При виде его усатой физиономии пока-еще-полковник, но почти-уже-генерал сделался хмур:

— Надо скорей тебе, Сарычев, подполковничьи погоны вешать, а то ведь ты с меня последние подштанники снимешь.

«Пошел ты со своим исподним куда подальше!» — мысленно послал его майор, а вслух ласково сказал:

— «Фабрику» нужно брать завтра утром, иначе поздно будет. И силовых надо, полагаю, взвод, самим никак не управиться…

Почти-генерал был мудр и потому слушал его равнодушно, не сводя глаз с бюстика Железного Феликса. Давно уже дела служебные он не принимал близко к сердцу…

Командира омоновцев лейтенанта Доценко Сарычев знал еще по службе в оперполку. Был тот молодец могучий, широкоплечий, и было непонятно, как это отделовские «Жигули» еще не развалились под тяжестью его многопудового тела.

— Ну что, Петро, какие мысли?

Майор с лейтенантом уже прошлись возле объекта, отметили высоту стен и наличие сигнализации, долго наблюдали за особняком в бинокль и теперь решали, как преодолеть трехметровый забор и, избежав тесного контакта с находящимися по ту сторону злобными церберами, попасть через железную входную дверь внутрь.

Можно было, конечно, не мудрствуя лукаво, шарахнуть из РПГ-7, ручного противотанкового гранатомета, по воротам и с криком «ура» ворваться через дымящуюся брешь во двор, но это была бы грубая, дешевая работа, недостойная профессионалов, за нее в случае чего по головке не погладят. Самое малое — отмассируют копчик…

Наконец решение было найдено, и лейтенант Доценко отправился охватывать инструктажем подчиненных, которые кадрированным взводом расположились в автобусе на обочине шоссе. Сарычев пошел к своим, так же шевелить извилинами и языком. Как-то нехорошо было у него на душе, муторно, неспокойно. Вот сука драная эта интуиция… Не спится ей, стерве…

Было раннее зимнее утро. Еще не рассвело, мороз был колюч, звезды в небе казались льдинками, отражавшими свет молочно-белой луны. Мирные люди еще почивали, а неугомонные чекисты уже успели проверить связь, вооружение, снаряжение и, едва только начало светать, стали подтягиваться на исходную. Куда ж ты денешься — ноблесс оближ… note 23

Где-то в полдень загудел электродвигатель ворот, медленно начали разъезжаться створки, и по связи прошла команда: «Снайпер, внимание!» В то же мгновение коренастый омоновец навел бесшумную винтовку ВСС на проем ворот и, только луч лазерного целеуказателя упал на выезжавшую БМВ, плавно нажал на спуск. Затем щелкнул переводчиком огня и всадил еще десяток пуль в ни в чем не повинную «бомбу». Выстрелы были подобны легким хлопкам в ладоши, тем не менее мощные девятимиллиметровые патроны раскололи блок цилиндров «семьсот сороковой», двигатель заклинило, и иномарка застряла в воротах, не позволяя створкам сомкнуться.

Пассажиров тут же выволокли наружу и положили мордами в снег с широко раскинутыми ногами и руками, сцепленными на затылке. А через капот и крышу «бээмвухи» уже перемахивали опера и омоновцы, мчались к дому. Взвизгнули и отползли, познакомившись с антисобакином, барбосы. Из окошка на третьем этаже вылетели стекла, и кто-то, судя по звуку, дал длинную очередь из автомата Калашникова. Нападающие мгновенно рассредоточились, укрылись за стволами столетних сосен, однако стреляли пока не в них. Пули прошили многострадальную БМВ в районе бензобака, и взрыв разметал во все стороны экипаж вместе с повязавшими его омоновцами.

Уже в следующую секунду стрелок взял чуть ниже, и невысокий сержант, вскрикнув, схватился за бок, — легкий бронежилет «Кора-2» от пуль АК не спасал. Вскоре еще один омоновец опустился на красный снег, а в доме уже вовсю работали четыре автоматных ствола. Стрелявшие были явно не из начинающих — они не суетились, палили грамотно, умело, короткими очередями. Тут же по эфиру прошло «Первый, цель взял», и откуда-то чуть слышно отметился снайпер, заставив один ствол замолчать.

Омоновцы между тем сосредоточили весь огонь на третьем этаже, да так, что там и нос было высунуть невозможно, чем не преминули воспользоваться Сарычев, Самойлов и Доценко — выждав момент, они добежали до стены дома и оказались в мертвой, непростреливаемой зоне. Осторожно двигаясь вдоль высокого фундамента, они вскоре очутились возле железной входной двери, по которой, весело ругнувшись, лейтенант тут же дал длинную бесшумную очередь из автомата АСnote 24. Скорострельность этого автомата такова, что ригели замка были буквально перерезаны пулями. На пределе внимания чекисты вошли внутрь. Пересекли просторный холл с камином и зачехленным роялем, прошли длинным коридором и очутились у лестницы, ведущей на второй этаж. Звуки автоматных выстрелов здесь били прямо по ушам, в воздухе явственно ощущалась пороховая гарь. Оставив капитана внизу, Сарычев и Доценко ступили на лестницу, поднялись и оказались в коридоре. Шмаляли совсем рядом, из соседних комнат, было слышно, как стучат, падая на пол, отстрелянные гильзы. Определяя порядок действий, майор обозначил себя стволом «гюрзы» и повел пушкой в сторону правой двери. Доценко понимающе кивнул и, поделившись с Сарычевым гранатой, взялся половчее за автомат.

Теперь все решали выдержка и быстрота. Нужно было вытащить чеку, разжать пальцы и, распахнув дверь ударом ноги, закатить внутрь оскольчатую смерть. Майор с лейтенантом действовали грамотно и синхронно — едва в комнатах громыхнули взрывы, они ворвались внутрь, выпустили по длинной очереди, и сразу наступила тишина. «Зачищать» стало некого. И в это время на первом этаже послышались выстрелы.



— Давай вниз! — Держа «гюрзу» наизготове, Сарычев стремительно пробежал по коридору, вихрем метнулся по лестнице. И вдруг замер — увидел Самойлова. Капитан неподвижно лежал на спине, лицо его побледнело, вытянулось, на вздернутом носу ясно проступили смешные конопушки. Неподалеку хрипел раненный в грудь бандит, с каждым вздохом у него на губах пузырилась кровь. Тут же стоял бледный, словно смерть, омоновец, от которого Самойлов отвел предназначенную тому пулю.

Сарычеву показалось, будто горло ему сдавила крепкая мокрая веревка, однако он справился с собой и профессионально отметил, что смерть Самойлова наступила от попадания в плечо. Приблизившись к раненому бандиту, майор увидел в его руке «браунинг 07». Вытащив магазин, он убедился, что пистолет был заряжен пулями с мгновенно действующим ядом, скорее всего цианидом.

— Эх, Петя, Петя. — Сарычев перевел взгляд с блестевших никелем кусочков металла на лицо убийцы Самойлова, и где-то в недрах его души внезапно прорвал плотину неудержимый поток чего-то темного и мутного. Захотелось прямо сейчас, с ходу, прыгнуть раненому на грудь и, высоко поднимая ногу, бить срезом каблука по ребрам. Чтобы те трещали, крошились, ломались и осколками вонзались в печень и селезенку, чтобы порвались кишки, лопнул мочевой пузырь и сорвались с места почки. Затем резким, тромбующим движением превратить лицо врага в кровавое месиво и наконец прикончить, глубоко загнав кости носа в мозг… «Ладно, падла, сам загнешься». — Александр Степанович резко выдохнул, обретая над собой контроль, и отвернулся. На глазах его блестели слезы ярости…

Тем временем отыскался вход в гараж, оттуда раздался голос лейтенанта Звонарева: — Товарищ майор, взгляните.

Ничего нового Сарычев не увидел — «фабрика» как «фабрика». В углу, съежившись от страха, сидел бородатый, интеллигентного вида варщик, второй умелец распластался в луже собственной крови и судорожно хрипел простреленным легким. Но среди груды пластика, резины и стекла майор заметил продолговатый металлический предмет цвета летней травы. На зеленом фоне ярко выделялась красная звездочка и непонятная надпись «РБГ 48».



Окна занимали полстены — со стеклами-хамелеонами, дубовыми подоконниками и акустической изоляцией. Заходящее зимнее солнце сквозь них виделось неярким зеленоватым шаром, а звуки машин с набережной вообще не проникали внутрь огромной, как аэродром, комнаты. Судя по всему, это была гостиная. Слева невообразимая итальянская стенка, справа панно с изображением паскудной голой бабы, перед полутораметровым экраном «Пионера» необъятных размеров диван и масса приятных дополнений — видео и аудио, книги в дорогих переплетах, в углу беккеровский концертный рояль и пальма «рыбий хвост».

Высокий, с лепниной потолок не оставлял сомнений в том, что помещение это бывшее буржуйское. Что греха таить, так оно и было. Когда в семнадцатом году победивший революционный народ ликвидировал эксплуататоров как класс, освободившиеся хоромы поделили на множество конур, где впоследствии этот революционный народ и поселился. Однако ошибочка вышла. За семьдесят лет пролетарии так далеко ушли не в ту сторону, что буржуазия оклемалась, снесла перегородки коммуналок и зажила по-прежнему — в хоромах.

За окнами сгущались сумерки, и в комнате горели галогеновые лампы, освещая сидевших в креслах людей. Это были четверо мужчин, молодые годы которых уже прошли, а старость была еще в далекой перспективе. На первый взгляд были они совершенно не похожи друг на друга, но кое-что их все же объединяло. Выражение глаз. Стальное, безжалостное, равнодушно-оценивающее, так смотрит леопард на свою жертву перед прыжком.» Да это и были нелюди. Звери. Матерые хищники…

— Ну, где он, мент поганый? — резко спросил Первый, крепкий, со шрамом на левой щеке, с перебитым носом. — У, лягаш, падло…

— Попридержи, язык, — одернул его Второй, представительный, в очках, с интеллигентной сединой на висках. — Раз обещал, будет.

— Обещал! — Первый скривился в усмешке. — Жди теперь! Мент — он и в Африке мент. Поганый!

— Да хватит вам. — Третий, высокий, с коротким ежиком, энергично, как на плацу, махнул рукой. — Вон, звонят уже.

Действительно, скоро послышались шаги, и в комнату влетел низенький пышнотелый мужчинка.

— Чертовы пробки, — он грузно опустился в кресло и обвел собравшихся виноватым взглядом, — прошу пардону…

Встретили его холодно, в лоб выстрелили, словно из пистолета, вопросом: долго ли еще его менты будут отравлять людям нормальным жизнь?

Когда-то давно родная партия направила толстячка из уютного райкомовского кабинета на борьбу с преступностью, и хоть времени прошло с тех пор немало, но коммунарская закваска давала о себе знать. Так что он ответил по-партийному уклончиво:

— В семье не без урода, знаете ли. Разве уследишь за всем?

— Ты смотри, как поет! — Первый рывком встал с кресла и, особенным образом, с «подходом», приблизившись к пышнотелому, прошипел: — Папа, ты не въехал в тему! Людей нормальных повязали, «завод» сгорел, хаты засвечены, жмуров как на кладбище, на кого все это вешать будем, а?

— Ладно, ладно. — Второй тоже поднялся, сделал энергичный жест, мол, стопори Качалове, здесь все люди интеллигентные. Он пристально посмотрел на побледневшее лицо мента и медленно, с расстановкой, произнес: — Надо проанализировать случившееся. Сделать выводы, чтобы подобное впредь не повторилось.

Второй много лет работал в органах, знал цену ошибкам и умел их анализировать. Понимал, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Давно, еще на заре своей чекистской юности, когда он служил в ПГУ — внешней разведке, судьба зло посмеялась над ним. За бешеные деньги ушлые капиталисты всучили ему чертежи подводной лодки образца четырнадцатого года. Пришлось коренным образом сменить профиль работы — заняться хозяйственной деятельностью. У партии, как известно, было множество сестренок, младшеньких, их следовало содержать достойно, в чести и достатке. Вот и пришлось Второму торговать оружием, наркотиками, даже сводничеством, бывало, занимался. Деньги-то, они не пахнут. Насмотрелся за долгие годы, намаялся, знал: жизнь полна сюрпризов.

— Ну вот что, голуби, — впервые подал голос Четвертый, лощеный, с розовыми, полированными ногтями, обладатель дорогого костюма и просторного кабинета в Смольном, — вы тут анализируйте, делайте выводы. Не забудьте только, что нам нужны деньги и что незаменимых людей не бывает. У нас ведь как? Кто не работает, тот действительно ничего не ест. Переваривать нечем…

Он хмыкнул, встал и, не прощаясь, вышел, оставив присутствовавших в подавленном настроении.

— Да… — Третий наконец прервал тягостное молчание, кашлянул в кулак и посмотрел на мента вопросительно: — Так что же это за сволочь у тебя не одобряет конверсию?

Третьего жизнь не баловала, — дослужиться от сержанта до генерал-полковника ох как непросто. Все было. Голод, холод, бараки офицерские. Полжизни не имел ни кола, ни двора, — и вот, когда, кажется, достиг вершин — здрасьте вам, перестройка! Ни тебе почета, ни денег, ни уважения! Хорошо, нашлись вовремя умные головы — приловчились психогенный газ РБГ 48 на наркоту перегонять. Доход покруче генеральского будет, а молодежь-то нынешняя — хрен с ней, худую траву и с поля вон. Все бездельники как на подбор, балбесы, подъем переворотом ни разу сделать не могут…

Мент, порывшись в карманах, вытащил лист бумаги:

— Зовут его Сарычев Александр Степанович, майор, характеризуется положительно, награжден…

— Замочить его надо! — нетерпеливо вклинился Первый. — Расписать так, чтоб о свою требуху спотыкался! Можно еще «на марс отправить» note 25, а вернее всего — маслину в лобешник, сразу умничать перестанет!

Глаза его ожили, голос окреп, пальцы в синих татуировках пребывали в движении.

— Ну замочишь ты его и народным героем сделаешь, — Второй гадливо поморщился, — а все окрестные менты станут не просто службу нести, они мстить начнут. — Он сделал паузу и обвел присутствующих брезгливым взглядом. — Нет, надо этого майора достать по-умному, чтобы он же еще и крайним оказался… Головой поработать надо.

— Окажется, как пить дать, окажется, — зарумянившийся мент с готовностью кивнул, подкатился к бару и налил себе коньячку. — Печенками, сука, так сказать, рыгать будет. Печенками. Ну, ваше здоровье…

Второй плотоядно улыбнулся.

— А вот тогда его и замочить не грех. А голову заспиртовать, на память. Для коллекции…



Ленинград. Развитой социализм. Вторник

Не ходи ты, мой сыночек,На поля детей лапландских.Запоет тебя лапландец,По уста положит в угли,В пламя голову и плечи,В жаркую золу всю рукуНа каменьях раскаленных.Калевала, руна 12

«…Вокруг Лжедмитриева тела, лежавшего на площади, ночью сиял свет, когда часовые приближались к нему, свет исчезал и снова являлся, как скоро они удалялись. Когда тело его везли в убогий дом, сделалась ужасная буря, сорвала кровлю с башни на Кулишке и повалила деревянную стену у Калужских ворот. В убогом доме сие тело невидимою силой переносилось с места на место, и видели сидевшего на нем голубя. Произошла тревога великая. Одни считали Л же Дмитрия необыкновенным человеком, другие — дьяволом, по крайней мере, ведуном, наученным сему адскому искусству лапландскими волшебниками, которые велят убивать себя и после оживают…»

«Да, похоже, с предками мне повезло!» — Юра Титов оторвал глаза от карамзинской «Истории государства Российского» и довольно ухмыльнулся. Оказалось, что о саамах, небольшом народе, жившем на Крайнем Севере, было хорошо известно в Центральной Европе еще в девятом веке. Мало того, даже в первом веке нашей эры римский историк Корнелий Тацит в своем труде «Германия» дословно описал быт и нравы саамцев. Несомненно, интерес к лапландцам объяснялся тем, что они слыли чародеями и кудесниками. У финнов для обозначения сильного колдуна употребляется выражение «настоящий лопарь», а в Англии в том же смысле использовалось словосочетание «лопарские колдуньи». На Руси, оказывается, саамы также имели дурную славу как опасные чародеи, поэтому никто из русичей не удивился, когда в 1584 году Иван Грозный, призвав волхвов с севера и получив от них предсказание его неизбежной смерти 18 марта, в назначенный день за шахматной доской вдруг ослабел и повалился навзничь… Предначертанное исполнилось в точности.

Все это, конечно, хорошо, но скула после вчерашнего нокаута болела нестерпимо, рот было не открыть… Никогда еще его не вырубали так — как зазевавшегося первогодка-несмышленыша. Однако аспирант не унывал — за одного битого двух небитых дают, а рожа — не задница, на ней не сидеть… Потягивал из чайника раствор «бульонных кубиков», цедил остывший чай и продолжал вгрызаться в безвкусный гранит науки.

Так вот, средневековая Лапландия была настоящим университетом магов. Иоганн Шеффер в своем труде «Лапония» свидетельствовал, что норвежцы, шведы и финны посылали своих детей к лапландцам для обучения колдовству. И вообще, существует теория, что жившие до прихода на Кольский полуостров где-то в Приуралье саамы являются носителями отголосков культуры древней могущественной цивилизации проарийского толка. К слову сказать, весьма спорная…

С облегчением заметив, что на часах уже начало двенадцатого, аспирант оторвался от чтива и, облачившись в строгий серый костюм с модным широким галстуком, глянул в зеркало. Ну и ну — на фоне академического прикида его кривая физиономия смотрелась еще более зловеще, для полной гармонии оставалось лишь нацепить на нос черные очки… Видок что надо, не хватает только вывески «Их разыскивает милиция»…

На улице по-прежнему было жарко, однако, чтобы не терять солидности, пиджак Юра снимать не стал и, пока добирался до Музея антропологии и этнографии, сделался мокрым, как мышь, и злым, как хорек. Доктора наук Старосельского он заметил издалека — тот величественно стоял на гранитной набережной прямо напротив Кунсткамеры и своими взором, шевелюрой и подтяжками заметно выделялся на всеобщем сером фоне. Увидев подопечного, он не стал задавать никаких вопросов… Просто вздохнул и обреченно промолвил:

— Пойдемте, Юра, нас ждут.

Директор музея когда-то изволил крепить у Старосельского свою научную квалификацию, так что он без лишних проволочек потянулся к телефону. Самому же Титову сказал:

— В конце коридора налево — дверь. Спросите научную сотрудницу Смирнову, она уже в курсе. По всем вопросам обращайтесь к ней, а сюда ходить больше не надо.

Аспирант вышел, миновал баррикаду из стеллажей и, обнаружив сразу за сортиром облезлую, давно некрашеную дверь, постучался. Не дождавшись ответа, снял очки и вошел. И сразу же обнаружил, что мир тесен — в углу за письменным столом сидела вчерашняя красотка из сквера. Ее глаза цвета голубой мечты с интересом уставились на асимметричную физиономию визитера.

— Добрый день, — обрадовался Юра. — Какая неожиданная встреча!

— Да уж, — научная сотрудница улыбнулась и встала из-за стола, — давайте знакомиться, что ли. Наталья Павловна. — Она насмешливо скосила глаза и мелодично протянула: — Скажите, а это вас тогда так разукрасили?

— Нет, это уже после. Разрешите представиться: аспирант Титов, пишу о лапландских нойдах. — Юра вдруг присел и сделал несколько быстрых движений, подражая шаманскому камланию.

В сочетании со строгим костюмом и подбитой скулой это выглядело не очень-то изящно, однако научная сотрудница расхохоталась и предложила чаю. очень многообещающе — с пряниками. Минут через пятнадцать, в самый разгар чаепития, заглянул обеспокоенный судьбою питомца доктор Старосельский увидел, что молодые люди подружились, успокоился, пожелал им счастливо оставаться и откланялся…

А уже через неделю Юра знал про шаманов почти все. Как выяснилось, стать нойдой мог любой саам в расцвете духовных и телесных сил, при этом считалось чрезвычайно важным, чтобы зубы у него были в порядке. Предполагалось, что кандидат мог часами стоять босиком в снегу и без ущерба для здоровья лизать раскаленное железо. Общаясь с духами, он должен был свободно ориентироваться в пространстве с завязанными глазами, искать и находить пропавшие предметы и людей, лечить болезни и убивать врагов на расстоянии. Сильному нойде, такому, как легендарные Ломп-соло, Сырнец и Акмели Антериус, полагалось иметь свой сеид и кормить его кровью с жиром, а в случае надобности, развязывая один за другим три волшебных узла, вызывать появление вначале умеренного, затем сильного ветра и, наконец, урагана с громом и молниями «от одного края неба до другого».

Однако наряду с шаманством Титова занимал еще один вопрос. За прошедшую неделю ему открылось, что Наталья Павловна разведена, грудь ее высока, ноги стройны, но сам он впечатления на нее пока не произвел. Ну что ж, в научных сферах бывает и так — не всякая проблема решается с наскока. Помня основной закон сопротивления: была бы сила, а момент найдется, Юра особо не переживал. Никуда научная сотрудница от него не денется. Все бабы дуры, а красивые — в особенности.



Утром на тропе к сортиру Сарычев повстречался с супругой. Ольга Николаевна только что вышла из душа. Главную прелесть ее едва прикрывали черные, в красных рюшах, трусики, грудь была открыта, розовые соски дерзко торчали в стороны. Пахло от нее обворожительно.

— Саша, давай поговорим. — Она глядела куда-то мимо Сарычева, голос ее звучал бесстрастно.

— Давай, — ответил майор, примерно уже представляя, о чем пойдет речь.

— Саша, нам нужно некоторое время пожить врозь, так больше продолжаться не может, — без всякого выражения заученно сказала супруга. — Я заберу кое-что из мебели.

— Забирай, — Сарычев кивнул и пошел в ванную. Ему пора было ехать на кладбище.

Уход жены его совершенно не тронул. Получилось, как с больным зубом, — выдрал и забыл.

«Да, правы буддисты, этот мир полон страданий», — согласился майор с принцем Гаутамой и всю оставшуюся дорогу до кладбища ехал без всяких мыслей, на автомате.

На погосте было холодно. С ясного, кристально-голубого неба непонятно откуда падали редкие снежинки, а зимнее низкое солнце казалось остывшим оранжево-красным блином. Народу было не много, в основном все свои, милицейские. Майор и раньше знал, что Самойлов детдомовский, но только сейчас понял, как страшно быть одиноким, — проводить капитана в последний путь пришли только квартирная хозяйка, сдававшая ему комнатуху, да смазливая какая-то девица, не жена, не подруга, а так, одна из многих.

Могилу вырыли недавно. Ее еще не присыпало снежком, и по краям были заметны следы ковша. Копала «Беларусь». Сарычев уже не первый раз хоронил сослуживцев и примерно представлял дальнейшее. Коротко, чтобы не застудить горло, генерал толканет речь, соратники поклянутся вечно помнить и при случае отомстить за хорошего парня капитана Самойлова, да только Пете от этого легче не будет. Вон он лежит, одетый в милицейскую «парадку», и снежинки не тают на его веснушчатом курносом носу. Сарычев вдруг ощутил, что предметы вокруг становятся какими-то нечеткими, бесформенными и видятся как бы сквозь пелену — в этом, конечно, был виноват резкий, порывистый ветер! Он часто-часто заморгал, сглотнул что-то тягуче-горькое, застрявшее комом в горле и, резко вздохнув, обрел контроль над взвинченными нервами. Не баба — боевой офицер…

Наконец гроб опустили, присыпали и, разогнав напоследок выстрелами окрестных галок, стали расходиться. На поминки Сарычев не пошел. По пути в «управу» он прикупил литровую бутыль не нашей, со зловещим названием «Черная смерть» водки, кое-чего на закусь и, запершись в кабинете, с ходу принял на грудь стакан. Водяра была неплохая, не паленая, однако майора никаким образом не взяло. Пожевав колбасы, он решил больше не пить — надо было еще выяснить насчет ответа на запрос воякам. Как ни странно, ответ уже был. «РБГ 48» оказался психогенным отравляющим веществом, мгновенно вызывающим стойкие, необратимые изменения в психике. Достаточно всего одной стомиллионной доли грамма, чтобы человек стал заторможенным, подавленным, охваченным апатией и безотчетным страхом, скотом. И никакой противогаз не поможет.

«Тьфу ты, пакость какая». — Майор совсем уж было решился налить себе еще, когда внезапно ожил телефон внутренней связи. Звонил почти-генерал.

— Александр Степанович? Хорошо, что ты уже здесь, третий раз звоню. — В голосе его, обычно невозмутимом, сквозило беспокойство. — Зайди.

«Нашел время, гад». — Спрятав водку в сейф, майор отрезал ломоть колбасы и, жуя на ходу, неспешно двинулся длинным прямым коридором.

— Ну что, похоронили? — Почти-генерал казался несколько рассеянным.

— Присыпали. — Сарычев смотрел настороженно, со злостью в душе — сам-то ты где, сволочь, был?

— Дело твое «федералы» забирают, — без всякого перехода сообщил начальник. —Документы для передачи подготовь.

Заметив крайнее неудовольствие на физиономии майора, он разложил веером на столе пачку фотографий.

— Взгляни.

Фотобумага была еще влажная — снимки только что отпечатали. Все трое клиентов, взятых накануне на «фабрике», были мертвы. Они лежали, скорчившись, каждый в своем персональном «сейфе» — одиночной камере изолятора временного содержания, и на их перекошенных лицах застыло выражение крайнего ужаса.

— Причина смерти известна? — Майор оторвал взгляд от снимков.

— Результатов вскрытия пока еще нет, — нехотя отозвался почти-генерал, — а органолептикой не взять, на телах какие-либо следы отсутствуют. Ты голову особо-то не ломай, и так забот хватает. Твое дело пока — документы «федералам» передать. Понял меня?

— Сделаем, — пообещал Сарычев, плюнул на все и поехал домой.

Опять откуда-то наползли тучи, засыпая город опротивевшим снегом, машины еле тащились по занесенным мостовым. Когда майор подъехал к дому, было уже совсем темно. Лампочку на этаже опять спионерили, и Александр Степанович долго не мог попасть ключом в прорезь замка, а когда наконец попал, сразу почувствовал противный холодок в позвоночнике — ригель был не заперт. Ни он, ни Ольга такого себе не позволяли никогда. Ворвавшись в прихожую, майор обомлел. Почти вся мебель куда-то подевалась, исчезли телевизор с видиком, холодильник, кресла, но, вспомнив утренний разговор, он успокоился, все встало на свои места. Только вот дверь была не заперта… Однако уже в следующее мгновение Александр Степанович понял почему.

В кухне на столе рядком лежали сиамские хищники. Видимо, их убивали медленно, так что шерсть от боли встала дыбом… От кошачьих голов почти ничего не осталось, истерзанные останки зверьков различались только по форме — кошка ждала котят. Сарычев подошел поближе, зачем-то дотронулся до уже остывших, ставших такими беззащитными и маленькими тел и внезапно ни с чем не сравнимая ярость охватила его. Он вдруг захотел ощутить, что испытывает воин, когда вонзает клинок в горло врага и, глядя ему пристально в глаза, проворачивает сталь в дымящейся ране. Дикий, мучительный крик вырвался из груди майора, он даже не сразу услышал телефонный звонок.

— Да, — взял он наконец трубку.

— Александр Степанович? Вы в Англии не бывали? — издевательски спросил его визгливый мужской голос.

— Не доводилось. — Майор удивился собственному ледяному спокойствию.

— Так вот, у англичан поговорка есть, — в трубке противно хмыкнули, — «любопытство сгубило кошку». А мы ее по-своему переиначили — кошаков сгубило любопытство хозяина.

На том конце линии громко заржали, а потом тот же голос медленно и зло произнес:

— Разжевал, мент поганый?

Пару минут Сарычев слушал короткие гудки, затем пошел на кухню. «Ну и денек, сплошные похороны». — Он бережно упаковал кошачьи останки в один целлофановый пакет — жили вместе, пусть и в земле лежат бок о бок, потом смыл кровь и задумался о месте захоронения, как вдруг за окном взвыла сигнализация. С высоты шестого этажа майор увидел, как какие-то типы пинают ногами его «семерку». На сегодня это было уже слишком. Перекладывая на ходу ПМ из кобуры в карман, майор рванулся в темноту парадной, забыв о всякой осторожности.

Не зря на востоке говорят: гнев — худший учитель. Словно натолкнувшись на невидимую преграду, Сарычев споткнулся, что-то темное мягко обволокло его сознание, и он почувствовал, как проваливается в мрачную пропасть небытия.



Когда сознание вернулось к нему, майор ощутил, что лежит в темноте, скрючившись, как заспиртованный недоносок в банке. Воняло бензином, связанные за спиной руки упирались во что-то обжигающе-ледяное, и, несмотря на сильную боль в голове, накрытой чем-то вроде наволочки, Сарычев понял, что он в багажнике. Чтобы согреться, он задержал дыхание и принялся сокращать те мышцы, которые еще слушались. Между тем, судя по ощущениям, съехали с шоссе на проселок и больше часа бока майора знакомились с тяжелой сумкой, набитой шоферскими инструментами. Наконец движение замедлилось, взвизгнули петли ворот, и машина остановилась. Хлопнули дверцы, и Сарычев услышал скрип снега под сильными ногами, сопровождаемый невыразительным голосом с блатняцкой хрипотцой:

— Дубрано, бля. Красноперый-то не околеет там в трюме?

— Ботало придержи. — Майор узнал визгливый тембр своего телефонного собеседника и понял, что влип основательно.

— Легавому холод не страшен — он ведь и так отмороженный, правда, майор? — По крышке багажника похлопали ладонью, засмеялись, и кто-то быстро поднялся по ступенькам крыльца.

Майор попытался перевернуться на другой бок, но только ободрал себе локти, глухо застонал от бессилия, выругался и подумал, что глупее смерти, чем от холода, пожалуй, не придумаешь. В этот момент крышку багажника открыли, сильные руки грубо выволокли его наружу и потащили в дом. Он оказался в душном помещении, где пахло дымом и трещали поленья в жарко топившейся печке. Его толчком усадили на стул и сорвали с головы наволочку. После темноты майор инстинктивно закрыл глаза и тут же получил «калмычку» — удар по шее ребром ладони.

— Что-то рано ты, мент, жмуришься, не время еще.

Раздалось дружное ржанье. Сарычев чуть разлепил веки и огляделся. Он сидел в углу большой, с розовыми обоями комнаты. Напротив топилась печь, посередине стоял круглый стол с батареей бутылок и жратвой. Кроме майора в комнате находились еще трое. Один, стриженый, с красной лоснящейся мордой, сидел у стены, ковыряя ножом в консервной банке. Двое других стояли неподалеку от Сарычева. Тот, что повыше, здоровый, с перебитым носом и мутными, остекленевшими глазами, не отрывая своих стекляшек от переносицы майора, легонько ударял левым кулаком о правую ладонь, как бы давая знать всем понимающим, что он махальщикnote 26, к тому же левша… Рядом с боксером его напарник казался шибзиком, но майор по едва уловимым признакам — артикуляции, выражению глаз, манере держаться — почувствовал, что плюгавый опасней всех.

Между тем согревшиеся кисти заломило, к ним вернулась чувствительность, и Сарычев продолжил начатое в багажнике — стал вращать напряженными руками, постепенно их разводя. Он сразу понял, что стреножили его некачественно — не намочив предварительно веревку и, самое главное, без фиксации в шею, так что освобождение являлось только вопросом времени.

Плюгавый подошел к столу, махнул, не закусывая, стакан и знакомым визгливым голосом скомандовал:

— Кувалда, корешок, обломай-ка менту рога. Для начала.

На Сарычева он смотрел равнодушно, словно на матерого волка, посаженного на цепь.

— Будет сделано. — Боксер тут же с готовностью провел «двойку», намереваясь пустить майору кровь и основательно встряхнуть мозги. Правда, несколько самонадеянно. Совершенно инстинктивно Александр Степанович сделал защитное движение, и кулаки нападающего врезались в верхотуру его черепа. Хрустнули выбитые суставы, и Кувалда с яростным матом бережно прижал свою левую руку правой ладонью к животу.

В тот же миг нога плюгавого взметнулась вверх и, подобно пушечному ядру, впечаталась в грудь Сарычева. Удар был неплох, майора вместе со стулом опрокинуло на спину, и хотя он успел выдохнуть и напрячься, в глазах завертелись огненные круги.

— Вот так, падла легавая. — Шибзик все еще скалился, но улыбка у него была какая-то вялая, неестественная, а Сарычев, лежа на спине, делал вид, что сильно ударился затылком и вот-вот отдаст Богу душу — закатил глаза, затрясся как параличный, ощущая в то же время, что стягивающая руки веревка начинает подаваться.

— Ну-ка, воткни туда, где оно торчало, — приказал обсосок с раздражением в голосе, и когда Кувалда вернул майора в исходную позицию, посмотрел на непрекращающего жевать мордоворота. — Хватит, бля, умножаться note 27. Пора дело делать.

Тот вытер рукавом жирные губы и вскочил, оказавшись высоким, брюхатым, с разведенными в виде икса ногами.

— Какой красавец! — Его аморфная, лоснящаяся морда нависла над майором, обдавая перегаром и вонью гнилых зубов. Потрепав Сарычева за щеку, он игриво пропел: — Жося, сейчас мы тебе очко расконопатим, акробатомnote 28 у меня будешь, универсаломnote 29…

Дальше Сарычеву объяснять было не нужно — перед ним стоял «глиномес» — активный гомосексуалист, и перспектива быть оттраханным его не радовала. Майор напряг руки в последнем отчаянном усилии и наконец с облегчением почувствовал, что веревочные кольца подались. В это время мордастый легко приподнял его со стула, заботливо приговаривая:

— Давай, Жося, раздвинься, чтоб мне тебя не ломать. — И тут Сарычев нанес ему сильный поддевающий удар в пах подъемом стопы.

Очень уж Александр Степанович постарался — движение было настолько мощным, что нижняя часть хозяйства «ухажера» проникла в его брюшную полость. Активный отрубился мгновенно, не издав ни звука. Спасавший свою честь майор уже готов был помножить на ноль и прочих присутствующих, как вдруг в руках плюгавого оказалась продолговатая коробочка, из которой вылетели две стрелки с тонкими проводками. Они вонзились Сарычеву прямо в шею, и он упал как подкошенный, даже не успев вскрикнуть. Тело его дернулось пару раз и замерло. Шибзик осмотрел поверженного «глиномеса», пнул ногой его безжизненную тушу и горестно вздохнул:

— Непруха, бля. Все не в жилу, не в кость, не в масть. Надыбай баян. — Это относилось уже к Кувалде, и тот мигом приволок десятикубовую дурмашину в оригинальной упаковке. Впрочем, без особого энтузиазма — все мысли его, похоже, были о подраненных клешнях…

— Ладно, не так, так этак. — Осторожно вколовшись в магистральnote 30 «глиномеса», обсосок набрал в шприц крови, зачем-то посмотрел на свет и, засадив иглу в вену майора, с ухмылочкой нажал на шток. Подумал и, прошептав: «Кашу маслом не испортишь», — повторил ту же операцию с другой рукой Сарычева. Потом подошел к печке и бросил шприц в ярко горевшее пламя.

— Грузи обоих в лайбу, — обернулся он к Кувалде, сплюнул прямо на пол и вышел на свежий воздух. Чувствовалось, что настроение у него паршивое.

Правда, уже на подъезде к городу, когда в свете фар появилась стая одичавших собак, обсосок несколько оживился.

— Стопори, — приказал он и выпихнул бесчувственное тело мордастого на обочину. — Сожрут и со СПИДом.

Затем, с ненавистью глядя на недвижимого Сарычева, прошипел:

— Я тебе устрою, падла, похмелье. Всю жизнь помнить будешь… — И вытащив бутылку со зловещей надписью «Спирт питьевой», резко повернулся к ощерившемуся Кувалде: — Рот закрой. А менту открой. И пошире…



— Да не пил я ничего, не пил, — еще не совсем проспавшийся, Сарычев, забыв, что он не в своем кабинете, бухнул кулаком по столу — Говорю, не пил!..

— Постой, Александр Степанович, — почти-генерал посмотрел на него укоризненно, — вот, черным по белому гибэдэдэшники пишут, вот пожалуйста: «…в состоянии сильного алкогольного опьянения», «содержание алкоголя в крови» — так, столько-то промилле, «оказался на проезжей части вне зоны пешеходного перехода», так… «привело к дорожно-транспортному происшествию», ну, дальше неинтересно. Так что, они придумали это все?

Сарычев молчал.

— Ствол, удостоверение, эти вот художества, — почти-генерал раздраженно ткнул пальцем в справку из госавтоинспекции, — знаешь, Александр Степанович, ты ведь не был в отпуске за прошлый год, а?

— Не был. — Майор угрюмо вздохнул, уже зная продолжение.

— Ну так сходи отдохни, а тем временем все прояснится.

«Черта с два у них что-нибудь прояснится, — майор имел в виду обитателей 512-го кабинета, Особую инспекцию при управлении кадров ГУВД, — им и так все ясно, станут они, пожалуй, в дерьме ковыряться. Наши люди своих стволов не теряют…»

— Ладно, будет день, будет пища, — почти-генерал подписал ему пропуск, — еще одна щепотка соли на свежую рану, — и, пожимая на прощание руку, тихо спросил: — Знаешь, чего больше всего в этом мире? Дерьма.

Это Сарычев и сам знал. Мрачно он пожелал начальству удачи и пошел на выход.

Опять валил снег. Майор вдруг с особой ясностью почувствовал, как все это ему обрыдло — бесконечная зима, опостылевшая служба, семейная неустроенность, хренотень последних дней… Захотелось напиться — в стельку, в дрезину, в дугу… Так, как в гибэдэдэшном акте написано… Чтобы сразу в аут, в темноту, без всяких мыслей… «Ну вот еще, никак истерика? Не мякни, гад, не мякни», — живо справился он с упадническим настроением, глянул на дома, на троллейбусы, на спешащих по своим делам людей, протер лицо снегом, сплюнул и пошел домой. Ладно, ладно, не все так плохо… Руки целы, ноги тоже, ни денег, ни ключей эти гниды у меня не взяли. Ничего, ничего, прорвемся…

В ларьке он попросил порожнюю коробку, поднявшись домой, убрал в нее мешок с кошачьими останками, медленно спустился к заметенной машине, вытащил лопату из промерзшего багажника и долго, удивляясь собственному спокойствию, долбил похожую: камень землю. Потом он присыпал жалкий холмик снегом, постоял немного, двигая кадыком, и в какой-то потерянности, сгорбившись, двинулся домой. Долго наводил порядок, зачем-то по второму разу выдраил полы и в конце концов воплотил в жизнь давнишнюю свою мечту — повесил в пустой комнате большой боксерский мешок.

Мешок был изготовлен из толстой кожи, весил, наверно, с центнер и боксерским его можно было назвать лишь весьма условно — лупить по нему можно было и руками, и ногами. Александр Степанович надел «блинчики», чтобы не изодрать свое сокровище раньше времени, note 31 и мешку досталось по полной программе. Все, что скопилось у майора на душе, вылилось в каскаде сокрушительых ударов. Особенно хорошо удавались Сарычеву диагональные разноуровневые атаки типа «левая рука — правая нога». Минут сорок раздавались звонкие, пробирающие до нутра звуки ударов, а негодующие соседи снизу, сверху, справа, слева раздраженно стучали по трубам. Наконец, взопрев, Сарычев выдохся, снял мокрые от пота «блинчики» и пошел под душ.

Сполоснувпшсь, он достал из-под ванны небольшую коробку, открыл и, размотав мягкую фланелевую тряпицу, взял в руки пистолет Макарова. В тусклом свете лампы блеснула гравировка «Лейтенанту Сарычеву А. С. за героизм и личное мужество» — коротко и со вкусом. Помнится, еще взяточник Щелоков подарил — упокой, Господь, его генеральскую душу. Тогда, правда, было обидно — лучше бы звезду пораньше. Да ведь все, что ни делается, к лучшему. «Хоть и дерьмо, а все-таки ствол». — Александр Степанович протер патроны, снарядил обойму и, проверив затвор, пошел спать. А пистолетик-то, хоть и дерьмовый, все же положил под подушку…

Несмотря на усталость, заснул он не сразу, с телом происходило что-то странное. То откуда-то из глубины накатывали волны нестерпимого жара, и майор, скидывая с себя одеяло, весь покрывался испариной, то, уже через минуту, пот становился ледяным, и, щелкая зубами от холода, Сарычев проклинал свое путешествие в багажнике, полагая, что начинается простуда. Наконец под утро он задремал, и его сознание очутилось где-то посередине между сном и явью.

Майор ощутил себя пробирающимся по узкой, извилистой галерее. Двигаться все время приходилось в «распоре», внизу был обрыв, и Сарычев слышал, как при каждом шаге из-под его ног, обернутых толстой кожей быка-хака и надежно затянутых ремнями, раз за разом срываются и булькают где-то далеко внизу мелкие камни. Майор с удивлением отметил, что, несмотря на кромешную темень, он свободно различает окружающее, только не обычным зрением, а каким-то другим, не имеющим к глазам ни малейшего отношения. Наконец его обостренный слух отметил, что упавшие камни больше не булькают, а сухо ударяются о дно разлома, это означало, что Великий Нижний Поток ушел в сторону и Пещера Духов уже недалеко.

Скоро майор уловил легкое движение воздуха, инстинкт подсказал, что под ногами появилась опора, и он пополз по сужающемуся каменному коридору, торопясь, чтобы Владыка Смерти не учуял его. Неожиданно галерея расширилась, и Сарычев очутился в неправдоподобно огромном зале, стены которого были сплошь усеяны крупными, всевозможных цветов, кристаллами гипса. В центре пещеры бушевало Озеро Гнева, над его неспокойной поверхностью клубился молочно-белый пар. По запаху Сарычев безошибочно понял, что Духи сегодня в плохом настроении. Затаив дыхание и стараясь не смотреть на мутный водоворот, он приблизился ко входу в расщелину и, прокравшись по ней, оказался в сферическом гроте, свод которого украшали концентрические окружности желтоватых кристаллов.

Не обращая на великолепие красок никакого внимания, Сарычев кинулся дальше и вскоре припал к наполненным прозрачной влагой следам Владыки Смерти. Не в силах сдержаться, он закричал от переполнившего его восторга:

— Хуррр!

На дне лежал жемчуг — слезы Владыки Смерти, Того-кто-рвет-тетиву-лука-жизни. Сарычев положил их на ладонь и увидел, что в большинстве своем они продолговатые и с отверстиями — те самые, за которые люди с севера с радостью отдадут ему молодую, еще не рожавшую белокожую женщину, а в придачу и звонкий Клык Победы. Майор бережно спрятал добычу в кожаный мешочек, висевший на его широкой, заросшей бурым волосом груди, и собрался в обратный путь. Но вдруг его слух уловил в расщелине чьи-то легкие, крадущиеся шаги. Он мгновенно отпрянул к стене и, выхватив кремниевый нож с костяной рукояткой, замер в чутком ожидании.

Шаги уже слышались совершенно отчетливо. Какое-то неведомое чувство подсказало майору, что это враг — от идущего исходили волны бешеной ненависти. У чужака было тяжелое, хриплое дыхание, а когда Сарычев наконец учуял его запах, в груди у него проснулся вулкан ярости. Он глухо зарычал и оскалил крупные, желтые зубы — Черные люди опять нарушили покой духов его племени!

Вскоре из расщелины показался Носитель Семени, гигантского роста, бородатый, облаченный в шкуру черного пещерного льва. В правой руке он сжимал огромный цельт — каменный топор из диорита, насаженный на отросток оленьего рога. Присмотревшись повнимательней, майор понял, что перед ним Великий Воин. На широченной груди бородатого висел тройной ряд ожерелий из зубов медведя, льва и засушенных ушей двуногих врагов, а посередине сверкал желтыми искрами Глаз Водяного Змея. Пришелец тоже учуял Сарычева. Он зарычал, словно загнанный в угол волк, одним прыжком сократил дистанцию и замахнулся массивным, похожим на кирку цельтом. Майор уклонился и, как только огромный топор, острый с одного конца и выполненный в виде медвежьей головы с другого, с глухим гудением пронесся мимо, успел воткнуть узкий, трехгранный кусок кремния глубоко в живот бородатому. На мгновение тот замер, но уже в следующур секунду раздался бешеный рев, и гигант страшным толчком волосатой руки бросил Сарычева на землю. Затем судорожным движением он вырвал нож из раны и, закричав от ярости, кинулся с занесенным цельтом к Сарычеву. Кровь ручьями бежала по его животу, однако удар был силен, и, не откатись майор в сторону, каменный топор разрубил бы его пополам. Кхек! Гигант ударил еще раз, снова промахнулся и, потеряв равновесие, рухнул на каменный пол. Сарычев захрипел от неудержимой злобы. Выхватив запасной нож, он вонзил его в то место, где у бородатого начиналась шея. Враг издал горлом странный, чмокающий звук, изо рта его хлынула кровь, и, дернувшись пару раз, его тело замерло.

Ликующий Сарычев вскочил на ноги, гулко колотя себя кулаками в грудь, припал к ране на горле бородатого и, зарычав, принялся с наслаждением пить теплую кровь, вбирая в себя смелость и силу поверженного врага. Насытившись, он сдернул с груди Великого Воина ожерелья и, взвалив тяжеленное тело на плечи, начал с трудом пробираться через расщелину.

Очутившись в Пещере Духов, майор сразу понял, что Владыка Смерти полон гнева. На поверхности озера бурлили водовороты, густые клубы пара окрасились в ядовито-желтый цвет, и снизу, там, где проходил Великий Нижний Поток, доносились ужасные звуки, похожие на раскаты грома.

— О могучий, держащий свою стрелу против сердца каждого живущего! — Не поднимая глаз, майор приблизился к озеру и, бросив труп поверженного врага в мутные кипящие воды, упал на колени. — Возьми взамен того, что дал!

Какое-то время тело неподвижно покоилось на поверхности, потом бешеная водяная карусель подхватила его, и огромная черная воронка с грохотом увлекла бородатого на дно.



— Хуррр! — Майор с криком радости оторвал лицо от земли — духи приняли жертву! Он резко вскочил на ноги и внезапно увидел свою по-спартански обставленную комнату.

За окном было светло. Посмотрев на часы, Сарычев ужаснулся — одиннадцать! Так поздно он за последние десять лет не вставал ни разу. Он вдруг почувствовал, что весь мокрый от пота, и поплелся в ванную, по дороге машинально глянув на ядовито-красный индикатор АОНа. От того, что он увидел, по спине прополз холодок — он спал без малого двое суток.

«Приснится же, черт…» —Сарычев уже полчаса грелся под горячим душем, но легче не становилось. По-прежнему знобило, голова была тяжелой, а ноги ватными, видимо, простудился он всерьез и надолго. Есть не хотелось, телевизор и книги супруга вывезла, так что майор не мог придумать, чем бы себя занять. Он даже обрадовался, когда проснулся телефон. Звонил подполковник Отвесов из Особой инспекции. Особист был краток — назначил время встречи, обнадежил, что пропуск будет на вахте, и отключился. Майор, подумав, что прогулка ему не повредит, стал потихоньку собираться — машину он решил не брать.

На улице было ясно и холодно. Беспризорные коты попрятались в теплые подвалы, их не соблазняли даже переполненные помойки, но Сарычев верил — весна не за горами. В метро он совершенно машинально направился к открытому турникету и, не нащупав в кармане удостоверения, вздрогнул — нпээсэсаnote 32, блин, только не хватало! Секундой позже он вспомнил свой нынешний статус, чертыхнулся и двинул покупать жетон. Да, похоже, нпээсэсы ему теперь не грозят…



На вахте здания на Захарьевской его уже ждал пропуск, а в кабинете — подполковник Отвесов. Юрий Иванович был круглолиц и брюхат, руки он майору не подал.

— Присядьте, Александр Степанович, — кивнул он на стул. Сарычев присел. Особист некоторое время шелестел бумажками, потом спросил:

— Вот вы здесь пишете, что, когда выскочили к машине, дома никого не было. А что ваша жена делала в это время?

Майор взглянул недовольно.

— Мы с ней не живем.

— Так. — Глаза Отвесова странно сощурились. — И давно это у вас?

— Не так чтобы очень. — Сарычев пока не понимал, к чему клонит Отвесов.

— Ну а дети с кем? — Дотошный подполковник все никак не мог уняться, и майору это стало надоедать.

— Нет у нас детей, и вообще, какое отношение все это имеет к делу?

Отвесов прикрыл папку с бумагами и поднялся.

— Такая вот, майор, история. В Кировском РУВД зацепили на наркоте Султан-Задэ — известного на всю округу педераста. Потом выяснилось, что он болен СПИДом. Так вот, этот пидер засветил вас, Александр Степанович, подробно изложил, что неоднократно имел с вами половую связь.

— Чего? — Сарычеву стало смешно, однако он сдержался.

Отвесов, резко обернувшись, продолжил:

— Опознал вас по фотографии и подробнейшим образом описал внутреннее расположение вашей квартиры. Надо вам сдать кровушку, майор, и немедленно, я уже звонил на Гоголя, там в курсе.

Он потянулся к телефону и, быстро набрав номер:

— Вова, заберешь от подъезда. Эта же машина привезет вас назад. — Он повернулся к Сарычеву и показал редкие, похожие на частокол зубы. — Ну и придется подождать, сами понимаете…

Был он весь какой-то донельзя фальшивый, официально-омерзительный, как это и полагается способному особисту. Ясно чувствовалось, что судьба Сарычева ему до фени.

В лечебнице у майора взяли кровь, отправили ее на анализ, а его самого снова повезли на Захарьевскую и в ожидании результата определили в комнату инспекторов. Ответ не заставил себя ждать слишком долго — еще и стемнеть не успело, как звякнул телефон внутренней связи, и Сарычева попросили к подполковнику. Отвесов встретил майора ледяным спокойствием и без всякого выражения, равнодушно произнес:

— ВИЧ-реакция положительная, СПИД у вас, Сарычев. Это косвенно подтверждает показания педераста. Так что заявляю вам официально, вопрос о вашем пребывании в органах МВД будет решаться на Коллегии ГУВД. Пока все…

Он протянул майору пропуск и кинул в спину:

— Вас известят.

Сарычев вышел на улицу, вдохнул полной грудью морозный воздух и неторопливо подался к Неве. Он был удивительно спокоен, будто известие о смертельной заразе уже ничего не меняло в его жизни. Стоя у каменного парапета набережной, майор внезапно понял, что стал абсолютно свободным. Теперь он ни от кого и ни от чего не зависит. Никакой значимости не представляют для него ни законы, порождающие беззаконие, ни страх, ни условности, ни корысть, да и сама жизнь утратила былую ценность, ее как бы уже отняли у него. Наконец-то он может делать только то, что подсказывает ему совесть. Как там гласит истина из Бусидо? «Кто держится за жизнь — умирает, презирающий смерть — живет».

«Ладно, мы еще пошумим». Чувствуя, что начинает замерзать, Сарычев шевельнул плечами и двинулся по набережной. Он невольно вспомнил все, что знал о СПИДе. Чума двадцатого века… Отсутствие иммунитета… Саркома Капоши… Почивший Фредди Меркури… Припомнилась и сказочная история о возникновении самого вируса — обделенные женским вниманием представители мужского населения джунглей трахали несчастных зеленых мартышек и вскоре сами позеленели от СПИДа — природа-мать наказала, мол, не обижайте братьев (сестер) наших меньших!

Окончательно задубев, Александр Степанович добрался до Горьковской и, решив, что на сегодня впечатлений достаточно, поехал домой. Час пик давно миновал, вагон подземки был полупустой. Сарычев присел с краю, у самого стоп-крана, и от нечего делать принялся, глядя на рекламный плакат, вникать в невиданные достоинства новых женских прокладок. Внезапно рядом послышался какой-то шум, и, повернув голову, майор узрел банальнейшую ситуацию. Четверо блудных сынов гор взяли в кольцо девицу и хором лапали ее с веселыми гортанными возгласами. Кроме Сарычева, происходящее, казалось, никого не интересовало — за излишнее любопытство по нынешним-то временам можно и в рожу получить.

— Бог в помощь, ребятки. — Майор встал и подошел поближе. — Только, может быть, вам лучше подрочить?

— Тебя, русский, спрашивают, да? — Обиделись дети гор и сразу забыли про девицу. Зато один, самый гордый, сразу вспомнил маму Сарычева, взмахнув при этом растопыренной пятерней и отдав опорную ногу. Александр Степанович больше разговаривать не стал — травмировал герою колено и взял на болевой контроль кисть. Да только, похоже, перестарался — джигит заорал так, что заложило уши, пришлось несколько ослабить хватку. В наставшей тишине майор подмигнул девице:

— Давай, барышня, двигай.

— Спасибо вам. — На ближайшей остановке она выскользнула из вагона, а Сарычев, улыбнувшись воспитуемому: «Молодец, хороший мальчик», — уселся на свое место. Сквозь неплотно сомкнутые ресницы он видел, как возбужденные джигиты о чем-то бурно переговариваются, энергично жестикулируют и посматривают совсем недобро в его сторону. Было ясно, что продолжение последует.

Наконец объявили остановку Сарычева, и он вышел из вагона, успев отметить, что раненый джигит поехал дальше, видимо, зализывать раны, а трое его кунаков продолжили поиск приключений на свои волосатые задницы.

Миновав пятак перед станцией метро, сплошь утыканный ларьками и замерзшими коробейниками, майор пересек улицу и через пару минут оказался в сквере, заснеженном и безлюдном. Скоро позади заскрипел снег, и, обернувшись, Сарычев увидел джигитов. Они мчались на него молча, не расходуя энергию в крике, в руке одного из них был «нож для выживания» — тридцатисантиметровый клинок, как и положено, с пилой, точь-в-точь как у мокрушника Рэмбо в одноименном блокбастере.

В то же мгновение майор понял, что с ним начинает происходить что-то непонятное. Он вдруг ощутил себя длиннобородым седым старцем, одетым в высокие усмяные сапоги и свободные штаны с широким поясом. Когда озверевший горец наконец подбежал к нему и попытался ткнуть свиноколом в живот, Сарычев удивительно легко уклонился и ударил его основанием ладони в лицо. Раздался дикий вопль, только закричал не нападавший, а его застывшие от ужаса товарищи. Какое-то время сыны гор безумными глазами смотрели на неподвижное тело, затем синхронно развернулись и растворились в темноте. Майор пришел в себя и тоже содрогнулся — он снес джигиту полчерепа. На снегу темнела кровь, пахло бойней и бедой. «Чертовщина какая-то». — Так ничего и не поняв, Сарычев оглянулся по сторонам и быстро пошел прочь.

Поднявшись домой, он разделся и, прежде чем пойти в ванную, просмотрел АОН. Оказалось, что никому, кроме Петровича, до него дела не было. Майор тут же набрал его номер и, когда трубку сняли, улыбнулся:

— Люся, привет. Ну где там Петрович?

На том конце линии долго стояла тишина, потом раздался сдавленный стон, и безжизненный женский голос произнес:

— Саша, это я звонила. Игорь погиб.



Замначальника Калининского РУВД подполковника Гусева Сарычев знал хорошо — когда-то служили вместе. Услышав в телефонной трубке его негромкий прокуренный голос, майор проглотил ком в горле:

— Слава, здравствуй, это Сарычев беспокоит.

— Привет, Саша, как жизнь?

Чувствовалось, что подполковник рад старому товарищу, и майор соврал:

— Спасибо, все хорошо. — Потом помолчал немного и вздохнул: — Друга у меня, Слава, замочили. Вчера, на твоей земле. Хотелось бы взглянуть на материалы дела.

— Какой отдел занимается? — быстро спросил Гусев. — Шестерка? Поезжай, проблем не будет.

— Спасибо. — Майор отключился, надел рабочий костюм и уже через полчаса был в оплоте правопорядка.

Нашел дверь с табличкой «Начальник уголовного розыска», постучался, вошел.

— Добрый день. Моя фамилия Сарычев.

Его ждали. Из-за стола тут же поднялся невысокий белобрысый крепыш и, вытянувшись, представился:

— Здравия желаю, капитан Стрыканов.

Играя роль до конца, майор протянул ему руку.

— Здравствуйте, капитан. Меня интересует дело Семенова Игоря Петровича, 56-го года рождения.

— Да, я в курсе, вчера зажмурился. — Осекшись, Стрыканов виновато взглянул на Сарычева. — Извините, сейчас принесу корки.

Выяснилось, что вчера часов в шесть вечера к Семенову в зал зашел неустановленный мужчина. Тот сразу закончил тренировочный процесс и отправил всех в раздевалку. Один из занимавшихся, некто Миша Громов, пятнадцати лет, забыл в зале боксерские перчатки, но забрать их сразу не смог, так как двери были заперты. Только попарившись в сауне, вымывшись и одевшись, то есть примерно в восемнадцать сорок пять, он возвратился в зал за своим имуществом и нашел Семенова Игоря Петровича лежащим на ринге на спине с полным отсутствием признаков жизни. Никаких наружных повреждений на теле обнаружено не было, а вскрытие показало, что умер он мгновенно, от остановки сердца, также абсолютно здорового и неповрежденного. Внешность заходившего мужчины никто толком описать не смог, и составление фоторобота было проблематично.

«Да, — Сарычев вздохнул, — не повезло капитану, дело — глухарь. А нынче и под жопу его не положишьnote 33, так и будет висеть удавкой на шее». Снова майор удивился своему спокойствию. Погиб друг, может быть, единственный, а он в состоянии трезво рассуждать и без дрожи в руках рассматривать фотографии мертвого Петровича. На них тот лежал с широко открытыми глазами, и на его лице читалось выражение крайнего удивления.



Ознакомившись с делом, так ничего и не прояснившим, Александр Степанович пожал капитану руку и поехал к Семенову домой. Люсю он нашел недалеко от парадной, она стояла, прислонившись к дереву, и ждала, когда бультерьерша Фрося управится со своими делами. Жену Семенова майор помнил красивой улыбчивой брюнеткой, разговорчивой и жизнерадостной. Сейчас же в ее глазах были только боль и пустота. Сарычев понял, что говорить о чем-либо не стоит, он молча обнял ее и, вложив в ее замерзшую, негнущуюся руку три зеленые бумажки с портретами Франклина — весь свой ПЗ, попросил:

— Позвони, когда похороны.

Люся, казалось, не понимала, что происходит. Она взглянула на баксы, потом перевела взгляд на майора и вдруг, уткнувшись Сарычеву в плечо, горько и безутешно зарыдала.

— Люся, держись, это Игорю уже не поможет, — произнес майор и, постояв немного, пошел к машине. Женских слез он не выносил.

По пути он заехал в пункт анонимного обследования, провериться еще разок, — а ну как в ментовской лечебнице ошибочка вышла? Надежда, как известно, умирает последней…

Когда Сарычев вернулся домой, было еще светло. Он старательно замкнул машину в кандалы противоугонных устройств, снял, презирая себя в душе, щетки и, чувствуя сильный голод, направился в универсам. Ходить по магазинам он терпеть не мог, а потому купил у самого входа колбасы, пельменей и упаковку томатного сока, обнаружив при этом, что его денежные ресурсы практически иссякли. Финансы спели романсы…

Поднявшись домой, майор первым делом отправился на кухню. Нарезал «докторскую» крупными, по-деревенски, кусками, обжарил их с обеих сторон и с аппетитом съел, запивая томатным соком. Потом подошел к окну и задумался. Нужно было как-то жить дальше. Вот только как? Последние сбережения он отдал на похороны Петровича, значит, надо искать какие-то заработки. Искать, так сказать, новую стезю… Майор вздохнул и стал припоминать, что он умеет в этой жизни. Так, стреляет неплохо, мастерски бьет по морде и ломает руки. Нет, не то. Со службы его выпрут, скорее всего, за дискредитацию, так что никаких охранных лицензий ему не видать. Дальше: где-то там в шкафу валяется диплом юриста. Сарычев скривился, ему ли не знать, что закон, как узкое одеяло на двуспальной кровати, — на всех не натянешь. Особенно сейчас… Нет, это все явно не его.

В конце концов он вспомнил о русских офицерах, подавшихся в Париже в шофера, и, усмехнувшись — все в этом мире повторяется! — решил заняться извозом. Хрен с ним, что не во Франции…

Да уж… Выехав в тот же вечер и устав, как собака, он не отбил даже денег на бензин. Это со стороны кажется, что все так легко и просто. Катишь, мол, себе поближе к тротуару, а элегантные дамочки и семейные пары с детьми нетерпеливо машут тебе ручками. Нет, все не так. На дороге существует жестокая конкуренция, стремящихся заработать гораздо больше, чем желающих проехаться. Если, сорвавшись первым с перекрестка, не выйдешь на «крейсерский режим», то есть не будешь двигаться в среднем ряду достаточно близко к тротуару, это сразу же сделают другие. Селяви, кто не успел, тот опоздал. Можно, конечно, работать по-другому — «на отстое», у вокзалов и кабаков, но там все конкретно схвачено, а с криминальным элементом Сарычеву уж очень не хотелось иметь дело. Хватит, кушано достаточно…

Тщательно проанализировав первый безрадостный опыт, на следующий день майор уже часам к шести без особых проблем заработал на еду себе и на бензин машине. Он уже собрался поворачивать колеса в сторону дома, когда услышал неподалеку визг тормозов, затем глухой удар и понял, что произошло ДТП. Картина была впечатляющая — на пересечении проспектов Науки и Гражданского прямо в кабину пожарного автомобиля, несшегося с сиреной под красный свет, на полной скорости въехал ГАЗ 52-фургон. От удара деревянная будка «газона» сорвалась и упала на крышу «жигуленка», двигавшегося следом. А весила она…

«Ну, ексель-моксель!» — не раздумывая, Сарычев выскочил из «семака» и бросился к покореженной машине, но водительская дверь не открывалась, ее заклинило. Тогда, разозлившись, он выдавил лобовое стекло, залез в салон и первым делом выключил зажигание. Водителем оказалась дама средних лет. Ее лоб от левого виска до правой брови был глубоко рассечен, лицо сплошь запито кровью. «Да, голубушка, шрам тебе красоты не прибавит», — успело промелькнуть в голове у Сарычева, и опять что-то накатило на него.

Он вдруг ощутил себя — о, боги! — женщиной. Старой сгорбленной бабкой, желтой, как гриб рыжик, с морщинистой кожей и длинным крючковатым носом. В общем на лицо ужасная, добрая внутри.

— Во имя Отца, Сына и Святаго Духа… — зашептали его губы, а душа наполнилась божественным светом добра и справедливости. — Божья Матерь, животворящим крестом сво-им… — Он ощутил всеобъемлющую любовь и невыразимую силу креста.

— Живую рану срасти, кровяное русло останови… Внезапно откуда-то издалека донесся сиплый, пропитой голос:

— Ну как она там, теплая хоть?

Придя в себя, Сарычев увидел в проеме окна красную рожу санитара.

— Теплая, — машинально отозвался он и глянул на пострадавшую. Поперек ее лба тянулся свежий нежно-розовый шрам.



Ленинград. Развитой социализм. Среда

В заказнике было неуютно. Света не хватало, стеллажей тоже, многое было свалено прямо на пол — словом, бардак.

— Вот здесь, Юра, посмотри. — Наталья Павловна аккуратно, чтобы не испачкаться, встала на стремянку, и, глядя на ее плотные, хорошо развитые икры, Титов сразу вспотел.

Сегодня она выглядела на редкость элегантно. Короткое платье «сафари» мягко облегало фигуру, а ноги в туфлях-лодочках на высоком каблуке, казалось, росли прямо из подмышек. «Интересно, в койке она так же хороша?» —Аспирант сглотнул слюну и подошел к указанному стеллажу поближе. Стараясь не дышать поднявшейся пылью, он встал на цыпочки и потянул сверху узел с шаманским барахлом.

— Фу ты, грязища какая. — Вздернутый носик Натальи Павловны сморщился, однако она с интересом присела рядом со свертком, и Юра заметил, что коленки у нее круглые и розовые. Говорят, что это верный признак жгучего темперамента у женщины…

Когда достали саамский бубен, сразу стало ясно, что хозяин его был «очень сильным» нойдой. На поверхности камлата красной краской был нарисован знак верховного бога Юмбела, с ним могли общаться только самые могущественные шаманы.

— А ты знаешь, Юра, что обод бубна сделан из дерева, растущего «посолонь», то есть по движению солнца, с востока на запад? — Наталья Павловна дотронулась до поблекшего от времени изображения богини земли Маддер-Акке, а Титов еле сдержался, чтобы не обнять ее. Прижаться губами к этой шее, ощутить руками упругость бедер, груди… Эх…

Внезапно в голову ему пришла свежая мысль. Не стесняясь недоуменного взгляда научной сотрудницы, он скинул рубаху и, с гордостью обнажив мускулистый торс с хорошо прочеканенными грудными мышцами, принялся обряжаться в пропыленную шаманскую парку.

— Что это с тобой, Юра? — Наталья Павловна улыбнулась не то испуганно, не то игриво, а он тем временем поднялся, повесил на грудь ожерелье из когтей и зубов медведя, принесенного в жертву Маддер-Акке, таинственно округлил глаза…

— Камлать буду. — Он положил специальное кольцо «арпа» на изображенный в центре знак бога солнца Пейве, взяв в руку колотушку из оленьего рога, принялся бить в бубен, двигаясь и подпевая подобно нойде из норвежского фильма о лапландских саамах. Что-то во всем этом было очень сексуальное… note 34

— А ничего у тебя получается, — Наталья Пазловна внезапно покраснела и звонко расхохоталась. — Тебя бы в мужской стриптиз.

Похоже, все происходящее ей очень нравилось…

— Глаза мне завяжи. — Юра указал подбородком на ветхую от времени полоску замши. — Потуже.

— Как скажете, кудесник. — Научная сотрудница подошла вплотную и ловко закрепила повязку:

— Ну ты, Юрка, и хорош теперь.

Титов ее уже не слышал. Он вдруг понял, что начинает чувствовать неясный пока ритм, пение его сделалось пронзительным, а звуки, казалось, рождались не в горле, а выходили прямо из живота. Несмотря на завязанные глаза, он увидел разливающийся вокруг свет. В этом свете он все видел иначе — стеллажи, экспонаты, Наталью Павловну. Ухмыльнувшись, он вдруг заметил, что она беременна. Тем временем далекие удары камлата в чьих-то могучих руках приблизились, и, двигаясь сообразно с ними, Юра ощутил, как на него с бешеной скоростью надвигаются бескрайние, сверкающие под солнцем просторы тундры, над которой великий Айеке-Тиермес гонится за огромным золоторогим оленем Мяндашем. Подобный вихрю танец неожиданно прервался, и, обессилев, аспирант неподвижно вытянулся на грязном полу, чувствуя, как он стремительно переносится сквозь прозрачные воды Сеид-озера куда-то глубоко под землю. Он не слышал, как вскрикнула научная сотрудница, как, громко стуча каблучками, побежала звать на помощь. Он беззвучно двигался по Ябме-Акка-абимо — стране Матери-Смерти, где праведно живут души добрых людей. Быстро миновав рай саамов, он очутился возле мрачного спуска, окруженного остроконечными черными базальтовыми скалами, и, мгновенно оказавшись в еще более глубинном царстве смертоносного Рото-Абимо, своими глазами узрел невыносимые муки тех, кто прожил свою жизнь во зле. Грешники медленно замерзали в студеных водах бездонных адских озер, страшный оборотень Тал огромными когтями сдирал кожу с их голов, ужасные упыри-равки грызли железными зубами их кости, и постепенно их сердца превращались в осколки льда. От созерцания чужих страданий аспиранта оторвал громоподобный, похожий на звук водопада голос. Обернувшись, он увидел горящие кровавым огнем глаза самого Рото-Абимо.

— Ты услышал звук моего камлата, — подобно сходящей с гор лавине произнес владыка ада. — Я научил тебя своей волшебной песне, и теперь мы будем всегда вместе — ты и я. — На Титова надвинулось темное облако, на мгновение он ощутил свое сердце прозрачной звенящей льдинкой, плавающей в черных водах озера Смерти, и его закатившиеся глаза открылись.

Прямо перед собой он увидел взволнованное лицо научной сотрудницы.

— Ну как он там, Наталья Павловна? — В дверях послышался козлитон директора. — «Скорая» уже едет.

Аспирант поднялся на ноги так стремительно, что его спасители отшатнулись. Во всем его теле ощущалась небывалая легкость, оно было просто переполнено энергией, а в голове слышался далекий звук камлания Рото-Абимо: «Голод, голод, голод…» Мгновенно что-то темное и вязкое обволокло мозг Титова, ощущая, что движется в такт с могучей, всеразрушающей силой, он подскочил к козлобородому музейщику и одним движением порвал дряблое старческое горло. Наталья Павловна дико завизжала от ужаса, но когда аспирант рывком содрал с нее платье, она вдруг замолкла и судорожным движением прикрыла грудь.

— Юра, ну что ты делаешь, Юра… Не надо…

Рассмеявшись, Титов скинул с себя мешавшую ему парку и схватил научную сотрудницу за волосы. В мгновение ока он разорвал на ней трусики и, не обращая внимания на крики, швырнул ягодицами кверху на ворох истлевшего барахла. Мощным движением он глубоко вошел в податливое женское тело и не останавливался до тех пор, пока глаза его не закатились и из груди не вырвался торжествующий крик обладания. Где-то далеко-далеко в его сознании по-прежнему звучали ритмы камлата. Брезгливо глянув на ставшее ненужным, потерявшее всю свою привлекательность тело Натальи Павловны, аспирант ухмыльнулся и сломал ей шейные позвонки. Научная сотрудница, коротко вскрикнув, неподвижно вытянулась, а из коридора уже слышался голос:

— Сюда носилки давайте.

И в заказник ввалился сержант из охраны в сопровождении пары санитаров.

Мент оказался не дурак. При виде двух трупов и аспиранта с голым торсом, густо измазанным кровью, он не растерялся. Без всяких там «Стой, стрелять буду!» вытянул из кобуры ПМ, дослал патрон и, рявкнув: «На колени, руки на затылок», — нацелил пушку Титову прямо в лоб. «И-и-и!» — раздался звук отрикошетившей пули. Поднырнувший под руку сержанта аспирант порвал ему сонную артерию и молнией метнулся в коридор. Оттуда раздались крики: «Стоять! Стоять!» Раздались резкие хлопки выстрелов, что-то с грохотом упало на пол, и наступила тишина, но ненадолго — скоро распахнулась дверь и заваливший аспиранта старшина втащил его тело в заказник.

Титов был без сознания — два девятимиллиметровых кусочка свинца глубоко засели у него в животе, из аккуратных входных отверстий обильно струилась кровь.

— Смотрите, чтобы не сдох. — Старшина сурово посмотрел на санитаров и побежал звонить своим. — Шкуру спущу.

Вызвав оперативную группу, он поспешил назад и еще в коридоре услышал чью-то громкую, забористую ругань. Он открыл дверь, увидел бледные, перекошенные от изумления лица эскулапов и, следуя за их взглядами, остолбенел: задержанный, загибавшийся пять минут назад, сидел на полу и, громко матерясь, растирал огромный розовый шрам на животе. Подыхать он, похоже, и не собирался.



На кладбище было ветрено. Громко каркало воронье, чернели скелеты тополей. Резкие порывы холодного воздуха заставляли отворачивать лица, трепали ленты на венках, и, когда гроб с телом Петровича опустили в могилу, ветер первым бросил горсть земли на полированное дерево крышки. Народу было много — друзья, ученики, родственники, и у всех на лицах наряду со скорбью застыло выражение недоумения. Как такое могло случиться с человеком, который легко ломал кулаком три сложенные вместе дюймовые доски и раскалывал ногой подвешенный на нитках кирпич?

Наконец могилу засыпали, и все потянулись к автобусу. Сарычеву же вдруг стало плохо. Он едва успел отбежать в сторону, как его вывернуло наизнанку. «Вот она, начинается, — давясь блевотиной, подумал он почему-то опять на удивление спокойно, — болезнь века… Странно, а где же понос?» note 35

Желудок скоро отпустило, но разболелась голова, казалось, что сейчас она разлетится на мелкие кусочки, и, с силой сжав виски, майор повалился на скамейку у чьей-то могилы.

Он услышал вдруг, как бьется крутобокая балтийская волна об истертые скалы, и открыл глаза. Перед ним высился огромный погребальный сруб, сложенный из толстенных сосен. На самом его верху, в окружении всего того, что необходимо в далеком пути до Ирия — чертога Перунова, покоилось тело славного Имярыкаря. С ним было и оружие, омытое кровью врагов, и верный конь, испытанный в битвах, и любимая жена, не пожелавшая оставить его, а в изголовье стояли каменные чаши со священным отваром красного мухомора, пробуждающим в чреве воинов бешеную силу Ярилы-бога.

Моросил мелкий дождь — это могучий Перун заслонил тучею лик лучезарного Даждьбога, и капли влаги мешались с медом в кубках собравшихся на тризну воинов.

Все пришедшие были одеты в кольчатый тельный доспех — одни в пансерах, с кольцами поменьше и плетением более плотным, другие в кольчугах. У каждого воя на поясе висел длинный широкий меч в железных или крытых кожей ножнах, крепился особым крюком короткий поясной нож с обоюдоострым лезвием.

В наступившей тишине Сарычев вышел в центр огромного, образованного столами круга. Он, как все, был в кольчатом доспехе, но отличавшемся от других круглыми бляхами — мишенями — на груди, спине и додоле. Шею закрывал железный воротник, застегивающийся запонами.

— Огня! — крикнул Сарычев яро, и сейчас же подбежали к нему люди и подали горящий факел.