– Ах, да. – Он повернулся и уставился на дождливые облака. – Такая жалость. Печальное время для туристов. Если бы вы прилетели пару дней назад, вы бы поняли, как прекрасен этот город. Может быть, присядем? – Он двинулся к удобному креслу и расположился в нем. – Вы спросили, кто я, мистер Крейн. – Он стряхнул невидимую пылинку с рубашки. – Я занимался работами по строительству полосы. Мне сказали, что вы хотите ее проверить.

28.

Я остановился напротив него.

– Вот поэтому я здесь.

Он кивнул, глядя на меня снизу вверх.

⁴⁴¹Люди знаютъ, что ихъ животная жизнь погибельна, что единственно доступное благо есть любовь, и вмѣсто того, чтобы отдалять обманчивое благо и стремиться къ истинному, они дѣлаютъ обратное. Страхъ смерти увеличиваетъ борьбу за существованіе и жадность къ наслажденіямъ, и это увеличиваетъ страхъ смерти. Борьба за существованіе чѣмъ напряженнѣе, тѣмъ больше отдаляетъ отъ себя единственную возможность блага — любовь. Люди,⁴⁴² не понимая или не признавая того, что благо ихъ животной жизни есть ноль, равный всякому другому нолю, всѣ силы свои употребляютъ на умноженіе этаго ноля. Вырабатываютъ поколѣніями представленія о хорошей и дурной жизни, и на достиженіе лучшей жизни направлена вся дѣятельность людей. И имъ кажется, что подчиненіе⁴⁴³ себя разуму и жизнь любви есть погибель жизни. Какъ въ горящемъ домѣ баранамъ кажется, что вытаскивающіе ихъ, хотятъ сжечь ихъ.

– Садитесь. Вы уверены, что не хотите выпить?

– Мне нравится стоять и мне не хочется пить. – Я замолчал, закуривая. – Я представляю людей, поставляющих сюда самолет. Он стоит десять миллионов. Мы хотим доставить его в целости и сохранности, и пока я не убежусь, что полоса в порядке, мы не полетим.

29.

Ему было неудобно сидя разговаривать со мной и он тоже поднялся.

– Мне все это сказали. Конечно, вы более компетентны, но я могу вас заверить, что дорожка замечательная. Но если вы настаиваете, вы можете решить сами.

Вид паука в ванной нравился мне больше, чем этот тип.

⁴⁴⁴Голосъ истины говоритъ людямъ, что нѣтъ смерти; но они видятъ и боятся ея. Смерть свою никто изъ нихъ не можетъ знать и видѣть, но они видятъ ее, какъ видятъ привидѣніе. Но вѣдь они живутъ среди смерти, пользуются смертью, разсчитываютъ на смерть. Смерть есть самое естественное явленіе, такъ чего же они боятся? Есть два логически взгляда на жизнь: одинъ что жизнь есть смерть, другой что жизнь есть жизнь. И ни при томъ, ни при другомъ нельзя бояться смерти; п[отому] ч[то] для перваго взгляда она всегда есть, а для 2-го ея никогда нѣтъ. Животное не боится смерти, и разумное существо не можетъ бояться ея. Страхъ не отъ смерти, а отъ неопредѣленности взгляда, отъ перехода отъ однаго къ другому. Страшно имъ только жизнь, которую они теряютъ, когда не должно бы терять ее.

– Когда мы поедем?.

– После полудня вас устроит?

30.

– Конечно.

Страхъ смерти происходитъ отъ предположенія, что существованіе плотское совпадаетъ съ жизнью, и потому уничтоженіе плотского существованія должно быть и уничтоженіе жизни. И они боятся потерять свое особенное я, которое имъ кажется жило въ ихъ тѣлѣ и выражалось ихъ сознаніемъ, но вѣдь этаго нѣтъ. Тѣла не было однаго, также и не было сознанія однаго. Есть только рядъ послѣдовательныхъ прерывающихся сознаній. Сонъ. Если есть одно особенное я, то оно должно быть не въ сознаніи, а въ томъ, что связываетъ послѣдовательныя сознанія въ одно. Связываетъ сознанія въ одно то, что называется характеромъ, что есть особенное отношеніе къ міру каждаго живаго существа. Только это⁴⁴⁵ мы знаемъ, какъ основу жизни, и въ себѣ и въ другихъ существахъ. Основа эта⁴⁴⁶ не совпадаетъ съ существованіемъ, и потому уничтоженіе тѣла и сознанія не можетъ служить признакомъ уничтожения этаго особеннаго я.⁴⁴⁷

– Тогда в три часа за вами заедут. Мы полетим на вертолете, сможете обследовать окрестности, затем мы сядем и вы проверите полосу. Боюсь, вы сильно промокните, но я возьму плащ для вас.

– Спасибо.

31.

– Вам организовали ленч здесь, надеюсь, он вам понравится.

Мы боимся потерять при смерти свое пространственное тѣло и свое временное сознаніе, но⁴⁴⁸ мы и то и другое теряемъ и не боимся. Если мы боимся, то мы боимся потерять то, что соединяетъ и то другое въ одно? Потерять же этаго мы не можемъ, п[отому] ч[то] это не явилось съ нашимъ рожденіемъ, а живетъ внѣ времени. Это есть особенность моего отношенія къ міру, къ добру и злу. И это въ сознаніи моемъ представляется мнѣ независимымъ отъ времени, по разсужденію же всегда наблюдаемымъ представляется происшедшимъ отъ причинъ, скрывающихся въ безконечномъ времени и пространствѣ, т. е. тоже внѣ ихъ. Тѣло и сознаніе временныя⁴⁴⁹ прекращаются, но истинное сознаніе своего отношенія къ міру не можетъ прекратиться, п[отому] ч[то] оно живетъ внѣ времени и пространства.

– Спасибо.

32.

Он двинулся в гостиную.

– Может быть, после того, как вы отведаете блюда мексиканской кухни, освежитесь бокалом чилийского джулапа? Совершенно восхитительная вещь. – Он повернулся и опять улыбнулся мне.

Смерть видна только человѣку, не понимающему жизнь въ своемъ отношеніи къ міру и въ простр[анственномъ] и временномъ существовавiи. Для такого человѣка вся жизнь есть смерть. Для человѣка же, положившаго жизнь въ установленіи согласнаго съ разумомъ отношенія, движеніе временной жизни, огрубеніе членовъ, ослабленіе, устареніе есть увеличеніе жизни, a прекращеніе плотскаго существованія есть начало новой жизни. Вѣдь есть только, истинно есть отношеніе къ міру и, когда есть это отношеніе и выработано новое, неумѣщающееся въ существованiи, то нельзя думать и говорить о смерти. Существованіе и жизнь въ обратномъ отношеніи: увеличеніе одной уменьшаетъ другую, и на оборотъ.⁴⁵⁰ Думать что человѣкъ умираетъ съ плотской смертью, все равно что думалъ человѣкъ, вообразившій, что его тѣнь онъ самъ, когда бы онъ пересталъ видѣть свою тѣнь.

– Я предпочитаю быть трезвым, – отказался я.

33.

– Тогда договорились, мистер Крейн.

Мы еще раз обменялись рукопожатием и он исчез из номера тихо и бесследно, как змея.

Я закрыл дверь на веранду и включил кондиционер, затем подошел к холодильнику и налил себе виски с содовой.

«Но какъ же отрицать смерть, когда мы видимъ уничтоженіе жизни. Человѣкъ былъ и его нѣтъ»? Какъ нѣтъ? А что значитъ то, что какъ дѣйствовалъ на меня умершій человѣкъ при жизни, также дѣйствуетъ онъ и теперь. Его жизнь входитъ въ меня, становится моей жизнью. Становясь на ступень, на которую онъ сталъ, я начинаю видѣть, гдѣ онъ, но и, наблюдая внѣ себя, я вижу, что онъ дѣйствуетъ на людей какъ растущее живое, но не умирающее.⁴⁵¹ Сократъ дѣйствуетъ на⁴⁵² людей, переворачивая имъ жизнь. Они живутъ послѣдствіями его жизни. «Да и это и есть жизнь. Послѣдствія же [1 не разобр.] Да⁴⁵³ [1 не разобр.]и есть его жизнь. — Я не вижу только пространственнаго и временнаго центра, но центръ есть. Каковъ онъ, не знаю, но знаю, что то, что была его жизнь, то и осталось. На этихъ людяхъ мы можемъ видѣть основу, по которой они не сомнѣвались въ своемъ безсмертіи. Они видѣли въ этомъ существовали жизнь, къ которой они шли. И видѣли свѣтъ впереди себя и позади свѣтъ, разливаемый⁴⁵⁴ новымъ центромъ жизни на людей. Вѣру въ безсмертіе нельзя принять по довѣрію, надо ее сдѣлать. Зерно повѣритъ въ жизнь, только когда проростетъ.

Раздался стук в дверь и маленький мексиканец вкатил столик на колесах. Другой маленький мексиканец шел за ним с чемоданчиком в руке. Первый снял накидку со столика с едой, а второй поставил чемоданчик рядом. Они откланялись и удалились.

Мясо было превосходным. Съев его, я выпил бокал манго, а красное вино не стал трогать. Закурив, я открыл чемоданчик. В нем была короткая полиэтиленовая накидка, такие же брюки, капюшон и резиновые сапоги.

Я провалялся на кровати до 14.50, выкурив несколько сигарет, затем встал и достал из чемодана пистолет Берни. Я проверил его, зарядил и сунул в задний карман.

Ровно в три часа я спустился в холл. Администратор выскочил из-за стола и улыбнулся мне.

* № 8.⁴⁵⁵

– Здесь вас ждет автомобиль, мистер Крейн. – Он проводил меня до выхода и передал швейцару с зонтиком в руках, который защищая меня от дождя, проводил до роскошного «кадиллака». За рулем сидел мексиканец в красивой голубоватой униформе с каменным выражением на лице.

Как только я уселся на заднее сиденье, машина рванулась с места. Это был замечательный водитель и, несмотря на оживленное движение, мы доехали до аэропорта за десять минут. Он проехал мимо здания аэровокзала и подкатил к вертолету. Прежде чем я вышел из машины, он уже стоял рядом с зонтиком в руке. Я вылез из машины, неся свое водолазное снаряжение, и оказался в вертолете, не получив почти ни одной капли.

11.

Олестрия занимал одно из сидений за пилотом и опять по-змеиному улыбнулся мне, когда я усаживался.

Но удивительное дѣло! Люди съ родившимся разумнымъ сознаніемъ продолжаютъ утверждать, что жизнь не въ этомъ разумномъ сознаніи, а въ животной личности. Зерно проросло и утверждаетъ, что жизнь въ немъ, а не въ росткѣ.

– Ну, как вам понравился ленч, мистер Крейн?

– Спасибо, ничего.

Лопасти винта уже пришли в движение и через несколько минут мы уже летели над городом.

«Да», говорятъ люди, «правда, что человѣку кажется иногда, что въ немъ есть два я, но это иллюзія. И иллюзія не есть я животной личности, которое не можетъ про себя знать, но иллюзія въ томъ самомъ разумномъ сознаніи, которое отрицаетъ жизнь одной личности. Существуетъ, дѣйствительно существуетъ только то, что подлежитъ наблюденію: подлежитъ же наблюденію животная личность человѣка. То же, что человѣку кажется, что дѣятельность этой животной личности управляется разумнымъ сознаніемъ, есть обманъ. Кажущіяся независимыми проявленія этого сознанія всѣ зависятъ отъ физическихъ причинъ. Поврежденія мозга, гипнотизмъ и сотни другихъ явленій показываютъ, что проявленія разумнаго сознанія всѣ находятся въ зависимости отъ матеріальныхъ причинъ. Человѣкъ лишается этаго сознанія и продолжаетъ жить, и потому проявленія сознанія суть послѣдствія дѣятельности животной личности.

Олестрия показывал мне местные достопримечательности: дворец правительства, собор, национальный университет. Вылетев за город, мы двинулись на юг, внизу скользили богатые гасиенды и плантации. Гористая местность постепенно перешла в лес, а потом в джунгли.

Через час полета Олестрия объявил:

– Мы приближаемся к аэродрому.

<Безъ земли подъ кореньями не могла бы вырости груша. Если вынуть землю изъ подъ нея, не будетъ груши, поэтому появленіе груши есть послѣдствіе дѣятельности земли.> Совѣстно распутывать такой нелѣпый софизмъ, но софизмъ этотъ, не смотря на свою нелѣпость, составляетъ догматъ вѣры, такъ называемыхъ ученыхъ нашего времени.

Но глядя вниз, я ничего не видел, кроме моря деревьев.

– Я ничего не вижу.

<Животное даже мы признаемъ живымъ только тогда, когда оно⁴⁵⁶ какъ Буридановскій оселъ не можетъ взять одну или другую вязанку сѣна, и когда оно⁴⁵⁷ можетъ выбрать.

– Он очень хорошо спрятан, – с гордостью сказал он.

Свобода, которую мы чувствуемъ въ себѣ какъ самую жизнь, есть для насъ и призракъ всякой другой жизни. Безъ этаго сознанія свободы мы не имѣли бы понятія ни о какой другой жизни.>

И тут я увидел ее. Это было творение инженерной мысли: сплошная полоса бетона, протянувшаяся на две мили и рассекавшая стену джунглей. Она была выкрашена в грязновато-зеленый цвет и ее было невозможно заметить, если не искать специально.

– Великолепная работа!

Я склонился, смотря вниз, вертолет пролетел вдоль полосы и повернул назад.

То обстоятельство, что въ разумномъ сознаніи являются перерывы и прекращенія, происходящiя отъ внѣшнихъ причинъ, столь же мало доказываетъ то, что она есть произведете внѣшнихъ причинъ, какъ и то, что груша, выросшая на деревѣ, есть произведете земли подъ ея кореньями.

– Мы думаем, что вы удовлетворитесь, – заметил Олестрия, – так как она подходит для вас.

– Скажите пилоту, чтобы он удалился на милю, а потом шел на посадку. Мне нужно осмотреть место снижения.

И чтобы вывести понятіе груши изъ земли, необходимо надо придумать сложную миологію происхожденія органическаго изъ неорганическаго, въ которомъ ничего не будетъ реальнаго, то самое, что дѣлаетъ наука, стараясь показать возможность происхожденія органическаго изъ неорганическаго и разумнаго изъ животнаго.

Олестрия сказал что-то пилоту.

На этот раз я был настороже и не прозевал начало полосы. Для такого пилота, как Берни, посадка не составит особенных проблем.

Разсужденіе о томъ, что нарушеніе законовъ животнаго существованія нарушаетъ и жизнь, доказываетъ только то, что существованіе животнаго можетъ продолжаться безъ жизни, такъ же какъ и существованіе вещества можетъ продолжаться безъ существованія животнаго и что мы разсматриваемъ не жизнь, а сопутствующiя ей обстоятельства. Точно такъ же какъ, разсуждая о томъ, что перенесете земли изъ подъ корней груши въ другое мѣсто нарушило бы ростъ груши, доказываетъ только, что земля можетъ быть и безъ груши, и что мы разсматриваемъ не грушу, а землю.

– Хорошо, давайте поглядим на контрольный пункт. Мы приземлились рядом с домиком контрольного пункта и я надел накидку. Все еще шел дождь. Олестрия вывел меня из вертолета и проводил в домик. Около часа я проверял приборы, необходимые для обеспечения посадки больших самолетов. Все было в порядке.

Больше всего меня забеспокоил персонал в контрольном пункте. Они здорово смахивали на бандитов из старых вестернов: злые типы, настороженно следящие за мной и носящие на поясах кольты 45 калибра.

Грушу мы разумѣли какъ растеніе, плодъ, произрастающій при извѣстныхъ условіяхъ; такъ же и жизнь мы разсматриваемъ какъ разумное сознаніе, являющееся при извѣстныхъ условіяхъ, и груша остается груша, и разумная жизнь остается жизнью, несмотря на ложныя разсужденія людей, толкующихъ объ землѣ для опредѣленія груши и о существованіи животнаго для опредѣленія жизни. Жизнь ни своя, ни чужая, никакая жизнь не мыслима безъ разумнаго сознанія, управляющаго матеріяльными условіями, тѣми самыми условіями, которымъ подчинено животное существованіе. Такъ какъ же можетъ опредѣленіе условій животнаго существованія опредѣлять жизнь, которая состоитъ въ управленіи ими?

– Хотите пройтись вдоль полосы, мистер Крейн, или мистер О\'Кассиди убедил вас в ее надежности? – спросил Олестрия.

– Мне не надо осматривать ее.

И въ себѣ и въ другихъ существахъ мы понимаемъ жизнь только какъ подчиненiе закону, который находится въ насъ и составляетъ нашу жизнь.

– Тогда полетим обратно?

– Да.

Он проводил меня в небольшой домик с кондиционером.

Не только въ людяхъ, но даже животныхъ мы такъ понимаемъ жизнь. Въ себѣ мы признаемъ жизнь только до тѣхъ поръ, пока въ насъ есть возможность управлять своимъ животнымъ: какъ только мы въ бреду или спимъ, мы не сознаемъ себя живыми, и нѣтъ для насъ никакой жизни и внѣ насъ. Точно также жизнь въ другихъ людяхъ мы признали только до тѣхъ поръ, пока признаемъ за ними возможность подчиненія животнаго разумному сознанію.

– Нам надо поговорить, – он опустился за стол, махнув мне рукой на кресло. – Вы удовлетворены?

– Да. Мы сможем посадить здесь лайнер.

Если лишенный дѣйствія всѣхъ своихъ членовъ человѣкъ въ состояніи подчинить свое животное своему разуму, мы признаемъ человѣка вполнѣ живымъ и относимся къ нему какъ къ живому; но если человѣкъ находится въ простомъ или гюпнотическомъ снѣ, въ бреду, въ агоніи, въ бѣшенствѣ и дѣлаетъ самыя сильныя и быстрыя движенія, мы не относимся къ нему, какъ къ живому. Признаемъ живымъ только потому, что предполагаемъ невозможность того подчиненія, которое въ себѣ сознали признакомъ нашей жизни.

– Хорошо. – Он продолжал смотреть на меня из-под темных очков. – Теперь чисто практический вопрос, мистер Крейн. Этот самолет не серийный. У нас есть три пилота. Естественно, они должны научиться летать на этом самолете и ваши пилоты должны помочь им в этом.

– Ну, это уже им решать.

– Какой нам смысл от самолета, если никто не умеет управлять им.

«Въ животномъ, а не въ разумномъ сознаніи, отвѣчаютъ люди нашего времени. То въ чемъ одномъ мы въ себѣ знаемъ жизнь, то, въ чемъ мы въ другихъ знаемъ жизнь, тотъ единственный признакъ, по которому мы признаемъ жизнь не въ себѣ и въ другихъ, то, что властвуетъ надъ животною личностью, все это иллюзія, a дѣйствительно есть то, чего мы не могли бы знать, если бы у насъ не было этой иллюзіи. — Того мы не видимъ, а это видимъ», говорятъ они. Вѣдь это все равно, что если бы человѣкъ признавалъ иллюзіей самаго себя, а только тѣнъ, которую онъ можетъ видѣть, признавалъ бы действительно существующей.

У меня создалось впечатление, что эта встреча организована для уточнения этого вопроса.

– Нам ничего не говорили насчет этого.

Онъ бы не говорилъ, что на тѣни повторяются тѣ движенія, которыя я дѣлаю, а говорилъ бы, что я повторяю тѣ движенія, которыя дѣлаетъ тѣнь и то сознаніе дѣлаемыхъ ими движеній называлъ бы иллюзіей.

– Давайте договоримся, мистер Крейн. Или ваши пилоты обучат наших, или сделки не будет.

– Мне надо знать, какие у вас пилоты.

– Замечательные. Один из них летал даже на «Боинге 747».

Заблужденіе это удивительно, тѣмъ болѣе, что оно касается самаго важнаго для человѣка предмета, его жизни; но оно и происходитъ только отъ того, что оно касается этаго самаго важнаго предмета. Заблужденіе это въ той же своей сложной, квази-научной формѣ, въ которой оно представляется намъ, вѣдь есть ничто иное, какъ послѣдній, отчаянный и безумный крикъ животной личности, побораемой выросшимъ въ немъ разумнымъ сознаніемъ. Это муки родовъ и безумное сопротивленіе тому, что должно совершиться. Разсужденіе это безумно, но оно не можетъ быть инымъ, потому что это есть только крики отчаянія погибающей въ борьбѣ животной личности.

– Тогда особых возражений я не вижу.

– Хорошо. – Он поднялся на ноги. – Когда поступит новый самолет?

– Может быть через два месяца, может и раньше.

Но мало этаго: человѣкъ убиваетъ себя. Люди, непризнающіе жизнь разумнаго сознанія, а въ животной личности, какъ нѣчто вполне понятное, говорятъ: человѣкъ убилъ себя. Если бы они дѣйствительно признавали разумное сознаніе человѣка иллюзіей, они бы никогда не решились сказать такія безсмысленныя, по ихъ взгляду на человека слова. Сказать, человѣкъ, животная личность убилъ себя, все равно, что сказать: стаканъ самъ разбилъ себя. Животное не можетъ убить себя, какъ стаканъ не можетъ себя разбить. Тѣ животныя, которыя убиваютъ себя въ борьбе съ другими, только погибаютъ въ борьбѣ, при чемъ смерть происходить безсознательно, отъ неправильнаго дѣйствія ихъ органа, противъ самихъ себя. И убиваютъ себя не они сами, a тѣ очевидныя, матеріальныя условія, въ которыя они поставлены.

– Тогда пошлите мне просто телеграмму: дату и время прибытия, этого вполне достаточно.

– Договорились.

Подходя к двери, он задержался.

Но человѣкъ безъ всякой борьбы съ внѣшнимъ міромъ, безъ всякихъ видимыхъ матеріальныхъ причинъ убиваетъ себя только вслѣдствіи внутренней, известной каждому человѣку неудовлетворенности разумнаго я. Я — животное, хочетъ жить, но разумное я не удовлетворено, и разумное я велитъ животному я, полному жизни и требованій личности, убить самаго себя. И животное я покоряется и со страхомъ, и съ ужасомъ беретъ ножъ, пистолетъ, петлю, и дѣлаетъ то, что прямо противоречить его закону жизни животной личности — убиваетъ себя.

– Мистер Крейн, вы ни разу не спросили, зачем нам самолет и это мне нравится. Возможно О\'Кассиди высказал вам свои предположения. Выбросьте это из головы. Здесь нечего болтать, вы поняли?

Стараясь сдержаться, я ответил:

– Все будет о\'кей.

Самоубійство и сознаніе возможности самоубійства самымъ грубымъ, но очевиднымъ образомъ, исключающимъ всякое сомнѣнiе, показываетъ человѣку, въ какомъ изъ двухъ я животнаго или разумнаго — истинная жизнь человѣка. Тогда какъ разумное я можетъ велѣть животной личности убить себя, животная личность, какъ бы сильно она ни заявляла въ человеке свои правá, ничего не можетъ противъ разумнаго я. Она не можетъ не только заставить разумное я уничтожить себя, какъ заставляетъ это делать разумное я съ животнымъ; но не можетъ ни на мгновеніе изменить, остановить деятельность разумнаго я. Разумное я можетъ все сделать надъ животнымъ: можетъ заставить его не есть, не спать, не дышать даже, и делаетъ это.

– Я надеюсь на это, мистер Крейн, – и он повел меня сквозь дождь к вертолету.

***

Из-за каких-то технических причин мой рейс в Парадиз-Сити отложили на 2 часа и я оказался в городе только в 20.25. Моя машина все еще стояла на стоянке у аэропорта. Сев в нее, я отправился к побережью. Этой ночью я решил не Возвращаться в свой домик. Еще налетишь на Пэм, пока нет Берни. Я остановился у отеля и снял там номер.

Животное я не можетъ надъ разумнымъ ничего. Все усилія животнаго я противъ разумнаго обращаются только на себя, на животное я, и не затрогиваютъ даже разумнаго я. Животное я хочеть заставить разумное я забыть, не думать. И все, что оно делаетъ для этой цѣли: и вино, и суета и опіумъ, все губитъ только животное я, а разумное я все помнитъ, все думаетъ. Въ чемъ же жизнь человека? Въ животномъ или разумномъ сознаніи?

Приняв душ, я решил перекусить и Выбрал для этого небольшой, но приятный ресторанчик. Заказав порцию креветок, я стал ждать и читать газету. Я уже съел креветки и ждал кофе, когда миссис Виктория Эссекс в сопровождении Вис Джексона появилась в дверях.

Она сразу же заметила меня и заулыбалась. Джексон тоже скривил лицо, что означало у него, наверно, приятную улыбку. Она направилась ко мне, а я поднялся ей навстречу.

Она превосходно выглядела в простеньком белом костюме, стоившем, наверно, уйму денег, и взгляд ее синих глаз опять потряс меня.

– О, мистер Крейн, я думала, что вы уехали, – сказала она. – Где вы были?

– Да тут, неподалеку, – увильнул я от ответа. – Рад вас видеть здоровой после падения.

Вѣдь разсужденія эти импозируютъ людямъ только потому, что много людей сошлись въ нихъ и выработали цѣлый научный жаргонъ для отстаиванья ихъ, но разсужденія эти такъ же жалки, нелепы и понятны, какъ и то, что мы безпрестанно слышимъ, отъ одного человека, находящагося въ процессе борьбы животнаго и разумнаго сознанія: несомненно одно то, что передо мной яблоко, а во рту слюни отъ желанія его съесть, остальное все мое знаніе о томъ, отчего произошло это яблоко и что мое отношеніе къ нему, это все иллюзія.

– Я уже и забыла об этом. – Она смотрела на меня, а затем повернулась к Джексону. Щелкнув пальцами, она заявила:

– Хорошо, Джексон, не ждите меня.

– Хорошо, миссис Эссекс, – и он заковылял из ресторанчика.

Но что бы не говорили люди, возведшіе въ теорію борьбу разумнаго сознанія, какъ бы ни старались они своими софизмами остановить ростъ этаго разумнаго сознанія и доказать людямъ, что его не существуетъ, а существуетъ одно животное, человѣкъ съ проснувшимся разумнымъ сознаніемъ не понималъ и не можетъ понимать жизнь иначе какъ подчиненіе животной личности разумному сознанію: нѣтъ этаго подчиненія и человѣкь ничего не знаетъ о жизни: какъ только начинается жизнь, такъ человѣкъ ее понимаетъ и не можетъ понимать иначе, какъ подчиненіе животной личности разумному сознанію.

– Могу я присоединиться к вам? – поинтересовалась она.

Я отодвинул другое кресло от стола, и она присела, а я сел в свое. Появился официант и она заказала кофе.

– Я хотела покататься на лошадях с вами сегодня утром, но мне сказали, что вы уехали. – Ее синие глаза пристально следили за мной-. – Это правда?

* № 9.⁴⁵⁸

– Верно. Последние два дня я был в Мексике. Одна фирма предложила мне работу и мне надо было посмотреть, что это за работа.

– В Мексике? Уж не хотите ли вы жить в такой глуши?

– Наверно нет.

Но если даже одни изъ людей, не имѣющихъ истиннаго пониманія жизни, тѣмъ или другимъ способомъ увѣрили себя, что ихъ ожидаетъ личное безсмертіе, или другіе, которыхъ очень много, успокоили себя, часто безсознательно, разсужденіемъ Эпикура о томъ, что смерти я не увижу, такъ какъ меня не будетъ, тѣ и другіе люди, удаливъ отъ себя представленіе о неизбѣжности смерти, никогда не въ состояніи, если они не имѣютъ истиннаго пониманія жизни, помириться съ представленіемъ объ ожидающихъ ихъ, угрожающихъ имъ со всѣхъ сторонъ неизбѣжныхъ страданій.

– Зачем же вы тогда ездили?

– Прогуляться. Мне так надоело здесь. Ей принесли кофе.

– Боже! Верно! Я отлично понимаю это, здесь такая тоска. – Она отпила кофе. – Да и муж так ревнив. Когда он улетает, мне надо или оставаться дома, а если я выхожу, то Джексон все время болтается рядом. Он мой чичероне и одновременно шпион.

Смерть еще ничего, мы научились жить безъ страха смерти, но страданія? Страданія вотъ что ужасно! — говорятъ они обыкновенно, подъ этимъ общимъ словомъ страданій смѣшивая три разные понятія о страданіяхъ: страданія свои тѣлесныя личныя, которыя собственно и составляютъ для нихъ главный ужасъ, потомъ видъ страданій другихъ людей, потомъ свои нравственныя страданія.

– Неужели?

Она улыбнулась, попивая кофе, и продолжала:

– Он еще больше беспокоится за меня, чем муж. Я тоже допил кофе.

Замѣчательное явленіе: утвержденіе о томъ, что утверждали стоики, что страданій нетъ, что страданія это суевѣріе, произведете нашего воображенія, утвержденіе это изъ себя выводить людей, боящихся страданій и утверждающихъ то, что это есть главное бедствіе жизни. Люди защищаютъ действительность страданій какъ какую-то драгоценность, какъ опору моего міросозерцанія, которую они [ни] за что не хотятъ и не могутъ уступить. И защищая свое представленіе о страданіяхъ, всегда <нарочно> смешиваютъ все три рода страданій: личныя животныя, страданія другихъ и нравственныя страданія, умышленно подменяя одно другимъ. Человекъ былъ богатъ, знатенъ и обеднелъ и попалъ въ такое положеніе, что 30 лѣтъ кормился въ проголодь, мерзъ, былъ унижаемъ и заболелъ и померъ подъ кучей камня.

– Вы заняты сегодня вечером? – спросила она.

– Нет.

Человека посадили въ тюрьму, и онъ пробылъ тамъ 30 летъ. Вагонъ въ 6 тысячъ пудовъ, упавъ, навалился на человека и придавилъ ему половину тѣла. Онъ лежитъ подъ 6 т. пудами и молитъ о томъ, чтобы его убили скорее. Другой кондукторъ въ столкновеніи поездовъ прижатъ къ паровику и паръ выжигаетъ ему внутренности. На пыткѣ выворачиваютъ ногти и сдираютъ кожу. Вотъ первый видъ страданій. И все это можетъ быть со мною. Развѣ это не ужасно?

– Машина у вас с собой?

– Да, на стоянке.

– Поедемте в одно место и развлечемся.

– Но машина двухместная и нам некуда будет посадить Джексона.

Она только засмеялась.

– Не беспокойтесь о нем, он доедет.

– Вы не хотите немного перекусить?

Ужасно, и не можетъ быть не ужасно для человѣка, понимающаго свою жизнь какъ плотское существованіе. Вся жизнь такого человѣка проходила только въ томъ, чтобы увеличить свои наслажденія. Наслажденія же ничто иное, какъ противоположная сторона страданій.⁴⁵⁹ Завернувшійся листокъ въ постели Сибарита было его страданіе, постель, какой ему хотѣлось,было его наслажденіе. Голодъ страданіе, обжорство наслажденiе. Середины нѣтъ для человѣка, полагающаго съою жизнь въ плотскомъ существованіи. Всѣ его состоянія — наслажденія или страданія. И для такого человѣка и нищета, и тюрьма, и вагонъ, и паръ, и пытка — страданія. Но какже это можетъ быть страданіемъ для человѣка, понимающаго свою жизнь въ подчиненіи личности разуму? Ни въ одномъ изъ этихъ примѣровъ страданія не случилось ничего такого, что препятствовало бы теченію жизни, какъ ее понимаетъ человѣкъ. Ни въ одномь изъ этихъ случаевъ нѣтъ ничего даже такого, чтобы нарушало теченіе свободной разумной жизни, какъ ее понимаетъ такой человѣкъ. То, что онъ прежде богатый, лишенъ возможности ѣсть много и грѣться, когда хочется тѣлу, и состарѣлся, и заболѣлъ, все это для него только условія, облегчающія для него дѣло его жизни — подчиненіе личности закону разума. Тоже и съ заключеннымъ. Страданія его вытекаютъ изъ представленія о томъ, что ему надобно бы и можно бы быть свободными Но развѣ не тоже самое будетъ съ его тѣломъ при параличѣ, старости? 6000 пудовъ лежитъ на животѣ. Какъ это ужасно! Но что же тутъ болѣе ужаснаго, чѣмъ то, чему мы, какъ говорятъ, подлежимъ и подвергаемся каждую секунду — залетитъ одна изъ биліоновъ летающихъ бактерій, и я безъ 6000 пудовъ буду точно также лежать и также умру. Тоже съ кранами пара, прожигающими мнѣ животъ. Довольно защелкнуться кишкѣ, и будетъ хуже и больнѣе пара. Ужасно, какъ говоритъ Эпиктетъ, погибнуть въ этомъ бушующемъ бездонномъ океанѣ. Новѣдь довольно ведра воды, чтобы захлебнуться, вся вода океана, за исключеніемъ ведра, лишняя. — Страданіе тутъ кажется только ужаснымъ. Тутъ ясно, что ужасъ не въ дѣлѣ, а въ воображеніи. A воображеніе можетъ сдѣлать и то, что укусъ блохи для однаго будетъ мучительнѣе крановъ для другаго. Но нѣтъ, больно, просто больно, ужасно больно, не можетъ быть не мучительно, ужасно больно, когда отдираютъ ногти или съ живого сдираютъ кожу. Разумѣется больно, никто и не споритъ противъ этаго; но если бы тотъ, кто сдѣлалъ боль, отвѣчалъ бы намъ, онъ отвѣтилъ бы, навѣрно, такъ, какъ къ великой досадѣ моей всегда отвѣчалъ мнѣ мой забіяка товарищъ дѣтства. Бывало, ударить меня. Я разсержусь и скажу: «да вѣдь это больно». «Я затѣмъ и ударилъ, чтобъ было больно», отвѣчаетъ онъ мнѣ. Также бы и намъ отвѣтили: боль затѣмъ и сдѣлана, чтобъ было больно. А больно затѣмъ, что это намъ нетолько нужно, но что намъ нельзя бы жить безъ того, чтобы намъ не бывало больно. Но тотъ, кто сдѣлалъ это больно, сдѣлалъ такъ мало больно, какъ только было можно, а благо отъ этаго больно сдѣлалъ такъ велико, какъ только было можно. Вѣдь кто знаетъ, что самое первое ощущеніе нашей боли есть первое и главное средство сохраненія нашего тѣла, что если бы этаго не было, то мы всѣ дѣтьми давно бы на свѣчкѣ и въ печкахъ сожгли для забавы все свое тѣло. Боль сохраняетъ существование человѣка, пока растетъ эта личность, и тоже самое боль разрушаетъ эту личность, когда личность по закону жизни должна быть уничтожаема. Боль тѣлесная оберегаетъ личность, пока въ ней зрѣетъ разумное сознаніе и сопутствуетъ уничтоженію личности, помогаетъ разумному сознанію въ подчиненіи себѣ личности. Пока боль служить обереганіемъ личности, какъ это происходитъ въ ребенкѣ, боль эта не можетъ быть тою ужасающею мукой, какой мы знаемъ боль въ тѣ времена, когда мы страдаемъ отъ ней, находясь въ полной силѣ разумнаго сознанія. Пусть каждый постарается вспомнить свои дѣтскія болѣзни, страданiя, и онъ видитъ, что объ нихъ нѣтъ и воспоминанія. Впечатлѣніе же наше о страданіяхъ дѣтей есть больше наше, чѣмъ ихъ страданіе и относится къ другому ряду страданій, происходящихъ отъ вида страданій другихъ. Внѣшнее выраженіе страданій неразумныхъ существъ неизмѣримо больше самаго страданія и потому, въ неизмѣримо большей степени вызываетъ наше состраданіе, какъ это можно замѣтить при болѣзняхъ мозга, горячкахъ, тифахъ и всякихъ агоніяхъ.

– Я ем только тогда, когда мне скучно. – Она в упор взглянула на меня, и в ее глазах я опять увидел призыв. – А мне сейчас не скучно.

– Подождите, как я понял, мистер Эссекс возвращается сегодня вечером?

– Вы боитесь его?

Въ тѣ времена, когда не проснулось разумное сознаніе, боль служить огражденіемъ личности, она не мучительна, въ тѣ времена, когда въ человѣкѣ есть возможность разумнаго сознанія, она, боль есть помогающее средство отреченія отъ личности, и по мѣрѣ пробужденія этаго сознанія становится все менѣе и менѣе мучительной.

– Я никого не боюсь. Просто я вспомнил об этом.

– Я получила телеграмму после полудня. Он остается в Лос-Анджелесе и вернется только завтра. Я заплатил по счету и улыбнулся ей.

– Так чего же мы ждем?

Въ сущности только находясь въ этомъ состояніи, мы можемъ и говорить о боли, п[отому] ч[то] только съ этаго состоянія и начинается жизнь. И въ этомъ состояніи разумнаго сознанія — предѣлы боли, представляющіеся столь неизмѣримо растянутыми для людей, полагающихъ жизнь въ животномъ существовали, въ состояніи истинной жизни; предѣлы боли съуживаются до без конечно малаго, до того только необходимаго остатка, который облегчаетъ, помогаетъ движенію жизни подчиненія личности разуму. Въ самомъ дѣлѣ, кто не знаетъ безъ изученія физіологіи того, что чувствительность боли имѣетъ предѣлы, что при усиленіи боли до извѣстнаго предѣла или прекращается чувствительность — обморокъ, отупѣніе, или смерть. Увеличеніе боли, стало быть, безпредѣльная величина. Ощущеніе же боли, мы тоже всѣ знаемъ, можетъ увеличиваться отъ нашего воображенія до безконечности. Можно довести себя до положенія Сибарита, до того чтобы чувствовать ужасъ боли отъ укола булавкой; можетъ увеличиваться безъ предѣловъ, но также и можетъ уменьшаться. Мы всѣ тоже знаемъ, какъ можетъ человѣкъ, покоряясь боли, впередъ предполагая ее больше, чѣмъ она есть, покоряясь ей, свести ее до нечувствительности, до испытанія нѣкотораго самоудовлетворенія въ мужественномъ перенесеніи ея. Не говоря уже о людяхъ, какъ Гусъ, мученики, даже политическіе мученики, которые подъ вліяніемъ духовнаго подъема не ощущали боли, простые солдаты только изъ мужества переносили безъ крика и дерганія считающіеся мучительными операціи. Предѣлы боли есть и очень недалеки, предѣлъ подчиненія личности разуму есть полное отреченіе отъ личности, т. е. полное отсутствіе ощущенія боли. Мученія боли дѣйствительно ужасны для людей, положившихъ свою жизнь въ плотскомъ существованіи. Да какже имъ и не быть ужасными, когда та сила разума, данная человѣку для уничтоженія сознанія страданій, направлена только на то, чтобы увеличивать ихъ. Боль ощущается человѣкомъ и въ предшествующемъ его жизни существованіи и въ жизни его только для его блага. Какъ у Платона есть миъ о томъ, что Богъ опредѣлилъ сперва людямъ срокъ жизни 70 лѣтъ, но потомъ, увидавъ, что людямъ хуже отъ этаго, перемѣнилъ на то, что есть, и сдѣлалъ то, что теперь, что люди не знаютъ часа своей смерти, такъ такимъ же можно представить миъ о боли, показывающій смыслъ ея. Да если бы люди сотворили людей безъ ощущенія боли, очень скоро, если бы сами люди не догадались дать имъ эту боль, люди бы стали просить о ней, п[отому] ч[то] немыслима бы была безъ нея счастливая радостная и свободная жизнь людей. Для человѣка, понимающаго жизнь какъ подчиненіе своей личности закону разума, страданія личной боли⁴⁶⁰ не только не есть зло и пугало, но есть такая же пособница, охранительница его жизни истинной, какою она представляется по отношенію личности. Не будь боли, ребята сожгли бы себѣ пальцы, не будь боли болѣзни, старости, страданій для тѣла, съ которымъ связано разумное сознаніе, оно бы не могло такъ легко и свободно подчинять личность закону разума. Для человѣка, имѣющаго разумѣніе жизни, страданіе тѣла, боль не зло, но благо.

Мы вышли на улицу, освещенную луной. Рядом с рестораном стоял «мерседес» с Висом Джексоном за рулем. Она подошла к нему, сказала несколько слов и, кивнув, он отъехал.

Мы вместе подошли к моей машине, и она села за руль.

Какъ ни возставай противъ этаго вывода, какъ ни ахай, какъ ни утверждай, что это только слова и сумашествіе, какъ ни старайся люди, не понимающіе жизни, откинуть это разсужденіе и утверждать неизбѣжность и подчиненность всѣхъ людей страданіямъ и боли, имъ нельзя этаго сдѣлать. Если все предшествующее разсужденіе справедливо, если справедливо, что жизнь есть подчиненіе закону разума, если даже это несправедливо, но если есть возможность для нѣкоторыхъ людей — назовемъ ихъ сумашедшими, и люди такіе были, и есть ученіе такого сумашествія, — то нельзя отрицать того, что для такихъ людей то, что мірскіе люди называютъ страданіемъ, зломъ, болью будетъ благомъ. И такимъ людямъ — сумашедшимъ, положимъ, — будетъ легче, радостнѣе жить на свѣтѣ, и мало того: съ такими сумашедшими всѣмъ намъ будетъ легче и радостнѣе жить, чѣмъ съ несумашедшими. Такъ значитъ хорошо такое ученіе.

– Я поведу сама.

Я сел рядом с ней, и она поехала. Вела она превосходно, быстро, с полным самообладанием, а я сидел рядом и наслаждался ездой. Мы проехали три или четыре мили среди холмов, затем она свернула на проселочную дорогу и наконец подкатила к маленькому деревянному домику.

– Это мое логово, – объяснила она, вылезая из машины, – где я занимаюсь своим любимым занятием.

«Но вы говорите, скажутъ на это, про страданія свои личныя, но какже отрицать страданія другихъ? Видъ этихъ страданій вотъ что самое ужасное», не совсѣмъ искренно скажутъ люди. Страданія другихъ? Да страданія другихъ, то, что вы называете страданіями, не прекращались и не прекращается. Весь міръ стонетъ отъ этихъ страданій. Неужели мы только сегодня узнали про нихъ? Роды, раны, увѣчья, голодъ, холодъ, болѣзни, старость — вѣдь это условія существованія. Вѣдь это то самое, уменьшеніе чего, помощь чему и составляетъ содержаніе моей разумной жизни. То самое, во имя чего я отрекаюсь отъ личности. То самое, для чего дано мнѣ мое личное существованіе, и потому сочувствіе и пониманіе лишеній страданій личности. Я былъ ребенкомъ и помню это, и потому мнѣ больны страданія ребенка, и я неудержимо влекомъ къ тому, чтобы свои разумныя силы употребить на служеніе ему. Онъ, ребенокъ, своими страданіями взываетъ ко мнѣ какъ къ тому, что былъ я, и я безсознательно жалѣю его, хочу помочь, и разумное сознаніе мое говоритъ мнѣ, что это самое я и долженъ дѣлать; это и есть мое дѣло жизни: поддержать, сохранить тоже существованіе, въ которомъ можетъ быть жизнь. Тоже съ старикомъ, съ больнымъ, со всѣми страданіями плотской жизни. Страданія эти суть та работа единственная, которая мнѣ предстоитъ. Какже я матерьялъ своей работы могу понимать, какъ страданіе? Все равно какъ пахарь бы сказалъ, что непаханная земля его страданіе. Непаханная земля можетъ быть страданіемъ только для того, кто хотѣлъ бы видѣть пашню, но не хочетъ или не можетъ пахать. Страданія другихъ могутъ быть страданіями для тѣхъ, которые понимаютъ жизнь въ чемъ нибудь иномъ, чѣмъ въ служеніи людямъ, и потому желали бы видѣть людей счастливыми, а не желаютъ служить имъ. «Но нравственныя страданія», говорятъ еще. Нравственныя страданія самыя ужасныя, и какже отрицать ихъ. И подъ нравственными страданіями очень часто, говоря это, разумѣютъ самыя разнообразныя вещи. Я люблю человѣка, ребенка, и онъ умираетъ. Это нравственное страданіе. «Богъ далъ, Богъ и взялъ», сказалъ Іовъ. «Не говори: у меня взяли, а говори: я отдалъ и что мнѣ дали на время», говоритъ Эпиктетъ. Но слова эти намъ кажутся словами, и люди, непонимающіе жизнь, говорятъ, что то, что они не имѣютъ того, чего хотятъ, или лишены того, что ихъ радовало, что это нравственное страданіе. Человѣкъ никогда не былъ и не можетъ быть лишенъ того, что дано ему для его блага, возможности подчиненія своей личности разуму для служенія міру. Лишеннымъ онъ себя считаетъ только тогда, когда онъ не себя считаетъ слугой міра, a міръ и выбранныя изъ него вещи или лица считаетъ назначенными для того, чтобы служить его счастью. Для человѣка, имѣющаго разумѣніе жизни, не можетъ быть такъ называемыхъ нравственныхъ страданій ни въ смертяхъ нѣкоторыхъ людей, ни въ ихъ отдаленіи отъ насъ, ни въ дурной жизни ихъ, ни въ чемъ томъ, что не зависитъ отъ разумѣнія самаго человѣка. Не можетъ быть, п[отому] ч[то] большее или меньшее благо жизни человѣка, имѣющаго разумѣніе, состоитъ только въ большемъ или меньшемъ служеніи людямъ, a мѣра этаго служенія не можетъ зависѣть отъ существованія и поступков другихъ людей, а только отъ большаго или меньшаго напряженія служенія. Нравственное страданіе есть только одно — заблужденіе, уклоненіе отъ пути жизни. И страданіе это еще болѣе благодѣтельно чѣмъ тѣлесная боль. Страданіе это указываетъ всякій разъ уклоненіе отъ единаго пути. И избавленіе отъ него тутъ же, рядомъ съ страданіями, и такое, что, каково⁴⁶¹ бы ни было уклоненіе, возвращеніе на путь вознаграждаетъ все и даетъ полное удовлетвореніе.

Когда она открыла дверь, я вспомнил слова Верни о Гарри Эрскине: миссис Эссекс сама вешалась на него и, когда он влюбился в нее, она сразу все порвала. Это ее особенность, сначала она дает понять, что готова переспать с вами, а потом только смеется на вашими надеждами.

* № 10.⁴⁶²

Уголок был приятный, но я решил проявить холодность, чтобы она сама заигрывала со мной. Ей придется расплатиться полностью. Я прошел за ней в большую, хорошо обставленную комнату и заметил громадный диван напротив открытого окна.

Глава XXXIV.⁴⁶³

– Здесь приятно, – согласился я. – А какое у вас хобби?

ЖИЗНЬ ИСТИННАЯ НЕ ПОДЛЕЖИТ СТРАДАНIЯМЪ.

– Я рисую и, говорят, неплохо, – она подошла к бару. – Виски будете?

– Спасибо.

Но если бы даже одни люди, тѣмъ или другимъ доводомъ увѣрили себя, что ихъ ожидаетъ личное безсмертіе, или другіе, которыхъ очень много, успокоили бы себя часто безсознательно разсужденіемъ Эпикура о томъ, что смерти я не увижу, такъ какъ меня не будетъ, когда будетъ смерть, тѣ и другіе люди, удаливъ отъ себя представленіе о неизбѣжности смерти, никогда не въ состояніи, если они не имѣютъ истиннаго пониманія жизни, помириться съ представленіемъ объ ожидающихъ ихъ, угрожающихъ имъ со всѣхъ сторонъ неизбѣжныхъ страданій. Смерть еще ничего, мы научились жить безъ страха смерти; но страданія? Страданія, вотъ что ужасно! — говорятъ они. <Обыкновенно подъ этимъ общимъ словомъ страданій, смѣшиваютъ три разныя понятія о страданіяхъ: страданія свои тѣлесныя, личныя, которыя собственно и составляють главный ужасъ, потомъ видъ страданій другихъ людей, потомъ свои нравственныя страданія.>

Она смешала две порции, одну протянула мне, а сама уселась в удобное кресло. На ручке кресла было множество кнопок. Она нажала на одну и тихая музыка зазвучала из спрятанных динамиков.

И удивительное дѣло: утвержденіе о томъ, что утверждали не одни стоики, но и всѣ люди, мыслившіе о жизни, что <страданія суть произведения нашего воображенія, что> нашъ взглядъ на страданія можетъ или до безконечно большаго увеличить или до безконечно малаго уменьшить страданія, это утвержденіе изъ себя выводитъ людей, боящихся страданій и утверждающихъ <то, что это есть главное бѣдствіе жизни> то, что страданія — положительное зло, нисколько не зависящее отъ нашего взгляда на нихъ. Люди защищаютъ <дѣйствительность> неотвратимость и мучительность страданій, какъ какую то драгоцѣнность, какъ опору своего міросозерцанія, которую они ни за что не хотятъ и не могутъ уступить. И защищая свое представленіе о страданіяхъ, эти люди всегда смѣшиваютъ въ одно разные рода страданій, умышленно подмѣняя одно понятіе другимъ, страхъ передъ возможностью своихъ личныхъ животныхъ страданій — боли, состраданіе или видъ страданій другихъ и нравственныя страданія свои и другихъ людей, всѣ эти роды страданій кажутся имъ несомнѣннымъ ничѣмъ не уменьшаемымъ и, главное, ничѣмъ не оправдываемымъ зломъ.

– Как удобно, – заметил я, присаживаясь в другое кресло. – Наверно дорого стоит.

«Человѣкъ привыкшій къ роскоши обѣднѣлъ, голодаетъ, мерзнетъ и принужденъ жить во вшахъ».

– Вы бы хотели быть богатым?

«Человѣкъ молодой, живой, полный силы сидитъ въ одиночномъ заключеніи».

– А кто этого не хочет?

– В этом есть свои неудобства.

«Вагонъ въ 6 тысячъ пудовъ, упавъ, навалился на человѣка и придавилъ ему половину тѣла. Онъ лежитъ подъ 6-ю тысячами пудами въ страшныхъ мученіяхъ. Вотъ первый видъ страданій, отравляющій жизнь людей».

– Неужели?

Она только пожала плечами.

«И все это можетъ быть со мною. Развѣ это не ужасно?»

– А приличия? Если имеешь все, надо соблюдать правила приличия.

Ужасно; и не можетъ быть не ужасно для человѣка, понимающаго свою жизнь, какъ плотское существованіе. Вся жизнь такого человѣка проходила только въ томъ, чтобы увеличивать свои наслажденія. Наслажденія же не что иное, какъ противоположная сторона страданій. Постель изъ розовыхъ листьевъ было наслажденіе сибарита, завернувшійся листокъ въ постели было его страданіе.

– Вам, может быть, но не мне, – заметил я. Она поставила свой бокал и встала.

Средины нѣтъ для человѣка, полагающаго свою жизнь въ плотскомъ существованіи. Всѣ его состоянія — суть состоянія наслажденія, или страданія. И для такого человѣка богатство и здоровье и вытекающая изъ него возможность удовлетворенія своимъ похотямъ — наслажденія, нищета и нездоровье, и связанныя съ ними лишенія — страданія.

– Давайте потанцуем?

Она выглядела такой желанной, слишком желанной. Я продолжал сидеть, глядя на нее.

Возможность переходить и переѣзжать съ мѣста на мѣсто, видѣть тѣхъ людей, которые ему нравятся — наслажденіе, тюрьма — страданіе. Состояніе, при которомъ нигдѣ ничего не болитъ, и человѣкъ чувствуетъ незадержанную ничѣмъ дѣятельность своего тѣла — наслажденіе. Завалившійся на животъ вагонъ — страданіе.

– Миссис Эссекс, – тихо сказал я. – Мне сообщили кое-что про вас и мне не хочется иметь преимущество перед вами. Вам же надо побольше знать обо мне.

Улыбка сошла с ее губ и глаза недобро заблестели.

Но такъ же, какъ для человѣка, понимающаго свою жизнь въ подчиненіи личности разуму, не можетъ быть наслажденіемъ его богатство, т. е. средство потворствовать своей личности и утверждать ее, какъ не можетъ быть наслажденіемъ свобода передвиженія и видъ тѣхъ или другихъ людей, какъ не можетъ быть наслажденіемъ сознаніе жизненности своего тѣла, такъ не можетъ быть и страданіемъ состояніе противуположное этимъ наслажденіямъ. Ни въ одномъ изъ этихъ случаевъ нѣтъ ничего такого, чтобы препятствовало теченію разумной и любовной жизни, какъ ее понимаетъ такой человѣкъ или хоть сколько-нибудь нарушало ее. То, что онъ, прежде богатый, лишенъ возможности ѣсть много и грѣться, когда хочется тѣлу, и состарѣлся и заболѣлъ, все это для него только условія, давнымъ давно извѣстныя и ожидаемыя и привѣтствуемыя имъ, какъ облегчающія для него дѣло его жизни — подчиненіе личности закону разума. То же и съ заключеннымъ. Страданія его вытекаютъ изъ представленія о томъ, что его тѣлу надобно бы и можно бы быть свободнымъ. Но для человѣка, полагающаго жизнь въ подчиненіи закону разума, нисколько не важна внѣшняя свобода или несвобода его тѣла. Для него важно подчиненіе его тѣла закону разума, a подчиненіе точно такъ же иногда еще и болѣе возможно въ тюрьмѣ, чѣмъ на свободѣ. 6000 пудовъ лежитъ на животѣ человѣка, раздавивъ его, какъ это ужасно? Но что же тутъ болѣе ужаснаго, чѣмъ то, чему мы, какъ говорятъ, подлежимъ и подвергаемся каждую секунду — залетитъ одна изъ билліоновъ летающихъ бактерій, и я безъ 6000 пудовъ буду точно также лежать и также умру. Но вотъ> Кондукторъ въ столкновеніи поѣздовъ прижатъ къ паровику и паръ выжигаетъ ему внутренности. На кораблѣ люди поѣдаютъ другъ друга и медленно умираютъ отъ голода. На пыткѣ выворачиваютъ ногти и сдираютъ кожу, человѣкъ похороненъ живой и просыпается въ гробу.

– Что вы имеете в виду?

– Мне сообщили, что вы были уличной сукой. Если вы не знаете, то я тоже уличный негодяй. Вам только лучше будет, если, вы будете знать это. Вот видите, миссис Эссекс. Хотя я думаю, что вы самая желанная женщина, каких я видел, но меня не надо дразнить. Или вы сами все скинете с себя, или я уйду Я думаю, я достаточно ясно вам все объяснил?

Развѣ это не положительное зло и такое несомнѣнное, что никакія разсужденія не могутъ уменьшить его? Вотъ это то ужасно, говорятъ люди, точно какъ будто прямо изъ рая, изъ того мѣста, гдѣ они никогда не видали и не производили страданій. Точно страданія, которыя они сами производятъ и сами испытываютъ и воображаютъ великая не только новость, но и неожиданность. Когда они съ такимъ ужасомъ разсказываютъ про того человѣка, который подвергся ужаснымъ страданіямъ, они какъ будто подразумѣваютъ то, что самое ужасное въ этомъ дѣлѣ то, что съ человѣкомъ этимъ, попавшимъ въ тюрьму или подъ вагонъ, или умирающимъ отъ голода или рака случилось что то такое, чего никакъ не должно было случиться, какъ будто человѣкъ всякій предназначенъ только для того, чтобы пить, ѣсть, курить папироски и веселиться, и вдругъ такая непріятная неожиданность. Точно какъ дѣти, которые перебили другъ другу носы и потомъ удивляются, что это больно. Вѣдь хорошо бы было человѣку возмущаться противъ страданій своихъ и людскихъ, если бы онъ самъ не производилъ ихъ. А то вся наша жизнь проходитъ въ томъ, что производимъ свои и чужія страданія, и потомъ удивляемся на нихъ, возмущаемся и готовы обвинять въ этихъ страданіяхъ всѣхъ, только не себя: т. е. тѣхъ, которые производятъ ихъ. У человѣка ракъ, и мы ужасаемся на его страданія, да посмотрите на прошедшую жизнь его, и вы увидите, что не смотря на всѣ предостереженія, которыя давалъ ему законъ жизни, онъ старательно дѣлалъ себѣ его. Люд[и] умираютъ безъ помощи въ страшныхъ мученіяхъ на желѣзныхъ дорогахъ, на поляхъ сраженій, на корабляхъ, въ тюрьмахъ. Да кто же сдѣлалъ эти войны, дороги, корабли, тюрьмы, и кто гналъ этихъ людей туда? Но нѣтъ, отвѣчаютъ на это, есть люди, которые наслѣдовали страшныя мучительныя болѣзни отъ предковъ, есть люди, которые никакъ уже сами ни въ чемъ не виноватые, что попали подъ вагоны и въ тюрьмы, на войну. Но дѣло не въ виноватости, а въ причинѣ страданій, и причину эту намъ нельзя не видѣть. Если бы люди любили другъ друга — не могли бы одни изъ нихъ умирать съ голода, не было бы войнъ, тюремъ, не было бы возможности проѣзжающимъ задавить человѣка. А если я участвую въ порядкахъ, мучающихъ людей болѣзнями, голодомъ, тюрьмами, ранами, крушеніями, то причины страданій, которымъ подверженъ и я, очевидны, они во мнѣ, въ моей жизни.

Она в негодовании уставилась на меня.

⁴⁶⁴Въ томъ то и дѣло, что человѣкъ не можетъ жить для себя однаго, не можетъ спастись одинъ, что нѣтъ для человѣка однаго его личнаго блага. Въ томъ то и дѣло, что заблужденіе человѣка производитъ страданіе человѣка, страданіе человѣка есть послѣдствіе заблужденія человѣка. Человѣкъ же, заблуждающійся и страдающій, не есть одинъ личный человѣкъ, я, Л. H., a человѣкъ это всѣ люди и теперь живущіе и прежде жившіе и тѣ, которые будутъ жить. — Это сынъ человѣческій, какъ называетъ это Евангеліе. И жилъ, и живетъ, и можетъ жить въ насъ только онъ, этотъ Сынъ Человѣческій, тотъ, который не только связанъ, но есть одно со всѣми людьми, который своими страданіями выкупаетъ и свои и чужіе грѣхи, своими заблужденіями производитъ свои и чужія страданія и своими избавленіями отъ заблужденій избавляетъ себя и другихъ отъ страданій. Ничто не доказываетъ съ такой очевидностью, какъ страданія, невозможность человѣку отдѣлить себя отъ другихъ людей и жить для своего личнаго блага.

– Как вы смеете так говорить со мной!

– Я так и думал. Хорошо, я пошел. До встречи, – и я двинулся к двери.

* № 11.⁴⁶⁵

Она резко прыгнула за мной, повернула меня к себе и влепила пощечину.

– Вы негодяй!

Глава XXXIV.

Я схватил ее, сильно шлепнул рукой по ягодицам и бросил на диван.

ЗАЧѢМЪ CТРАДАНІЕ?

– Снимайте одежду, – сказал я, стоя над ней, – или вы хотите, чтобы я сорвал ее? – Вы делаете мне больно!

Но если бы даже и удалось людямъ ложными разсужденіями или суетой и возбужденіемъ страстей скрыть отъ себя ужасъ смерти, человѣкъ, не имѣющій истиннаго пониманія жизни, никогда не помирится съ представленіемъ объ ожидающихъ его, отчасти испытываемыхъ имъ, угрожающихъ ему со всѣхъ сторонъ неизбѣжныхъ страданій. Смерть еще ничего, мы научились жить безъ страха смерти, но страданія? Зачѣмъ страданія? говорятъ люди. Зачѣмъ эти ничѣмъ необъяснимыя и неоправдываемыя, глупыя и жестокія страданія? Зачѣмъ то, чего не должно быть, спрашиваетъ человѣкъ.

– О\'кей, я разорву ее на клочья.

– Нет! Мне не в чем будет возвращаться домой! Я только захохотал.

Кондукторъ при столкновеніи поѣздовъ прижатъ къ паровику, и паръ выжигаетъ его внутренности. На полѣ сраженія раненные безъ помощи ползаютъ, корчась отъ боли. На кораблѣ люди поѣдаютъ другъ друга и медленно умираютъ отъ голода. Башибузуки выворачиваютъ ногти и сдираютъ кожу съ живаго, человѣкъ похороненъ живой и просыпается въ гробу. Зачѣмъ это? Этаго не должно быть. Страданія всегда представляются человѣку чѣмъ то такимъ, чего не должно быть...⁴⁶⁶

– Ну тогда снимайте ее сами.

С блестящими глазами и волнующейся грудью она сбросила с себя одежду.

Для жизни здѣсь въ пространственныхъ и временныхъ условіяхъ; для жизни личности объясненія страданій нѣтъ и не можетъ быть: <причины страданій и потому объяснение ихъ выходитъ за предѣлы личности и въ пространствѣ и во времени. Они находятся въ той истинной жизни, сознаніе которой дано человѣку.>

***

Я пришел в кафе-бар за двадцать минут до назначенного времени, заказал кока-колу и сел в тени веранды, ожидая их.

Я думал о миссис Виктории Эссекс. Я и раньше предполагал, что она хороша в постели, а теперь убедился в этом. Чувствовалось, что она соскучилась по мужчине, но зачем вдаваться в подробности? Отдохнув, она встала с дивана и пошла в ванную, чтобы принять душ, пока я лежал в полном изнеможении.

Страданіе есть неразумное необъяснимое зло. Смыслъ, сила жизни только въ стремленіи къ благу. И вдругъ является какая то таинственная сила, нарушающая это благо и производящая зло. Зачѣмъ она? Или зачѣмъ моя жизнь, какъ стремленіе къ благу? Еще, положимъ, если я пью, объѣдаюсь, развратничаю, страданія болѣзней, которыя я наживаю, могутъ быть объяснены. Страданія эти указываютъ мнѣ предѣлъ наслажденій, необходимость умѣренности въ нихъ. Положимъ даже, что и страданія въ тюрьмахъ, на поляхъ сраженій, при крушеніяхъ показываютъ мнѣ, что не надо дѣлать тюрьмы, сажать въ нихъ, не надо воевать. Но уже это объясненіе представляется сомнительнымъ для міросозерцанія личной жизни. Положимъ, что я буду всѣ силы употреблять на то, чтобы уничтожить тюрьмы, войны, крушенія, я не исполню этаго въ своей жизни и самъ подвергнусь этимъ страданіямъ, такъ изъ чего же я хлопоталъ? Но еще непонятнѣе страданія наслѣдственныя: отецъ мой или дѣдъ пилъ или былъ сифилитикомъ, и я родился уродомъ и страдаю всю жизнь. Зачѣмъ? За что? Разсужденіе о томъ, что потомство казнится за грѣхи родителей, и я своими страданіями служу иллюстраціей этой истины, не объясняетъ ничего. Я хочу блага для себя, а не быть иллюстраціей чего то для другихъ. Зачѣмъ мнѣ эти страданія и за что? И еще непонятнѣе, такъ непонятно для личнаго міросозерцанія, что ничего даже и придумать нельзя: страданія людей, съ бухта барахта зарытыхъ живыми подъ землею въ Лисабонѣ или въ Вѣрномъ, или просто случайно заражающихся жестокой болѣзнью и страдающихъ мучительными страданіями годами. Тутъ уже нѣтъ никакого подобія объясненія, а такъ просто ходитъ по свѣту какая то злоба, называемая то Богомъ, то дьяволомъ, то случаемъ, ходитъ и бьетъ и мучаетъ людей, тѣхъ, кого вздумается, не давая никому никакого ни отчета, ни объясненія.

Она уже оделась, а я все еще лежал.

– Закройте сами, – заявила она. – У меня есть машина, а ключ положите под коврик, – и она исчезла.

* № 12.⁴⁶⁷

Я подождал, пока не услышал звуки отъезжающей машины, затем встал, оделся, закрыл домик, положил ключ под коврик, и поехал в свой отель.

Глава XXXIV.

«Вот так, – подумал я. – Я переспал с одной из богатейших женщин в мире, ну и что дальше? Скажет она Джексону избавиться от меня или захочет еще раз встретиться?»

Вариант первый.⁴⁶⁸

– Оставалось только ждать.

«Бьюик» Олсона подъехал по песчаной дороге и затормозил у кафе. Он, Пэм и Эрскин вылезли из машины и присоединились ко мне.

Если бы человекъ не зналъ ничего про смерть, одни страданиiя, испытываемые имъ и другими людьми, приводятъ человѣка къ признанию своей жизни внѣ личности.

– Ну, как долетели? – спросил я, когда официантка подала напитки.

Но если бы человѣкъ, не понимающій истинной жизни, и увѣрилъ себя, какъ магометанинъ, въ томъ, что послѣ смерти его ожидаетъ въ раю продолженіе его жизни, или бы, успокоившись разсужденіемъ Эпикура о томъ, что смерти онъ не увидитъ, такъ какъ его не будетъ, когда будетъ смерть, и съумѣлъ бы скрыть отъ себя ужасъ смерти, одни страданія, испытываемыя имъ самимъ и другими людьми, привели бы его неизбѣжно къ отрицанію своей личности и къ признанію своей жизни внѣ ея.

– Как обычно, – пожал плечами Верни. – Босс немного задержался, и мы с трудом успели на встречу.

Вариант второй.⁴⁶⁹

Я не сказал ему, что знаю это. Когда официантка отошла, я сказал:

– Кажется, все в порядке. Полосу я Проверил, все нормально. Правда, там льет как из ведра и это может помешать посадке. Я детально рассказал о своей поездке, как я встретился с О\'Кассиди и что тот рассказал мне.

«Но положимъ, что это все можетъ такъ казаться», жизнь можетъ казаться безсмертною, скажутъ люди, не имѣющіе жизни и опытомъ ея не познавшіе; «но какже объяснить страданія» скажутъ они. Зачѣмъ? За что всѣ эти ужасныя страданія, которыми полонъ міръ. Зачѣмъ, за что одинъ человѣкъ мучается годами ракомъ, параличемъ, попадаетъ въ одиночное заключеніе, попадаетъ Башибузукамъ, которые сдираютъ съ него кожу, зачѣмъ дѣти такъ ужасно страдаютъ? Зачѣмъ земля проваливается отъ землетрясенія именно подъ Лисабономъ, подъ Вѣрнымъ, и люди заживо погребаются въ землѣ? Зачѣмъ эти мученія? За что? однимъ эти мученія, a другіе доживаютъ въ благоденствіи до глубокой старости и безболѣзненно умираютъ. Зачѣмъ, за что это дѣлается? говорятъ люди, не понимающіе жизни. Имъ кажется, что эти то безсмысленныя страданія очевиднѣе всего опровергаютъ разумный смыслъ жизни, истиный <тогда какъ ничто, очевиднѣе этихъ самыхъ, кажущихся безсмысленными страданій, не утверждаетъ его.> Человѣкъ мучается голодомъ, страшной болѣзнью, или сидитъ 20 лѣтъ въ одиночномъ заключеніи, или ползаетъ съ оторванными ногами по полю сраженія, или кондукторъ въ крушеніи прижатъ къ кранамъ паровика, и паръ выжигаетъ ему внутренности, или ребенка мучаетъ злодѣй, и мы ужасаемся — зачѣмъ эти страданія? За что эти страданія? И, не получая никакого разумнаго отвѣта, они говорятъ — жизнь не имѣетъ никакого разумнаго смысла. Но отчего же этаго не должно быть?⁴⁷⁰

– Я думаю, он прав. Это политическое дело, – заключил я. – Но нам это неважно. Единственное, что важно, чтобы Кендрик заплатил нам. Мы не вылетим до тех пор, пока не получим сведений из банка.

– Ну, а как насчет встречи нас, когда мы приземлимся? – спросил Эрскин.

Жизнь не имѣетъ смысла, человѣкъ живетъ для своего блага, a внѣ его существуетъ безсмысленная [?] сила, губящая и мучащая его. Разсужденіе показываетъ человѣку, что сила эта подлежитъ общимъ законамъ, что губится извѣстное количество людей и что для того, чтобы ему не подпасть подъ эту силу, надо одно — дѣйствовать, какъ и эта сила, безъ разбора губить другихъ, сохраняя себя (такъ и дѣлаетъ большинство) и терпѣть свое положеніе: понять, что онъ попалъ въ работники къ шальному и жестокому хозяину, который и нанималъ съ уговоромъ, что онъ сдеретъ шкуру безъ всякаго основанія съ кого ему вздумается, и доживать срокъ ему, жить какъ можно лучше. Но человѣкъ не можетъ успокоиться, и всякій разъ какъ на его глазахъ обдираютъ его товарищей или особенно, когда дѣло доходитъ до него, не можетъ не возмущаться и не спрашивать, за что? Зачѣмъ? Не можетъ не чувствовать въ глубинѣ души, что этаго не должно быть.

– Я думаю, что если мы выполним свои условия, то они выполнят свои. Я много думал об этом. К тому же, вы оба должны будете обучить их пилотов водить этот самолет. Может быть, придется остаться на их аэродроме до тех пор, пока их пилоты не потренируются. Так что здесь у них нет причин избавиться от нас. Вернуть свои деньги они не смогут, так как они будут находиться в банке на имя Верни, так что нет смысла нас убивать.

Эрскин выслушал это и согласно кивнул.

Зачѣмъ, за что страданія, говорятъ люди, невѣрующіе въ возможность объясненія этихъ страданій. И этимъ самымъ вопросомъ о томъ, зачѣмъ страданія, они уже утверждаютъ то, что страданія это то, чего не должно быть. И въ самомъ дѣлѣ, это не можетъ быть иначе, п[отому] ч[то] понятіе страданій, вѣдь есть ничто иное, какъ сознаніе того, чего не должно быть. Вся жизнь человѣческая проходитъ въ страданіяхъ и такихъ положеніяхъ, въ которыхъ онъ чувствуетъ, что съ нимъ совершается то, чего не должно быть. Человѣкъ обжегся горячимъ чаемъ — этого не должно быть, сѣлъ на гвоздь — этаго не должно быть. Я голоденъ, я озябъ — всего этаго не должно быть, и я дѣлаю то, что должно быть, дую на чай, вынимаю гвоздь, вырабатываю пищу, дѣлаю одежду.

– Но… – Я в упор взглянул на Верни, – Пэм не должна лететь вместе с нами.

Вариант третий.⁴⁷¹

Он застыл, но прежде чем успел что-то сказать, Пэм выкрикнула:

– Вам не удастся оставить меня здесь!

Я не обратил на нее внимания и смотрел на Верни.

– Аэродром забит бандитами, Верни, ни одной женщины там нет. Когда вы будете тренировать пилотов, Пэм может нарваться на неприятности. Вам некогда будет присматривать за ней. Мне хотелось бы избежать ненужных сложностей, поэтому она не должна лететь вместе с нами. Ей надо лететь прямо в Мериду, остановиться в отеле и ждать нас. Вы понимаете это?

<«Положимъ, что всѣ эти росказни о душѣ, добрѣ, о любви, о будущей жизни, все это старыя бабы выдумали, и мы умѣемъ жить и умирать спокойно, смѣло и бодро, безъ суевѣрій; но страданія? Это уже не старыя бабы выдумали <а это фактъ и нельзя отрицать его>. Вонъ человѣкъ голодаетъ, мерзнетъ — завтра это можетъ со мной, случиться, и нѣчто подобное уже я испытывалъ, вонъ у человѣка ракъ, параличъ и страшныя мученья, которыя ничѣмъ утишить нельзя, намеки и на это я уже испытывалъ, а вонъ человѣка посадили въ одиночное заключеніе, а вонъ тому ноги оторвало, и онъ ползаетъ безъ помощи по полю сраженія, а вонъ тѣмъ, инымъ башибузуки сдирали съ живыхъ кожу, а того жарили на огнѣ. A тѣ провалились при землетрясеніи и похоронены живыми. И все это, можетъ случиться со мной, и уже многое я испыталъ похожее. А вотъ вотъ начнется что-нибудь. Вотъ что ужасно, вотъ почему невозможна жизнь безъ разумнаго пониманія ея. Зачѣмъ страданія?⁴⁷² Не можетъ не задавать себѣ вопроса человѣкъ, не понимающій жизни, и отвѣта онъ не можетъ получить никакого кромѣ того, что это сдѣлано кѣмъ то на зло ему, <что это сдѣлано чортомъ, который и является единственной силой внѣ его самаго> какой то положительной силой. Человѣкъ живетъ для себя для своего блага, и злой Богъ, или судьба, или случай, или чортъ <для своего удовольствія> дѣлаетъ ему зло в видѣ страданій. Таково, сколько бы они ни старались затемнить, скрыть отъ самихъ себя, таково основное міросозерцаніе людей, не разумѣющихъ жизни. Не признавая никакой другой жизни, кромѣ жизни личности, начавшейся здѣсь, они должны признать еще другую силу, самую важную для ихъ жизни, ту, которая производитъ страданія. И сила эта представляется самой нелѣпой, какую только можетъ себѣ представить человѣкъ>. Я хочу дѣлать любимое мною и полезное дѣло, и вдругъ меня схватываетъ зубная боль, и я трое сутокъ валяюсь, корчась отъ боли. Или я живу, не дѣлаю ничего дурнаго, и вдругъ залетѣла бактерія, или поѣздъ сошелъ съ рельсовъ, и я потерялъ все: и жену, и дѣтей, и здоровье, я обреченъ доживать свою жизнь въ страшныхъ мученіяхъ калѣкой. Ребенокъ милый растетъ, радуется, радуетъ другихъ, и вдругъ ужасающія страданія и смерть. <И эти случайности на волоскѣ висятъ надъ каждымъ изъ насъ, и мы всѣ уже испытывали ихъ отчасти, и рано или поздно всѣ подвергнемся той или другой ужасной случайности. Есть ли тутъ какой нибудь смыслъ? И возможно ли разумному существу жить въ такихъ условіяхъ?

– Верни! – голос Пэм охрип. – Вы не будете слушать этого типа, я полечу вместе с вами!

– Мне надо это обдумать, Джек, – с трудом произнес Верни.

Вѣдь если бы люди только дѣлали тѣ выводы, которые неизбѣжно слѣдуютъ изъ ихъ страданій, ни одинъ человѣкъ не сталъ бы жить въ такихъ невозможныхъ условіяхъ. Ни одинъ работникъ не пошелъ бы къ хозяину, который бы уговоромъ поставилъ то, что, если ему вздумается, онъ позволитъ работнику жить спокойно, а если вздумается, то будетъ вытягивать изъ него и его дѣтей жилы, сдирать кожу или поливать горячей смолой, дѣлать то, что онъ на глазахъ нанимающагося дѣлаетъ по своей фантазіи съ своими работниками. Не столько смерть, сколько страданія должны привести разумное существо къ отрицанію личной жизни.>

– Здесь нечего думать. Она не должна лететь с нами. Я видел эти бандитские рожи.., а вы нет. Как только они увидят ее, то сразу как кобели закружат вокруг, и тогда мы действительно можем погибнуть.

– Звучит разумно, – согласился Эрскин. – Зачем нарываться на неприятности?

Предположеніе о томъ, что за страданія мои здѣсь я буду награжденъ тамъ, не имѣетъ никакого основанія. Тотъ Богъ, который наградитъ меня тамъ за мои страданія здѣсь, сдѣлаетъ это только потому, что Онъ справедливый. Если же онъ справедливый, то Ему нельзя было и подвергать людей незаслуженнымъ страданіямъ, какъ я это вижу на дѣтяхъ. При такомъ разсужденіи невольно напрашивается библейское изрѣченіе Бога о томъ, что онъ взыщетъ на потомствѣ грѣхи предковъ. Но если жизнь каждаго человѣка есть жизнь личная, начинающаяся здѣсь, то родившееся отъ виноватыхъ родителей не можетъ быть виноватымъ, и Богъ, карающій его, есть Богъ злой и несправедливый, и не есть Богъ, и нѣтъ Бога, а есть только какая то противная разуму человѣка злая сила, которая губитъ и мучаетъ людей безъ всякаго смысла и толка. Ничто очевиднѣе страданій, <испытываемыхъ людьми,> не показываете людямъ невозможность пониманія своей жизни какъ личнаго существовавнія, начавшагося съ рожденія и кончающагося смертью.

Поколебавшись немного, Верни согласился.

<Такъ и смотритъ большинство людей на силу, управляющую міромъ. И только отъ того все зло міра, что такъ смотрятъ люди на эту силу и на міръ.

– Ладно, она полетит одна.

Есть злая сила, губящая меня и всѣхъ, кого попало, по своей прихоти. Она можетъ завтра погубить меня, и потому буду дѣлать все, что могу, чтобы она не сгубила меня. И ограждая себя, буду дѣлать тоже, что и она дѣлаетъ: буду также безучастно губить людей, какъ и она губитъ. И такъ и дѣлаютъ люди; но сколько бы они ни старались, губящая сила сильнѣе ихъ, добирается и до нихъ, и для нихъ разрушается весь ихъ трудъ, и міръ представляется имъ тою же жестокой безсмысленностью, еще болѣе жестокой, п[отому] [что] они видятъ, что всѣ ихъ усилія, все пропало даромъ. И вся жизнь опять та же жестокая безсмыслица. Испытываемое страданіе неизбѣжно вызываетъ въ человѣкѣ вопросъ, что дѣлать, чтобы этого не было, и попытки избавиться отъ страданія. Если страданіе продолжается, вопросъ видоизмѣняется, человѣкъ уже спрашиваетъ, зачѣмъ эти страданія? <И если оно еще продолжается и онъ не видитъ, зачѣмъ, онъ уже спрашиваетъ, за что?>

– И что мне прикажете делать? Сидеть в вонючем отеле и ждать вас? А может вы втроем хотите надуть меня, что, я похожа на дурочку? – яростно проговорила Пэм. – Я буду вместе с вами!

Я отодвинул кресло и встал.

И въ 99 случаяхъ изъ 100 испытываемыхъ страданій человѣкъ получаетъ отвѣтъ на эти вопросы. На вопросъ, что дѣлать, чтобы прекратилось страданіе, отвѣтъ — перестать дѣлать то, что производитъ ихъ. На вопросъ: зачѣмъ? отвѣтъ чтобы впередъ ты не заблуждался, не отступалъ отъ закону, не грѣшилъ. <За что? За то, что ты отступилъ отъ закона — согрѣшилъ.> Опытъ жизни устанавливаете въ сознаніи человѣка связь причины и слѣдствія между заблужденіемъ преступленіемъ закона, грѣхомъ и страданіемъ.>⁴⁷³

– Пойдемте, я захвачу вас, – сказал я Эрскину.

Глава XXXIV.

– Хорошо.

– Верни, это ваша женщина и вы должны сами все уладить, – и вдвоем с Эрскиным мы спустились по ступенькам веранды к моей машине.

Вариант четвертый.⁴⁷⁴

ЗАЧѢМЪ СТРАДАНІЯ?

Глава 6

«Но положимъ, скажутъ люди, не разумѣющіе жизни, что можно или увѣрить себя въ нескончаемости своей жизни, или просто не думать о смерти и не бояться ея, такъ какъ живой, пока онъ живой, никогда не увидитъ смерти, но страданія? Какой разумный смыслъ могутъ имѣть страданія? <Зачѣмъ страданія?»

В это воскресное утро я тщетно пытался придумать чем заняться, когда зазвонил телефон. Я думал, что это звонит миссис Эссекс, но это оказался Берни.

– Привет, Джек! Меня вызывает мистер Эссекс. Что-то произошло. Вы никуда не уйдете? От Джексона я слышал, что самолет будет готов раньше. Как только я вернусь, я позвоню вам.

– Я буду у себя, – ответил я и повесил трубку.

Людямъ, не разумѣющимъ жизни, представляется, что жестокость беззаконность страданій, которыхъ не знаютъ одни и которымъ подвергаются другіе, очевиднѣе всего другаго доказываютъ невозможность разумнаго объясненія жизни, а между тѣмъ, именно эти то страданія очевиднѣе всего приводятъ людей къ необходимости признанія жизни въ ея истинномъ разумномъ значеніи.> <Зачѣмъ страданія голода, холода, труда, который необходимъ для избавленія себя отъ этихъ бѣдъ? Зачѣмъ страданія дѣторожденія? Зачѣмъ страданія дѣтей? — спрашивалъ себя человѣкъ еще въ древности и отвѣчалъ, какъ умѣлъ. Но отвѣты эти оказываются недостаточными. И въ новое время невольно ставятся еще новые вопросы.> Зачѣмъ надо провалиться землѣ именно подъ Лисабономъ или Вѣрнымъ и произвести страшныя страданія тысячъ людей? Зачѣмъ тифоны, наводненія, болѣзни и произведенные ими страданія тысячъ? <Налетаетъ тифонъ, и въ страшныхъ мученіяхъ умираютъ тысячи людей, молодыхъ, старыхъ, женщинъ, дѣтей. Земля проваливается подъ Лисабономъ или подъ Вѣрнымъ, и люди зарыты живыми. Болѣзнь является, чума, холера, проказа, и опять безцѣльныя страданія. Мало того, мы всѣ родиться не можемъ безъ того, чтобы не заставить страдать нашихъ матерей. Какой тутъ смыслъ? Зачѣмъ эти всѣ страданія?