляетесь, мистер Синклер?

– Сначала на Марисей.

– А потом?

– Коллажо, – сказал я и подождал его реакции.

Он, казалось, ничего не заметил.

Я полез в нагрудный карман и вытащил оттуда бумажник с тонкой пачкой отпечатанных бумаг и билетом, выданным мне судоходной компанией, но он махнул рукой.

– Не это. Лотерейный билет.

– Конечно, – сказал я, досадуя на свою недогадливость, хотя это была вполне понятная ошибка. Я вытащил из внутреннего кармана портмоне. – Номер указан в визе.

– Я хочу видеть сам билет.

Я нащупал сложенный и засунутый в самое дальнее отделение портмоне билет и после нескольких секунд опасливых колебаний вытащил его. Никто не подготовил меня к тому, что придется показать билет проверяющим.

Я отдал его служащим, и те подвергли его тщательной проверке, скрупулезно сравнив номер с тем, что был указан в моем паспорте. Убедившись наконец в его подлинности, они вернули мне билет, и я снова спрятал его в портмоне.

– Что вы намерены делать, когда покинете Коллажо?

– Еще не знаю. Как я слышал, предстоит долгий период выздоровления. Я думаю, тогда все и спланирую.

– Вы намереваетесь снова вернуться в Джетру?

– Еще не знаю.

– Хорошо, мистер Синклер, – он проставил дату в предназначенном для этого месте под визой, закрыл паспорт и передвинул его по столу ко мне. – Вы счастливчик.

– Я знаю, – механически ответил я, хотя сильно сомневался в этом.

К столу подошла женщина, стоявшая позади меня, а я отправился в бар, находившийся на той же палубе. Многие из пассажиров, которых я видел в очереди перед собой, были уже там. Я заказал двойной виски и протиснулся к стойке. Скоро у меня завязалась беседа с пожилой супружеской парой, которая хотела отдохнуть на Марисее. Это были образованные и, по-видимому, состоятельные люди по имени Торрин и Деллидуа Сейэм, родом из университетского городка Старый Хайдилл на севере Файандленда. Они купили в одной из деревень под Марисеем домик-люкс с видом на море и пообещали мне показать его фотографию, когда в следующий раз выйдут из своей каюты.

Они казались дружелюбными и ненавязчивыми и постоянно подчеркивали, что домик-люкс на этом острове Архипелага обошелся им не дороже, чем дом на родине.

Я несколько минут поговорил с ними, но тут в бар вошла молодая женщина, которая стояла в очереди сразу за мной. Бросив в мою сторону быстрый взгляд, она заказала выпивку. Она встала со своим стаканом возле меня и, как только супруги Сейэм сказали, что хотят спуститься к себе в каюту, повернулась и заговорила со мной.

– Надеюсь, не произошло ничего страшного, – сказала она. – Я случайно услышала, о чем говорили служащие. Вы действительно выиграли в Лотерею?

Я инстинктивно перешел к обороне.

– Да.

– Впервые вижу человека, которому удалось выиграть в нее.

– Я тоже, – сказал я.

– Не думала, что все это по-настоящему. Я целый год покупала лотерейные билеты, но мне ни разу не выпадал выигрышный номер, и я решила, что все это сплошное мошенничество.

– Я купил билет один-единственный раз и сразу выиграл. И все еще не могу в это поверить.

– Вы можете показать мне выигрышный билет?

С той недели, как распространилась новость о том, что мне достался Главный выигрыш Лотереи, многие просили показать им билет, словно, если они увидят и прикоснутся к счастливому билету, к ним могла перейти удача. Билет мой был порядочно захватан и надорван, но я вынул его из портмоне и показал.

– И вы купили этот билет самым обычным образом?

– В киоске в парке.

Это произошло в чудесный день на исходе лета: я ждал кого-то у входа в Сеньор-парк и, пока прогуливался туда-сюда, мой взгляд упал на киоск, где продавались лотерейные билеты. Такие киоски, в которых можно купить лотерейные билеты всех видов, были обычным делом в Джетре и в других крупных городах мира. Продажу лотерейных билетов обычно поручали инвалидам или раненым, пришедшим с войны. Каждый месяц служащие компании поручали им продать сто тысяч лотерейных билетов, но самое странное заключалось в том, что я редко видел кого-нибудь, кто стоял бы у киоска и покупал билеты. Рассказывать о покупке билета было не принято, хотя почти всем, кого я знал, за свою жизнь довелось приобрести хотя бы пару билетов, а в дни, когда публиковались таблицы выигрышей, на улицах всегда стояло много людей с раскрытыми газетами и просматривало таблицы.

Хотя участие в обычной лотерее меня никогда особенно не интересовало, на главный выигрыш в лотерее Коллажо нельзя было не обратить внимания, и он всегда приводил меня в некоторое возбуждение. С другой стороны, шансы выиграть в лотерею, особенно в эту, были так ничтожно малы, что я никогда всерьез не думал принимать участие в игре. Но в тот особенный день, когда я праздно прогуливался по парку, мое внимание привлек продавец лотерейных билетов. Это был инвалид войны, молодой парень, вероятно, лет на десять моложе меня, который в своем мундире неподвижно сидел за окошком крошечного киоска. Его раны выглядели весьма скверно: он потерял глаз и руку, а его шею и голову поддерживал опорный корсет. Движимый беспомощным, отчасти виноватым сочувствием штатского, которому удалось избежать призыва, я подошел и купил один билет. Сделка совершилась быстро, я же почувствовал себя не совсем удобно, словно покупал порнографический журнал или нелегальные наркотики.

Двумя неделями позже я обнаружил, что на мой билет пал главный выигрыш. Мне становилось доступно лечение, приносящее бессмертие, после чего я буду жить вечно. Потрясение и удивление, недоверие и лихорадочная радость – такова была моя первая реакция, и теперь, спустя несколько недель с тех пор, как узнал эту новость, я все еще не мог в полной мере представить себе свою будущую жизнь.

Существовал обычай, согласно которому выигравший в лотерею, даже если он выиграл только деньги, возвращался туда, где купил свой выигрышный билет и делал продавцу подарок. Я тоже – сразу, еще прежде, чем сообщил организаторам Лотереи о своем выигрыше – отправился в парк, но маленький киоск был закрыт, а другие продавцы ничего не знали. Позже в справочном бюро Лотереи я узнал, что инвалид, продавший мне билет, через несколько дней после этого умер; отсутствие руки и глаза и жутко вытянутая шея были только видимыми повреждениями.

Управление Лотереи утверждало, что каждый месяц дается двадцать главных выигрышей, однако я знал очень малое число выигравших. Одна из причин такого расхождения стала мне известна, когда я сообщил в Управление о своей удаче. Мне посоветовали быть сдержаннее и не распространяться о выигрыше и предупредили о нежелательности интервью. Хотя Лотерея Коллажо в принципе приветствовала гласность во всех ее проявлениях, опыт показал, что выигравшие из-за этого могут подвергнуться опасности. Мне рассказали, что победители Лотереи, чьи имена по неосторожности или из-за желания славы стали известны публике, подвергались нападениям на улицах; уже произошло несколько случаев такого рода, трое выигравших были убиты.

Другой причиной был международный характер лотереи, которая распространяла билеты повсюду, и только небольшая часть выигравших жила в Файандленде. Билеты продавались во всех странах Северного Континента и по всему Архипелагу Мечты.

Служащие бюро Лотереи снабдили меня бумагами и информацией и помогли уладить все мои остальные дела. Я несколько дней размышлял о горах бумаг и бюрократах, с которыми придется иметь дело, если все это буду делать сам, а потом поступил так, как мне предложили. С этого мгновения я полностью оказался в их руках. Мне помогли утрясти дела в Джетре, уволиться с работы и съехать с квартиры; свои скудные сбережения и вклады я перевел на текущий счет; меня снабдили визой и забронировали мне место на корабле. Бюро обязалось вести мои дела и дальше, до моего возвращения. Я стал беспомощной марионеткой их организации, марионеткой, неудержимо приближающейся к Клинике бессмертия на острове Коллажо.

Молодая женщина вернула мне выигрышный билет, я сложил его и убрал в портмоне.

– И когда начнется лечение?

– Не знаю. Вероятно, вскоре после моего прибытия на Коллажо. Но я еще окончательно не решил.

– Правда? Вы сомневаетесь?

– Нет, но я все еще не определился окончательно.

Постепенно мне стало неудобно разговаривать о таких вещах в полном неизвестных мне людей баре. В минувшие недели я, к скуке своей, выслушал множество чужих мнений и предположений по поводу главного выигрыша и, поскольку, как и остальные, не зная почти никаких подробностей, все время говорил об этом и задавал вопросы.

Я полагал, что во время долгого, неспешного плавания по этому миру островов у меня будет возможность подумать, и надеялся, что успею разрешить все сомнения. Море и острова давали мне пространство, время и досуг. Но корабль все еще стоял на якоре в Сиэле, а Джетра находилась в часе пути отсюда.

Может быть, женщина почувствовала мою сдержанность, потому что представилась. Ее звали Матильда Энглен, и у нее была докторская степень в биохимии. Она заключила двухгодичный контракт с одной из сельскохозяйственных исследовательских групп на острове Семелл и некоторое время рассказывала о проблемах островов. Из-за войны в некоторых частях Архипелага возникли трудности со снабжением продовольствием. Но, кроме того, на множестве незаселенных островов были основаны сельскохозяйственные поселения, которые только теперь начали давать прибыль. Однако им не хватало посевного материала, рабочей силы и машин. Они специализировались на выращивании зерновых, и к этому времени в большинстве своем – принимая во внимание климатические условия на островах – развивались неплохо. Матильда сомневалась, хватит ли двух лет исследовательской работы, однако было предусмотрено продление договоров на следующий двухлетний период.

В бар приходило все больше пассажиров, прошедших проверку, и когда мы опустошили свои стаканы, я предложил пойти пообедать. Мы пришли в обеденный зал первыми, но обслуживание было медленным, а еда довольно скверной. Главное блюдо состояло из листьев пагуа, фаршированных рубленой рыбой с пряностями; при всей остроте специй блюдо, когда его нам подали, было чуть теплым. В Джетре я частенько ел в ресторанах, специализировавшихся на кухнях различных островов, и привык к такой пище, но в столице между ресторанами существовала сильная конкуренция в качестве приготовления блюд и обслуживания. На борту корабля такой конкуренции не было. Поначалу, разочарованные, мы не видели никакого смысла в том, чтобы жаловаться на это, и полностью сосредоточились на беседе.

Пока мы обедали, корабль отплыл и путешествие продолжилось. Я поднялся на ахтердек и стоял на солнышке у поручней, наблюдая, как темные очертания Сиэла, тающие в дымке, остаются далеко позади. Ночью мне приснился яркий сон, в котором Матильда играла главную роль, и, снова увидев ее на завтраке, я стал воспринимать ее несколько иначе.

Глава шестая

Корабль направился на юг, день ото дня становилась теплее, а у меня не было времени взвесить все «за» и «против» главного выигрыша. Меня отвлекали постоянно меняющиеся панорамы островов, да и Матильда все больше занимала мои мысли.

Я действительно не ожидал, что с кем-нибудь познакомлюсь на борту, однако со второго дня пути почти непрерывно думал только о Матильде. Она, казалось, была рада моему обществу и польщена моим к ней интересом, но и только. Я должен был признаться себе, что настойчиво преследую ее, и наконец это начало меня мучить. Вскоре мне стало трудно придумывать предлоги, которые позволили бы мне быть с ней; к сожалению, она была из тех женщин, кому нужны такие предлоги. Во всяком случае, приходя к ней, я должен был предложить ей что-нибудь новое: стаканчик в баре, прогулку по палубе, короткую вылазку на сушу в ближайшем порту. Но, невзирая на эти с таким трудом найденные предлоги, она регулярно находила причины для отказа: небольшой послеобеденный сон, необходимость вымыть голову, письмо, которое надо дописать. Я знал, что она все еще не интересуется мной по-настоящему, как и я ею, но не видел в этом причин создавать трудности.

Конечно, часть времени мы неизбежно проводили вместе. Мы были примерно одних лет – ей был тридцать один год, на два года больше, чем мне, – оба жили в столице и даже принадлежали к одному социальному слою. Ее тоже угнетало большое количество пожилых супружеских пар на борту, однако в отличие от меня она со многими подружилась. Я находил ее интеллигентной и остроумной, а в легком хмелю она обнаруживала неожиданные для нее глубокомыслие и чувство юмора. Эта стройная блондинка много читала, в Джетре проявляла сдержанную активность (мы обнаружили, что у нас есть общие знакомые) и в некоторых случаях, когда длительные остановки давали нам возможность совершать недолгие вылазки на берег, обнаружила хорошую осведомленность об обычаях отдельных островов.

Сон, взволновавший мои чувства, был одним из тех редких снов, которые помнишь после пробуждения. Он был сравнительно прост. Я был с молодой женщиной, в которой легко было узнать Матильду, на одном из островов, и мы были влюблены друг в друга.

Когда я утром увидел Матильду, я ощутил такой сильный прилив чувств и спасительного тепла, что мне показалось, будто мы знакомы уже много лет, а не один день. Вероятно от удивления она отреагировала столь же тепло, но мы ничего не смогли поделать, и каждый из нас вновь вернулся к своей роли: я преследовал ее, а она уклонялась – с прежним упорством, тактом и осторожным юмором.

Другим моим главным занятием на борту было открывать острова. Я не уставал стоять у поручней, любоваться постоянно меняющейся картиной, а частые остановки в портах по курсу следования давали мне возможность делать интересные наблюдения.

Стену большой кают-компании украшала огромная стилизованная карта Срединного моря со всеми основными островами и маршрутами кораблей. Тут впервые открывалось все необозримое многообразие Архипелага и необычно большое количество островов, открывалось – и ошеломляло: как экипажи кораблей могут столь уверенно вести суда в этих водах! Кроме того, навигация здесь была очень оживленной: за один день, проведенный на палубе, я видел примерно два-три десятка грузовых судов, пару пассажирских пароходов вроде нашего и бесчисленное множество мелких судов, обеспечивающих сообщение между соседними островами. Вокруг некоторых островов плавало множество прогулочных яхт и парусников, а также, как и повсюду, знакомые флотилии рыболовецких баркасов.

В общем и целом можно сказать, что пересчитать все острова Архипелага невозможно, ведь их более десяти тысяч. В Срединном море протяженность его давно измерена и острова нанесены на карты, однако, кроме населенных и крупных ненаселенных островов, существовали крошечные островки, рифы и скалы, которые временами то появлялись, то исчезали.

На обзорной карте было видно, что острова южнее Джетры принадлежали к группе Торкви; главного острова этой группы, Дерилла, мы должны были достигнуть на третий день. Еще южнее находилась небольшая группа островов под названием Серквес. Острова эти развитием техники и географически были связаны воедино, но каждый из них, хотя бы теоретически, в политическом и хозяйственном отношении был независим от остальных.

Срединное море опоясывало планету по экватору, однако по площади было значительно больше, чем оба континентальных массива, на севере и на юге. В одном месте море подходило почти вплотную к южному полюсу, а в северном полушарии на материке находилась страна под названием Комлин, одна из тех, с которыми мы постоянно воевали, чья территория простиралась на юг до экватора; нужно сказать, что континент этот находился в умеренной зоне, тогда как на большинстве островов климат был тропический.

Анекдотический факт, который изучали в школах на Архипелаге Мечты, – и другие пассажиры часто повторяли его – состоял в том, что острова были так многочисленны и так близко расположены друг к другу, что с любого острова видны были по меньшей мере семь других. Я никогда не сомневался в этом, но теперь решил, что это, вероятно, преуменьшение: ведь с относительно низко расположенной палубы я зачастую мог видеть больше дюжины различных островов.

Можно было удивительно живо представить себе, что я всю жизнь мог провести в Джетре, так никогда и не узнав этот чужой для меня край. В двух днях пути от Джетры у меня появилось чувство, что я попал в какой-то другой мир. И все же до родины было ближе, чем до горных перевалов на севере Файандленда.

Если двинуться дальше на юг, запад или восток по Архипелагу, можно месяцами плыть на корабле и все время наблюдать такое же разнообразие, многообразие, которое невозможно описать, невозможно даже представить. Острова большие, маленькие, скалистые, плодородные, гористые и низменные; эти простые вариации целыми днями сменяли друг друга то по правому, то по левому борту. Огромное количество красивейших видов притупляло чувства, а фантазия усиливала увиденное. Мне острова представлялись картинками на панораме, так спокойно и ровно плыл меж ними корабль, картинками со множеством деталей, тщательно выписанных.

Но мы заходили в порты, и тогда впечатления дня наслаивались друг на друга.

Наши короткие посещения островов были регулярными и реальными событиями, они прерывали монотонное течение времени на борту. Порты давали все: как меня научили, я отказался от попыток питаться или спать по часам. Спать стоило только в море, корабельные машины работали в мерном, усыпляющем ритме. Есть было выгоднее в ресторане в то время, когда там обедал экипаж.

Корабль всегда выжидал до полудня или полуночи, а его прибытие в порт, очевидно, было не столь уж рядовым событием. На большинстве островов на пирсах нас ждали толпы людей, а позади них стояли ряды грузовиков и телег, чтобы забрать груз и почту, которые мы привезли. Потом происходил хаотический обмен пассажирами, который сопровождался приходами и уходами, бесконечными громкими спорами, приветствиями, сценами прощания и передачей в последнюю минуту известий, которые выкрикивались с берега и на берег. Все это вносило беспокойство в нашу чрезвычайно мирную жизнь. В портах мы вспоминали о том, что мы – на борту корабля, транспортного средства, перевозящего грузы и людей, пришедшего издалека и вторгшегося во внутриостровную жизнь.

Когда было возможно, я сходил с корабля в порту и отправлялся на небольшие прогулки по маленьким островам. Мои впечатления были поверхностными, и я вел себя как турист, который охотится за достопримечательностями и памятниками искусства, а также за красивыми видами и у него нет времени посмотреть на людей. Но Архипелаг не был предназначен для туристов и в городах не было ни гидов, ни обменных пунктов, ни музеев местной культуры. Кое-где я пытался купить открытки с видами, чтобы послать домой, но когда наконец нашел искомое, то узнал, что почту на север отправляют только по особому разрешению. После многих блужданий мне удалось самостоятельно уяснить ряд особенностей: использование для пересчета архаичной, основанной не на десятичной системе счисления валюты, разницу между различными сортами хлеба и мяса, которые здесь продавались, и кулачное право.

Иногда на этих экскурсиях меня сопровождала Матильда, и ее присутствия было достаточно, чтобы я не сразу начинал замечать окружающее. Я знал, что напрасно теряю с ней время, однако сопротивляться ее очарованию не мог. Я думаю, нам обоим стало легче – в моем случае это был извращенный вид облегчения – когда на четвертый день мы зашли в гавань Семелла на острове того же названия и Матильда сошла с корабля. На прощание мы заключили что-то вроде договора, и в ее голосе не было и следа неискренности. Когда она сошла на берег, я стоял у поручней и смотрел, как она идет по бетонным плитам пирса. Светлые волосы блестели на солнце. В конце пирса ждала машина. Мужчина, ждавший Матильду, погрузил в багажник ее чемодан, и, прежде чем сесть в машину, она еще раз повернулась и коротко махнула мне рукой. Потом она уехала.

Семелл был сухим островом. На каменистых холмах росли оливы. В скудной тени сидели старики; где-то позади них я услышал крик осла.

После Семелла корабль и это богатое остановками и поворотами путешествие начали мне надоедать. Мне наскучили размеренность жизни и однообразные звуки: звон якорных цепей, непрекращающийся пульсирующий гул машин и насосов, говоры – язык вывихнешь – пассажиров. Еда на борту мне показалась дрянной, я отказался от обедов в судовой столовой и вместо этого во время стоянок на островах покупал свежий хлеб, вареное мясо, овощи и фрукты. Я много пил. Редкие беседы, которые я вел с другими пассажирами, были пустячными, бессодержательными, а темы их все время повторялись.

На борту корабля я вдруг стал было чрезвычайно восприимчив, впитывал новые впечатления, открывал все новые острова Архипелага. Но теперь начал сознавать разлуку с домом, друзьями и семьей. Я вспомнил последний разговор с отцом вечером накануне отплытия из Джетры: он был против, боялся, что после лечения я решу остаться на острове.

Но я слишком много отдал своему выигрышу и теперь постоянно спрашивал себя, правильно ли поступил, приняв такое решение.

Часть ответа содержала рукопись, написанная предыдущим летом. Я взял ее с собой, спрятал в чемодан и ни разу еще не перечитывал. Описание моей жизни, в котором я рассказал правду о себе, стало моей единственной целью.

С того долгого лета в холмах Муринана над Джетрой началась спокойная фаза моей жизни, в которой я не знал ни волнений, ни страсти. Мои любовные связи были поверхностными, я оброс множеством новых знакомых, но не приобрел друзей. Страна была царством неуплаченных долгов, она не могла дать настоящей инженерной работы, и я снова начал работать за жалованье.

Рукопись тоже не требовала от меня никаких усилий. Ведь в ней была только правда. Это было нечто вроде пророчества в том чистом смысле, что это был свод знаний. При этом я надеялся где-нибудь на ее страницах найти доказательства или совет, которые объяснили бы мне, как поступить с выигрышем. Я нуждался в таком совете, поскольку не имел никаких логических оснований отказываться от приза. Мои опасения шли изнутри.

Но когда корабль вошел в жаркие широты, меня охватила душевная и физическая леность. Я оставил рукопись в каюте и отложил на потом все мысли о ней и о выигрыше.

На восьмой день путешествия мы вышли в открытое море. Ближайшая группа островов на южном горизонте скорее угадывалась, чем была видна: прерывистая, едва заметная темная линия. Это море представляло собой одну из географических границ, а к югу от него находились маленькие Серквасы, к которым принадлежал и Марисей.

Перед Марисеем корабль сделал только одну остановку, а на следующей день сразу же после полудня мы увидели остров.

После великого множества островов, которые мы оставили за кормой, прибытие на Марисей показалось подходом к берегу континента. Берег протянулся в серо-голубую даль насколько хватал глаз. Темно-зеленые холмы, изрезанные дорогами, которые перекидывались виадуками над узкими долинами, спускающимися к побережью. По ту сторону их, почти на горизонте, как мне показалось, возвышался коричневато-пурпурный горный массив, чьи вершины окутывали облака.

Корабль плыл вдоль густонаселенного побережья, щетинившегося новейшими высотными зданиями, украшенного башнями отелей и жилых домов. Берег у их подножия кишел купальщиками и солнцезащитными зонтиками, полотняными навесами кафе и ресторанчиков. Я одолжил подзорную трубу и теперь разглядывал Марисей и проплывающий мимо берег. По-видимому, Марисей соответствовал стереотипу южного рая для отпускников из фильмов и плохих романов. В Файандленде Марисей слыл местом пребывания праздного зажиточного класса, любящего солнечное тепло, краем эмигрантов, державших в своих руках хозяйственную и общественную жизнь, эксплуататоров местного населения, ограничивающих его свободу и угнетающих его. Представления о прогрессе цивилизации мало касались островов Архипелага и были редки; подходящим условием для бойкой торговли была прежде всего светская обстановка густонаселенного побережья, как, например, здесь, на Марисее. Женские романы и приключенческие фильмы часто изображали на своих страницах и в кадрах этот немного экзотический мир мечты, где действие разыгрывалось на фоне отелей-люкс, казино, моторных яхт, многочисленных баров и спрятанных в густой зелени бунгало. Местные жители подавались как хищники, продажные простофили, и только для колорита; героями этих книг и фильмов были богатые, ищущие наслаждений бездельники или безумцы-интриганы. Конечно, я понимал искусственность и ложность таких в них представлений, но, тем не менее, в них чувствовалась некая внушительность.

Поэтому, увидев, наконец, остров, более чем развитый в хозяйственном отношении, я испытал некое раздвоение чувств. Часть моего сознания все еще была способна к восприятию, любопытна и пыталась оценивать объективно. Но другая часть, глубоко укоренившаяся и более иррациональная, чем первая, не позволяла рассматривать бетонный берег Марисея как мишурный блеск и плод воображения.

Итак, берега острова кишели богатыми бездельниками, которые загорали в лучах вечно летнего солнца Марисея. Все они скрывались от уплаты налогов, искали любовных приключений, были попрошайками, мошенниками и мрачными личностями, добывающими средства к существованию из темных источников. Элегантные яхты стояли у пирсов яхт-клубов или на якорях у берега; они служили подмостками для ночных искателей счастья, преступников, крупных торговцев наркотиками, повес и шикарных девок, продажных и ослепительных. Я представил себе грязные лачуги и деревянные лавки местного населения, укрытые за блестящими фасадами отелей и домов с квартирами-люкс; эти лачуги и их владельцев богатые граждане-эмигранты презирали, но, оторвав местное население от его прежней жизни, поневоле заставляли аборигенов вести паразитическую жизнь лакеев и слуг. Точь-в-точь, как в фильмах, точь-в-точь, как в одобренных властями книжках в бумажных переплетах, которые заполняли полки книготорговцев в Джетре.

Торрин и Деллидуа Сайанхем вышли на палубу и стояли у поручней чуть в стороне от меня. Они тоже с интересом смотрели на берег, снова и снова показывая на различные здания и о чем-то возбужденно переговариваясь. Романтика приключений для меня тотчас потускнела, я подошел к ним и вернул подзорную трубу. В большинстве вилл и жилищ, конечно же, жили порядочные обычные люди, такие как Сайанхемы. Я некоторое время постоял возле них, слушая их возбужденный разговор, который неотступно вращался вокруг их новой родины и новой жизни. Брат Торрина и его жена уже жили здесь. Они жили в той самой деревне и уже позаботились о постройке и обустройстве жилища.

Через некоторое время я вернулся на нос корабля и продолжил наблюдения. Здесь холмы спускались до самого моря, где они обрывались крутыми каменными стенами. Строения исчезли, и вскоре мы миновали побережье, которое по своей первозданной дикости превосходило все, что когда-либо я видел. Корабль плыл у самого берега, и в подзорную трубу я мог видеть птиц на ветвях деревьев, росших по краям утесов.

Мы достигли того, что сначала показалось мне устьем реки и корабль медленно поплыл вверх по течению. Пронизанная щедрыми лучами солнца вода здесь была глубока и спокойна, потрясающего бутылочно-зеленого цвета. Оба берега реки покрывал густой тропический лес, совершенно неподвижный в тихом воздухе.

Однако через несколько минут плавания по этому каналу я понял, что это не река, а пролив между островом отдыха и соседним островом, заслоняющим широкую, тихую лагуну, за которой был виден широко раскинувшийся город Марисей.

Теперь, когда путешествию пришел конец, я почувствовал странную неуверенность. Корабль стал символом безопасности и постоянства, чем-то вроде второй родины; он давал мне прибежище и кормил, на него я с благодарностью возвращался после того, как отваживался сойти на берег. Я привык к кораблю и теперь смотрел на него как на жилище, которое оставил в Джетре. Покинуть его было шагом в нечто чуждое. До сих пор я лишь смотрел на проплывающие мимо пейзажи островов, а теперь должен был сойти на берег и вступить в незнакомый мир.

Это было возвращение к моему прежнему «я», которое я незаметно потерял, поднявшись на борт корабля. Я чувствовал необъяснимую нервозность и страх перед Марисеем – без всяких видимых причин. Это было всего лишь место пересадки, транзитный порт. Кроме того, в Марисее меня ждали. У Лотереи Коллажо было здесь бюро, которое должно было организовать для меня следующий этап путешествия.

Пока корабль причаливал, я стоял на корме, потом пошел в каюту. По дороге я встретил Сайанхемов, которые попрощались, благословив меня и пожелав мне счастья. Десятью минутами позже я волок свой чемодан по пирсу и оглядывался в поисках такси, которое отвезло бы меня в город.

Глава седьмая

Бюро Лотереи Коллажо находилось на теневой стороне улицы, в десяти минутах езды от порта. Я рассчитался с шофером, и он быстро уехал, пыльный лимузин подпрыгивал и гремел на неровной, мощенной булыжником мостовой, потом достиг конца ярко освещенной улицы, повернул и исчез в беспорядочном потоке проносящихся мимо машин.

На улицу Бюро Лотереи открывалось двумя огромными стеклянными дверями. Я заглянул внутрь и в глубине помещения, наполовину скрытого растениями в кадках, увидел письменный стол и несколько шкафов с документацией. Там сидела женщина и листала журнал. Я хотел войти, но дверь была заперта. Молодая женщина подняла взгляд, кивнула мне и встала. Я увидел, что она прихватила с собой связку ключей.

Всего несколько минут отделяли меня от сонного, медленного ритма жизни на борту корабля, но, едва попав в Марисей, я уже испытал нечто вроде культурного шока. Ничто из виденного мной на других островах не подготовило меня к этому деловому, жаркому и шумному городу, не похожему ни на один из городов, которые я знал на своей родине.

В Марисее, казалось, царил хаос из автомобилей, людей и шума. Все пешеходы двигались удивительно быстро и с таинственной целеустремленностью. Машины и мотоциклы мчались так стремительно, как никогда не осмеливались в Джетре, и движение было непрерывным чередованием визга тормозов при полной остановке, мгновенного безоглядного разгона, резких поворотов и неожиданной смены направления. Все это сопровождалось непрерывным концертом гудков. Двуязычные указатели не образовывали никакой видимой системы, какую можно было встретить в других местах. Большинство магазинов здесь отличались от соответствующих торговых заведений Джетры, а товары в живописном беспорядке были выставлены прямо на тротуарах. В переулках и сточных канавах валялись картонки и бутылки. Те люди, которые не спешили по своим неизвестным делам, праздно загорали на солнце, расположившись на скудных полосках травы в общественных местах, или подпирали стены домов, или пристраивались среди отбросов на камнях бордюра, если у них не было денег, чтобы сидеть в уличных кафе и ресторанчиках под открытым небом. Одна из улиц была полностью перекрыта и служила импровизированным футбольным полем, так что моему шоферу пришлось, осыпав игравших там ребят руганью и совершив опасный маневр, вернуться на главную улицу. Другой сложностью городского движения были автобусы: увешанные гроздьями людей, висящих в дверях и окнах, они мчались по главной улице, глубоко презирая все правила движения. При постройке города, казалось, не следовали никакому плану, что доказывал лабиринт перекрещивающихся узеньких улочек, застроенных множеством ветхих, запущенных кирпичных домов. В Джетре я жил на большой авеню, которая, согласно традиции, была достаточно широка для того, чтобы по ней мог промаршировать отряд солдат, человек по тридцать в ряд.

Все это я увидел и воспринял за несколько минут, сидя в мчавшемся по улицам такси, в автомобиле, какой до сих пор видел только в кино. Это был большой, пузатый, старый лимузин, покрытый пылью и засохшей грязью, с заляпанным мертвыми насекомыми ветровым стеклом. В просторном салоне можно было удобно вытянуть ноги и при желании не снимать с головы цилиндр, не опасаясь ткнуться им в потолок. Обитое искусственным мехом сиденье было приятно мягким; утопая в нем, я испытывал ощущение преувеличенной пресыщенной роскоши. Рамы окон были из хромированного металла с окраской под дерево; верхняя часть ветрового стекла с внутренней стороны была оклеена фотографиями женщин и детей. На сиденье рядом с водителем дремала собака, а из приемника рвалась резкая, терзающая слух поп-музыка. Шофер держал баранку только одной рукой, локоть другой он поставил на край открытого окна и постукивал пальцами по потолку в такт музыке. Машина с визгом вписывалась в повороты, на неровностях дороги хлопали дверцы, металлически позвякивала подвеска и гудел старый задний мост. Город пробуждал новое чувство, чувство рассеянного равнодушия ко многим вещам, которые я считал само собой разумеющимися, – спокойствию, безопасности, законам, оглядке на окружающих. Марисей, казалось, находился в постоянном конфликте с самим собой. Шум, жара, пыль, слепящий свет; кишащий людьми, шумный и суматошный город, суровый и беспорядочный, страшный, нездоровый, но преисполненный жизни.

Но я не чувствовал неуверенности – только своего рода умственное возбуждение. От манеры шофера водить такси в хаосе движения захватывало дух, но все это тоже имело отношение к путанице и беспорядку. В Джетре едущий с такой скоростью автомобиль в считанные минуты угодил бы в аварию, если бы еще раньше его не задержала полиция, но в Марисее все существовало на этом хаотическом уровне. Казалось, что ты попал в другую вселенную, где степень всеобщей активности существенно выше: рычажки настройки реальности были поставлены по-другому, и поэтому звуки были громче, краски ярче, толпы гуще, жара сильнее, а время шло быстрее. У меня появилось странное ощущение уменьшения ответственности, словно все это происходило во сне. В Марисее меня не могли ни ранить, ни причинить мне вред как-нибудь иначе: нормальность защищала меня от этого опасного хаоса. Машины не попадали в аварии, старые, открытые всем ветрам здания не рушились, люди в последнюю секунду всегда увертывались от автомобилей, потому что здесь у всех была повышенная реакция, а мировые катастрофы просто не происходили.

Это опьяняющее, головокружительное чувство говорило мне, что я, если хочу выжить, должен приспособиться к новым правилам. Здесь я мог делать то, на что дома никогда бы не отважился. Трезвая ответственность стала достоянием прошлого.

Стоя перед бюро Лотереи Коллажо и ожидая, пока мне откроют, я все еще находился в начальной фазе этого осознания. На борту корабля я в действительности пребывал в защитном пузыре своей жизни, хотя и приучил себя проявлять особенную восприимчивость ко всему новому. Я принес с собой установку на ожидание. После нескольких минут пребывания в Марисее этот пузырь лопнул, но все еще оказывал на меня влияние.

Загремели запоры, и одна из створок двери открылась.

Молодая женщина ничего не сказала, только пристально посмотрела на меня.

– Я Питер Синклер, – сказал я. – Мне велели сразу по прибытии явиться сюда.

– Входите! – она придержала дверь, и я вошел в неожиданно холодное помещение, охлаждаемое климатроном. Воздух в бюро был сухой, и я закашлялся. Я последовал за женщиной к письменному столу.

– У меня записано «Роберт Синклер». Это вы?

– Да, Роберт мое второе имя.

Когда женщина зашла за письменный стол и встала за ним, я впервые обратил внимание на ее внешность. Она отчасти напоминала Матильду Энглен.

– Пожалуйста, садитесь, – она кивком указала мне на кресло для посетителей.

Я с наслаждением сел, осторожно поставив чемодан рядом. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Сходство между ней и Матильдой было необычайным! Не только черты лица, цвет волос, рост и фигура, но и множество иных мелочей. Если бы я увидел этих женщин вместе, может быть, их сходство так не бросалось бы в глаза, но в последние дни я повсюду носил с собой образ Матильды, и внезапная встреча с этой женщиной стала для меня полнейшей неожиданностью. Мое представление о женственности нашло здесь точное воплощение.

Она сказала:

– Меня зовут Сери Фальтен, и я представляю здесь Лотерею. Если я чем-нибудь могу помочь вам во время вашего пребывания здесь, или…

Это были обычные заученные формулы вежливости, и я пропустил их мимо ушей. Женщина была одета в ту же светло-красную форму – юбка и блузка – какую я видел в бюро Лотереи в Джетре, нечто вроде одежды служащих судовых компаний, бюро по найму автомобилей и отелей. Она была до некоторой степени привлекательна, но беспола и интернациональна. Единственной индивидуальной чертой был маленький значок на лацкане – с портретом известного поп-певца.

Я нашел ее привлекательной, но дивиться не приходилось; вероятно, делами в самых посещаемых филиалах бюро Лотереи занимались только молодые и привлекательные женщины. Кроме того, ее сходство с Матильдой вызвало во мне удивительный отклик.

Когда она покончила с записями, я спросил:

– Вы ждали одного меня?

– Кто-то должен был. Вы опоздали на два дня.

– Я не имел об этом никакого представления.

– Ничего страшного. Судоходная компания нас известила. Так что я не сидела здесь все эти два дня.

Я подумал, что ей около тридцати и она или замужем, или живет с кем-то. Она не носила кольца, но это ничего не значило.

Она выдвинула один из ящиков письменного стола и вынула оттуда папку с бумагами.

– Этот материал я отдам вам, – сказала она. – Вы узнаете из него все, что вам нужно знать о лечении.

– Да, но если я еще не решил окончательно…

– Тогда прочитайте это.

Я взял у нее папку и пролистал содержимое. Там было много проспектов и цветных картинок на глянцевой бумаге, вероятно Клиника Бессмертия, но также нечто вроде многостраничного вопросника с листами, плотно заполненными вопросами и вариантами ответов. За ним шла пара плотно напечатанных страниц, которые напомнили мне коммерческий договор. Пролистав бумаги, я украдкой взглянул на служащую. Что произошло? Видел ли я в ней Матильду? Я не пользовался успехом у одной женщины и нашел другую, случайно похожую на первую и привлекшую мое внимание.

С Матильдой меня не покидало ощущение, что я допустил какую-то ошибку, и все же я не мог отказаться от нее. Но предположим, что я принял Матильду за кого-то другого? Разве я мог подумать, что Матильда может встретиться мне в образе этой девушки-служащей бюро Лотереи?

Пока я просматривал бумаги, девушка раскрыла папку с моими документами.

– Я вижу, вы прибыли из Файандленда, из Джетры?

– Да.

– Моя семья тоже оттуда. Как там теперь?

– В Джетре? Великолепные кварталы. В центре дворец. Но в последнее время построили много фабрик и жилых домов, и это безобразно.

Я понятия не имел, что ей сказать. До самого отъезда я никогда не задумывался над этим и рассматривал город как место, где я жил, очень долго, не обращая никакого внимания на его красоту и безобразие.

Спустя некоторое время я сказал:

– Я уже забыл Джетру. В последние дни я видел только острова и впитывал новые впечатления. Я не представлял, что их может быть так много.

– Если уж вы оказались здесь, то больше никогда не увидите эти острова.

Она сказала это тем же деловитым и бесцветным тоном, каким запрашивала у меня мои данные, но я почувствовал, что ей не все равно.

– Почему вы это сказали?

– Это нечто вроде поговорки. На островах, которые можно посмотреть, всегда найдется что-нибудь новое.

Короткие волосы оттеняли бледность ее чуть загорелой кожи. Внезапно я вспомнил Матильду, как она загорала на шлюпочной палубе, задрав подбородок, чтобы тень не падала на шею.

– Может быть, выпьете стаканчик? – спросила Сери.

– Да, пожалуй. Что у вас есть?

– Сейчас посмотрю. Обычно шкафчик запирают, – она открыла другой выдвижной ящик и поискала ключ. – Или мы с вами можем пойти в гостиницу и выпить там.

– Я предпочел бы именно это, – сказал я. Мне хотелось избавиться от багажа и вымыть лицо и руки.

– Я должна проверить бронь. Мы вас ждали два дня назад.

Она взяла телефонную трубку, прислушалась, нетерпеливо нажала на рычаг, наморщила лоб и глубоко вздохнула. Через пару секунд я услышал щелчок соединения, и она набрала номер.

Абонента на другом конце пришлось ждать долго, и она тихо сидела за столом, держа трубку возле уха и с серьезным выражением смотрела на меня.

Я спросил:

– Вы здесь работаете одна?

– Обычно нас здесь четверо: я, начальник и еще две девушки. Но сегодня, вообще-то, бюро закрыто. Всеобщий праздник… Алло? – из жестяной раковины трубки донесся чей-то голос.

– Лотерея Коллажо. Я проверяю бронь на имя Роберта Синклера. Вы зарегистрировали номер?

Она скорчила гримасу, а потом с отсутствующим выражением человека, ожидающего у телефона, уставилась в окно.

Я встал и начал рассматривать бюро. На стенах висели цветные фотографии клиники на Коллажо, некоторые из снимков были теми же, что и в моей папке. Я увидел чистые новые здания, выкрашенные в белый цвет павильоны на зеленых лужайках, клумбы и цветущий кустарник, а на заднем плане – цепь крутых гор. Все люди там улыбались. На большинстве снимков были победители Лотереи, которые прибыли на Коллажо или уезжали оттуда. Рукопожатия и улыбки, положенные на плечи руки. На снимках интерьеров была стерильная чистота больницы в сочетании с удобствами отеля.

Я чувствовал себя словно в бюро путешествий. Там на стенах тоже полно подобных проспектов и снимков. Здешние фотографии излучали ту же нереально-подчеркнутую атмосферу радостной праздничности и дружбы, пестрели такими же яркими красками.

Другая часть бюро была обставлена как комната ожидания, у низких столиков со стеклянными крышками стояло множество кресел. На столиках лежали на самом виду папки с лотерейными билетами. Я прочитал на каждом билете сделанную по диагонали надпечатку «ОБРАЗЕЦ», но в остальном они были такими же, как и те, на которые пал выигрыш.

В это мгновение мне наконец удалось распознать то смутное чувство, которое не покидало меня с момента выигрыша: мне было неловко.

Лотерея существовала для других. Я был неподходящей фигурой для выигрыша, это было не для меня.

Лотерея Коллажо предлагала в качестве главного выигрыша лечение в Клинике Бессмертия: настоящее бессмертие, гарантированное медициной. Клиника ручалась за стопроцентный успех этого лечения; все прошедшие его были живы и по сей день. Самой старшей, насколько я знал, исполнилось сто шестьдесят девять, но выглядела она лет на сорок с небольшим и сохранила все интеллектуальные и физические способности. Ее часто показывали по телевидению в программах, посвященных лотерее: за игрой в теннис, на танцах, за разгадыванием кроссвордов и во время прогулок на яхте.

Раньше я иногда отпускал иронические замечания насчет того, что если, имея вечную жизнь, полтора столетия разгадывать кроссворды, то естественная смерть покажется счастьем.

Кроме того, меня преследовало ощущение, что в лотерее выигрыши всегда достаются не тем; это значит, они достаются только тем, кто участвует в лотерее и кому необычайно везет.

В противоположность Совету Лотереи получившие главный выигрыш иногда стараются добиться гласности. При этом в ярком свете рампы эти счастливчики зачастую кажутся скучными, тривиальными людьми, чей узкий горизонт соответствует их потребностям, людьми, начисто лишенными всякого таланта и вдохновения, совершенно неспособными представить себе, что им придется начать совершенно новую жизнь. В интервью они обычно произносили назидательные речи о том, что хотят посвятить свою новую жизнь добрым делам и трудам на благо общества, но однообразие этих высказываний, казалось, свидетельствовало о том, что их соответствующим образом обработали люди из бюро Лотереи. Кроме того, их честолюбие не простиралось дальше того, чтобы увидеть своих внуков взрослыми, получить длительный отпуск или оставить работу и поселиться где-нибудь в уютном домике.

Хотя я часто насмехался над прозаическими стремлениями этих выигравших, теперь заметил, что я сам один из них и тоже не претендую на большее. Все, что я делал до сих пор, чтобы оказаться достойным выигрыша, было преходящим и в конце концов сводилось к ничего не значащему приступу жалости к раненому на войне продавцу лотерейных билетов. Я был не менее случайным и дюжинным, чем все остальные выигравшие. Я не знал, как использовать доставшуюся мне вечную жизнь. До выигрыша в лотерею я вел в Джетре уверенную, лишенную всяких проблем жизнь. После лечения в клинике Бессмертия моя жизнь, вероятно, будет протекать точно так же. После оглашения Советом Лотереи я мог надеяться, что такой она останется в ближайшие полтора века – а может быть, еще четыре или пять столетий.

Бессмертие увеличивало продолжительность жизни, но не давало ей наполненности.

Несмотря на это, кто мог пренебречь таким шансом? Теперь я боялся смерти меньше, чем подростком; если смерть все равно, что потеря сознания, тогда это совсем не страшно. Но мне со здоровьем всегда везло, и – как многие, избежавшие большинства болезней – я боялся боли и физических повреждений и не мог без содрогания думать о постепенном духовном и физическом упадке, возможно, сопровождающемся хроническими страданиями и неспособностью двигаться. Клиника Бессмертия предлагала лечение, которое полностью очищало тело и восстанавливало клетки на неопределенно долгое время. Я становился неуязвимым для рака, тромбозов и вирусных инфекций, обретал возможность сохранять все духовные и физические силы. После лечения у меня навсегда останется мое теперешнее, двадцатидевятилетнее тело.

Этого мне хотелось; от этого я не мог отказаться. При всем том я сознавал несправедливость системы Лотереи благодаря как своему собственному короткому опыту, так и большей части пристрастной критики, которая громко взывала к общественности. Эта система была несправедливой; и я знал, что этот выигрыш не для меня.

Но кто же был достоин его? Лечение гарантировало полную защиту от всех видов рака, но от рака по-прежнему ежегодно умирали сотни тысяч людей. Общество Лотереи объясняло, что они не лечат рак специально, его излечение – побочный продукт общей терапии. То же с сердечно-сосудистыми заболеваниями, слепотой, старческим слабоумием, вызванным атеросклерозом, с язвой желудка и дюжиной других болезней, которые отравили и сократили жизнь миллионам. Общество Лотереи утверждало, что их дорогостоящее и сложное лечение доступно не каждому. Единственный справедливый метод, демократичный и беспристрастный – розыгрыш в Лотерею.

Едва ли выдавался месяц, когда Лотерею не критиковали. Разве не существовало таких по-настоящему достойных людей, которые всю жизнь посвятили служению другим и вполне могли претендовать на ее продление? Художники, музыканты, ученые, чью работу впрямую ограничивал процесс старения и продлевала жизнь? Знаменитые религиозные вожди, изобретатели, борцы за мир? Судьба часто ставила на карту имена политиков и других заслуживающих уважения лиц, которые провозгласили своей целью улучшение условий окружающей среды и тому подобное.

Под таким нажимом Общество Лотереи несколько лет назад выработало план отбора в эту клинику. Ежегодно в обязательном порядке должно было собираться интернациональное конкурсное жюри и объявлять список лиц, которым, по их мнению, стоило даровать бессмертие. Общество Лотереи обеспечивало их лечением.