– Чтобы что?
– Чтобы их повесить. Пусть болтаются, пока не сгниют!
Фанни отвернулась.
– Ещё больше убийств, – пробормотала она.
– Это не убийство. Это правосудие. Так будет справедливо по отношению к моим родителям, бабушке с дедушкой, сёстрам. К твоему отцу, Фанни! Разве ты этого не хочешь?
Фанни смахнула слезу.
– А это его вернёт?
– Что?
– Если ты найдёшь этих нацистов, это вернёт моего отца?
Себастьян нахмурился.
– Не в этом дело.
– А для меня в этом, – прошептала она.
– Я хочу поехать в Вену.
Фанни растерянно моргнула.
– И оставить нас с Тией?
– Конечно, нет. Я никогда вас не брошу. Он взял её за руку. – Я хочу, чтобы мы поехали все вместе. Можем переехать в Вену. Я могу работать на этого человека. Я уверен, что пригожусь.
Фанни помотала головой, сперва медленно, а потом быстро, яростно, словно осознав, что на неё движется нечто ужасное.
– В Австрию? Нет, Себастьян, нет! Когда-то я бежала из Австрии! Прошу, не надо!
– Теперь всё иначе.
– Нет! Они все там живут! Они родом из этой страны!
– Фанни. Я правда в этом нуждаюсь.
– Почему? – теперь Фанни всхлипывала. – Почему ты не оставишь всё в прошлом?
– Потому что не могу! – закричал он. – Потому что мне это каждую ночь снится! Потому что они должны платить за то, что сделали!
Фанни зажмурилась. Из другой комнаты донёсся плач дочери. Плечи Фанни обмякли. Когда она заговорила снова, голос дрожал.
– Это всё из-за брата?
– Что?
– Это из-за Нико? Ты хочешь отомстить мне?
– Не говори глупостей. Я хочу помочь этому человеку найти нацистов, чтобы они получили по заслугам, вот и всё! И я это сделаю!
Он гневно уставился на неё, чувствуя, как сжимаются челюсти. Но вынужден был отвести взгляд, ведь – уж я-то знаю – Фанни была права. Да, большая его часть хотела, чтобы Удо Графа схватили, осудили и казнили тысячу раз, снова и снова.
Однако другая часть его души желала, чтобы этот человек в Вене разыскал кое-кого другого, некоего молодого помощника нацистов по имени Нико Криспис.
И привлёк его к ответственности.
Удо идёт в парк развлечений
Враг моего врага – мой друг. Это выражение уходит корнями в глубь веков. Но после окончания Второй мировой войны его стали повторять с такой невообразимой частотой, что мало кто вообще понимал происходящее.
Высокопоставленные нацисты уже давно были целью американских военных. Но когда рейх стал рушиться, США обратили свой взор на нового врага. Ещё до того, как Волк проглотил капсулу с цианидом и пустил пулю себе в голову – и через восемь дней после этого его страна капитулировала, – агенты американской разведки незаметно изменили стратегию. С Германией было покончено. Следующей серьёзной угрозой стал Советский Союз. А никто не знал о русских так много, как нацисты, никто не ненавидел их так сильно, и никто не сражался против них с таким же упорством.
Поэтому, когда война закончилась и тысячам эсэсовцев удалось бежать по крысиным тропам, многим из них тайно предложили работать на правительство Соединённых Штатов, где им обещали новые имена, работу, дом и защиту при условии, что они помогут обезвредить своего старого заклятого врага в лице русских.
Американской общественности не было известно об этой вербовке, и так продолжалось многие десятилетия. Не удивляйтесь. В искусстве лжи правительства могут переплюнуть кого угодно.
Удо Граф, пересёкший Атлантический океан на тихоходном судне, уже год жил в квартире в Буэнос-Айресе. У него было фальшивое имя и работа в мясной лавке. Он выучил несколько фраз на испанском, чтобы как-то обходиться. Удо успокаивал себя тем, что это «лишь временно», – один из этапов долгого, продуманного плана по возвращению к власти. Он не высовывался и держал ухо востро.
К началу 1947 года Удо познакомился ещё как минимум с тремя депортированными немцами, живущими в радиусе пяти миль от него; все были офицерами СС. Они тайно встречались по выходным. Делились слухами о нацистах, завербованных Соединёнными Штатами. Удо заявил, что был бы рад такой возможности.
Однажды в субботу он готовил отбивную из телятины, когда вдруг услышал стук в дверь. С лестничной площадки донёсся ровный, низкий голос, произнёсший на безупречном немецком языке:
– Герр Граф. Пожалуйста, впустите меня. Вам ничего не угрожает. У меня к вам предложение о работе. Думаю, вам будет интересно узнать подробности.
Удо снял сковороду с огня. Направился к двери. В кармане висевшего в коридоре пальто он держал пистолет. Удо положил руку на этот пистолет.
– Откуда предложение? – спросил он.
– Разве вам неинтересно сначала узнать суть?
– Откуда? – повторил Удо.
– Вашингтон, округ Колумбия, – сказал мужчина. – Это…
Удо открыл дверь. Схватил своё пальто.
– Я знаю, где это, – сказал он незнакомцу. – Пойдёмте.
* * *
Через полгода Удо Граф стал работать в лаборатории в пригороде Мэриленда под новым именем Джордж Меклен; в документах значилось, что он бельгийский иммигрант. Завербовавшие Удо американцы узнали, что он учился точным наукам, и предположили, что он пользовался своими знаниями при работе в СС. Им не терпелось узнать, какие сведения у него есть о Красной Армии. Удо, так умело закрывающий на меня глаза при каждом удобном случае, нагло врал, что действительно обладает такой информацией, и даже хвастался, что бо́льшую часть войны занимался шпионажем и разработкой оружия. Чем чаще он произносил слово «коммунисты», тем больше американцы были расположены верить всему, что он говорил.
– По нашим сведениям, вы были в Аушвице, это правда? – поинтересовался американский агент во время беседы в обшитом деревянными панелями кабинете. Агент, коренастый мужчина с короткой стрижкой, свободно говорил по-немецки. Удо отвечал на его вопросы осторожно.
– Аушвиц? Я был там, да.
– Вы там не работали?
– Конечно, нет.
– Какова была цель ваших поездок?
Удо выдержал паузу.
– Как, вы сказали, вас зовут, офицер?
– Я не офицер. Просто агент.
– Прошу прощения. У вас идеальный немецкий. Вот я и предположил, что вы начальство.
Агент откинулся в кресле и с напускной скромностью улыбнулся. Удо принял это к сведению. Из человека, который любит комплименты, можно вылепить всё, что душе угодно, сказал он себе.
– Бен Картер, – сказал агент. – Так меня зовут. Немецкий я выучил благодаря матери. Она выросла в Дюссельдорфе.
– Что ж, агент Картер, вы должны понимать, что Аушвиц был не просто лагерем. Там находилось много заводов, жизненно необходимых нашей армии. Я приезжал на эти заводы, чтобы разъяснить план действий на случай воздушной атаки.
Он добавил:
– Со стороны русских.
Глаза мужчины округлились.
– А что вам известно о зверствах, которые творились в Аушвице?
– Зверствах?
– О газовых камерах. Казнях. Множестве евреев, которых, говорят, там убили?
Удо попытался изобразить ужас.
– О подобных подозрениях мне стало известно только после войны. Сам я занимался обороной. И, конечно, был потрясён, когда прочитал о том, что там могло такое происходить.
Внимательно глядя Удо в глаза, Картер взял ручку.
– Как немец я, естественно, желал победы своей стране, – продолжал Удо. – Но как человек я не вижу оправданий такой жестокости по отношению к еврейским пленным. Да и вообще к кому бы то ни было.
Агент начал что-то записывать, а Удо продолжал говорить. Его слова полностью расходились с его мыслями.
– Какие ужасные вещи могли там происходить.
Мы были королями. И станем ими снова.
– Если всё, что говорят, правда, то такая бесчеловечность непозволительна.
Разве что жертвы – нелюди.
– Я сожалею о том, что могли сделать те люди во имя нашей нации.
Ни о чём я не сожалею.
Агент Картер закончил писать и закрыл папку. И когда он подался вперёд и сказал: «Давайте поговорим о русских ракетах», Удо понял, что ему отпустили все грехи. Священник ошибался. Не нужен Удо никакой Бог.
* * *
За короткое время Удо Граф, он же Джордж Меклен, стал неофициальным шпионом правительства США. У него появился свой особняк, телефон, машина в гараже и барбекю на заднем дворе. Шли годы, холодная война набирала обороты, Удо занимался разработкой ракет в лаборатории. Но ещё ценнее он был за её пределами, когда собирал информацию о коммунистах. Бывшую страну Удо, Германию разделили на две части, одна из которых опиралась на западные страны, а вторая – на СССР. В управлении хотели, чтобы Удо собирал информацию от бывших знакомых. Ему поручили прослушивать телефонные разговоры немцев и читать перехваченные сообщения. Недоверие между сторонами росло так быстро, что Удо спокойно выдумывал бо́льшую часть поставляемой информации и никто не мог уличить его во лжи. Иногда он просто изобретал мифических врагов, полагаясь исключительно на своё богатое воображение.
В 1950-е годы этого было достаточно, чтобы оправдывать размер его заработка. Удо значительно повысил свой уровень английского и отлично вписался в американскую жизнь. Подстригал лужайку перед домом. Ходил на рождественские вечеринки. В один из корпоративных выездов он побывал в парке аттракционов и вместе с коллегами прокатился на американских горках.
Он познакомился с женщиной по имени Памела, которая отвечала на телефонные звонки в лаборатории. Она была небольшого роста, симпатичной, со светлыми волнистыми волосами, любила всё украшать и курила сигареты с фильтром. В первый же вечер Памела приготовила для Удо гамбургеры, и тогда он решил, что эта женщина может стать отличным американским прикрытием. На тот момент Удо уже отказался от мечты найти идеальную немецкую жену и создать с ней семью. Теперь ему нужна была партнёрша для обмана. Памела была стереотипной американкой: смотрела мыльные оперы, жевала жвачку, ей явно нравилось высокое положение Удо на работе, а особенно его зарплата. Когда Удо сделал предложение, прежде чем ответить, Памела спросила, будет ли у неё собственный автомобиль. Когда он ответил «да», она тоже сказала «да».
Поженились в церкви. Играли в теннис с друзьями. Регулярно занимались любовью. Но для Удо женщина была лишь спутницей, не больше. Он считал американцев недисциплинированным народом. Едят слишком много десертов. Слишком много смотрят телевизор. Когда Штаты вступили в войну во Вьетнаме, люди вышли с протестами. Даже жгли флаг родной страны!
Такая неверность была противна Удо. Но это наводило на мысль, что так называемую великую нацию мог бы победить достойный враг.
И это вселяло в него надежду.
А вот что его обеспокоило, так это заметка в газете
Один человек в Вене, еврей, переживший ужасы лагерей, основал целую организацию, занимающуюся разоблачением бывших нацистов. Этот полоумный Иуда передавал иностранным правительствам списки имён. Несколько человек уже даже предстали перед судом!
Удо задумался о том, как много людей знают, что он в США. Вряд ли кто-нибудь переплывёт целый океан, чтобы найти его. Но в 1960 году одного из главных «архитекторов» решения еврейского вопроса, человека по имени Адольф Эйхман, схватили в Аргентине, накачали наркотиками, привезли в Израиль, осудили и повесили. Удо понял, что он в опасности. Как и все остальные. Нужно было остановить этого венского еврея.
А для этого ему требовалось нечто большее, чем подделанная личность.
Ему требовалась власть.
* * *
Возможность подвернулась довольно быстро.
Агент Бен Картер, который много лет работал с Удо, в 1956 году ушёл из управления и занялся политикой – выиграл выборы в штате Мэриленд, потом ещё одни и ещё одни и в итоге в 1964 году баллотировался в сенат.
Удо с Картером оставались на связи. Удо посчитал, что никогда не помешает быть на короткой ноге с избранным чиновником, и мужчины регулярно встречались в баре выпить по стаканчику бренди и отдохнуть от своих жён. Со временем Картер признался, что восхищается нацистской партией, их организацией, приверженностью чистым идеалам и безупречной родословной.
– Поймите меня правильно, – сказал он Удо однажды ночью, – нельзя просто брать и загонять людей в газовые камеры. С другой стороны, страна имеет право разбираться с неугодными, ведь так?
Удо подлизывался к Картеру. Засыпал его комплиментами. Он знал, что однажды сможет воспользоваться этой связью.
Такой шанс представился в ходе кампании Картера перед выборами в сенат. Однажды вечером они с Удо встретились в баре. Картер был подавлен, много пил. После недолгих расспросов он признался Удо, что его кампания находится под угрозой, «всё вот-вот рухнет», а виной тому женщина, с которой, как выразился Картер, «ему не следовало связываться». В течение многих лет она занималась контрабандой алмазов, ввозила их в Штаты и продавала со значительной выгодой. Картер использовал своё положение в правительстве, чтобы получить поддельные документы для её махинаций в обмен на половину всей прибыли. Но теперь он баллотировался в парламент и сказал ей, что пора прекращать с этими делами, – слишком рискованно. Женщину это возмутило. Она грозилась сдать Картера.
– Стоит моим оппонентам узнать об этом, – простонал он, – и всё, мне конец.
Он схватился за голову. Удо отхлебнул из своего стакана и с грохотом поставил его на стол. Его раздражала слабость Картера. Весь сыр-бор из-за женщины?
– Назови её имя, – сказал Удо.
– Что?
– Имя и место жительства.
– Это тебе не твои шпионские штучки.
– Конечно, нет, – ответил Удо. – Всё гораздо проще.
Удо стал следить за женщиной и выяснил, что по ночам она гуляет на мосту возле дома, а через неделю остановил автомобиль на том самом мосту, достал домкрат и сделал вид, что ремонтирует шину.
Когда на мосту появилась женщина, присевший перед машиной Удо кивнул ей.
– Простите, что преградил путь, – сказал он.
– Неприятности? – поинтересовалась она.
– Колесо спустило.
Он огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого.
– Окажете мне услугу? Можете подержать?
– Конечно.
Удо встал и протянул женщине гаечный ключ, а когда она взяла его, достал из куртки револьвер и выстрелил ей в лоб, глушитель скрыл звук, только гильза звякнула по мостовой. Через пару секунд Удо сбросил тело с моста, и оно с плеском упало в бурлящую реку. Он убрал гаечный ключ и домкрат в багажник, поехал и оставил машину на заранее выбранной свалке, где её уничтожили ещё до полудня следующего дня.
Картер с большим отрывом одержал победу на выборах. А человек по имени Джордж Меклен получил постоянную должность в его команде. Удо был доволен тем, как легко к нему вернулось умение убивать. Он налил себе выпить. Теперь ещё ближе была реальная власть, которая поможет избавиться от того еврея в Вене и возродить нацистскую мечту.
Успешный чудик
Должна признаться, этот мир приводит меня в замешательство. Почему, если люди так высоко ценят Правду, они так восхищаются лжецами?
В вашей литературе много пишут о лжецах. Тартюф Мольера с самого начала пьесы предстаёт мошенником. Как и главный герой «Великого Гэтсби».
Ваши современные фильмы тоже прославляют лжецов и обманщиков. «Всё о Еве». «Крёстный отец». Возможно, именно поэтому Нико привлекала киноиндустрия. Ничего настоящего. Сплошное притворство.
Однажды, проводя время с Каталин Каради, Нико спросил, почему она решила стать актрисой.
– Потому что я могу испариться, – ответила Каталин. – Могу спрятаться внутри кого-то другого. Могу плакать слезами других, проклинать от их лица, любить их сердцами, но, когда рабочий день заканчивается, всё это перестаёт меня касаться.
Я безболезненно приобретаю жизненный опыт.
Безболезненный жизненный опыт. Идея показалась Нико заманчивой. Приехав в Калифорнию, он сразу поинтересовался, как ему попасть в киноиндустрию. И получил ответ, что самый быстрый путь – работать статистом. Это был простой способ попасть на съёмочную площадку и понаблюдать за процессом создания фильмов.
Тогда снимали много фильмов о войне. В одном из таких кинопроектов Нико предложили однодневную работу – роль второго плана, сыграть солдата в сцене сражения. Уже когда Нико одели и подготовили к съёмкам, один из актёров споткнулся о кусок листового металла, поранил ногу, и его увезли со съёмочной площадки в больницу.
– Эй, ты! – окрикнул кто-то Нико. – Блондин! Произнесёшь одну реплику?
Нико никогда прежде не получал реплик, но, несмотря на это, незамедлительно ответил:
– Да, конечно.
Нико велели подбежать к упавшему, перевернуть его, вскинуть голову и закричать: «Он мёртв!». А потом ждать, пока режиссёр не крикнет: «Снято!».
Они один раз прогнали сцену, Нико приподнял тело актёра, лежащего с закрытыми глазами. Когда режиссёр крикнул: «Готовимся!», актёр открыл глаза и спросил:
– О, а где тот парень?
– Повредил ногу, – ответил Нико.
– Ой. Жалко. Славный малый.
– Ага.
– Я Чарли Николл.
– А я… Ричи.
– А фамилия?
– Ричи Джеймс.
Имя и фамилию он выдумал на ходу.
– Во многих фильмах снялся, Ричи?
– О да.
– В каких?
– Много где. Эй! Нам, наверное, надо готовиться к съёмке?
– Чего тут готовиться? Я лежу. Ты подбегаешь. У тебя хоть слова есть?
– Да. – Он оттянул штанину. – Эта форма такая тесная.
– Настоящая похуже будет.
– Да, наверное.
– Ричи?
Мужчина прищурился.
– Служил?
– Что?
– На войне.
– А. Да. Да, я был на войне.
– Я тоже. В южной части Тихого океана. Остров Гуаданканал. То ещё месилово, да?
– Да.
– А ты где был?
– В Европе.
– Где именно?
– Много где.
– Да?
– Ага.
– Ричи.
– Что?
Мужчина втянул носом воздух.
– Ты убивал?
Нико моргнул. На секунду ему вспомнился вокзал. День за днём мельтешащие люди, а он ходит в толпе и лжёт им.
– Только нацистов, – ответил он.
– Нацистов?
Нико отвернулся.
– Да. Нацистов. Много их убил.
– Ого, Ричи. – Мужчина повернулся к остальным актёрам, сидящим в грязи. – Эй, парни! У нас тут настоящий герой войны! Кучу нацистов убил.
Актеры пожали плечами. Кое-кто похлопал.
– Все готовы? – проревел режиссёр.
Отыграли сцену. Нико крикнул: «Он мёртв!», и довольный режиссёр перешёл к следующей локации. К Нико подошёл человек и объяснил, куда подойти за гонораром в конце дня.
– Спасибо, – пробормотал Нико. Но, когда все ушли, он сразу направился на парковку, сел на автобус и больше никогда не возвращался на ту съёмочную площадку.
Зато Нико обрёл успех в кино по-другому – спонсируя фильмы
В бассейне он познакомился с молодым режиссёром по имени Роберт Моррис. Роберт хотел снять фильм о царе Соломоне. И когда он пожаловался Нико на отсутствие бюджета, тот ответил: «С этим я могу вам помочь».
Вместе они отправились в студию, которая, узнав о ещё одном партнёре, который возьмёт на себя часть риска, вложилась в проект. Фильм получил большую популярность, и инвестиция Нико окупилась многократно. Вскоре у него появился собственный офис в студии, куда приходили желающие предложить идею фильма, а он решал, в какие из них вложиться. Чем больше фильмов обретали популярность, тем богаче становилась студия. Его умение разглядеть хорошие идеи впечатляло коллег по индустрии, однако меня это не удивляет. Хороший обманщик знает, что хотят услышать люди; так почему бы ему не знать, что им захочется смотреть?
Влияние Нико резко возросло. Все шептались о его успешности. Отчаянно хотели с ним встретиться. Он прикрывался личностью Натана Гуидили и повесил диплом на это имя у себя в офисе. Людей просил называть себя Нейт.
Шли 1950-е, кино становилось всё более популярным, более сложным и дорогостоящим. Авторитет Нико в студии возрос ещё больше. Ему хорошо платили и позволяли придерживаться собственного расписания, в связи с чем он иногда пропадал на несколько дней.
Со стороны казалось, такой жизни можно только позавидовать. Высокооплачиваемая работа. Гламурный бизнес. Личный офис на кинофабрике, где самые смелые мечты превращаются в киноплёночную реальность.
Но ложь, произносимая в дневном свете, обрекает на одинокую тоску в темноте. Нико мучили кошмары. Редко выпадала такая ночь, чтобы он не проснулся, задыхаясь, от очередного воспоминания о войне. Ему снились нацисты, расстреливающие людей на берегу Дуная. Снились ворота Аушвица. Снились тела, сваленные в кучу в грязи. Но чаще всего он видел во снах тысячи евреев, которым лгал на вокзале, – их землистые лица, доверие в глазах, то, как покорно они заходили в вагоны, направляющиеся в ад, после того как Нико убеждал их, что всё будет хорошо.
Иногда к нему во сне приходили призраки родителей и всегда задавали один и тот же вопрос: «Почему?». В такие ночи Нико подолгу не мог успокоиться, ему приходилось часами гулять по району, пока не выровняется дыхание и напряжение немного не спадёт.
По этим причинам он редко приходил на работу по утрам. У него постепенно развилась зависимость от снотворного, и иногда Нико появлялся в офисе только во второй половине дня. У него всегда было готово объяснение. Проблемы с машиной. Приём у врача. А поскольку талант Нико был очень ценным, в студии снисходительно относились к его опозданиям.
В итоге Нико проводил все встречи по вечерам. Зажигал только нижний свет, чтобы посетители случайно не заметили тревогу на его лице – побочное действие от принимаемых лекарств. В студии Нико прослыл чудиком, однако в киноиндустрии чем более эксцентрично вёл себя успешный человек, тем больше коллеги воспевали его странности. Вскоре в других студиях тоже стали назначать встречи на вечер.
Летом 1960 года киностудия продюсировала очень дорогую картину – одобренный Нико вестерн. Для продвижения фильма владелец студии Роберт Янг дал интервью известной газете. Он поделился тем, что знал об эксцентричном Натане Гуидили, который, как выяснилось позже, и был истинной целью репортёра. Тот принялся наводить справки о прошлом мистера Гуидили. Позвонил в Лондонскую школу экономики и узнал, что у них никогда не было студента с таким именем. Журналист поделился этой информацией с владельцем студии, и в тот же вечер тот остановил Нико на выходе с работы, чтобы вывести сотрудника на чистую воду.
– Нейт, я должен тебя спросить, – сказал он. – У тебя на стене висит диплом. А учился ли ты на самом деле в той школе?
Нико почувствовал, как по коже побежали мурашки. За всё его пребывание в США это был первый случай, когда его уличили во лжи. В голове метались мысли. Как они узнали? Что ещё им известно? Он вспомнил учёбу в Англии и свои успехи на парах, которые он посещал под именем Томаса Гергеля. Учился ли он на самом деле в той школе? Учился, конечно.
– Нет, – ответил он. – Простите. Я подумал, это впечатлит людей.
Владелец пожал плечами и медленно выдохнул.
– Что ж. Лично мне всё равно. Не стоило говорить с тем репортёром. Мы с этим разберёмся.
– Что вы имеете в виду?
Он хлопнул Нико по плечу.
– Не переживай. Продолжай отбирать таланты. Но больше никакой лжи, договорились?
Нико смотрел ему вслед. День за днём он ждал, когда правда выйдет наружу. Но ничего не произошло. Вестерн вышел в прокат и возымел большой успех. Нико дали премию. Спустя три месяца он ушёл из студии и основал собственную компанию, где из офиса был прямой выход на парковку и никто из сотрудников не видел, когда владелец приезжает и уезжает.
Сердце и чего оно жаждет
Позвольте мне порассуждать о любви. Возможно, вы спросите, что о ней может знать Правда. Но вспомните, каким словом люди описывают любовь в её самой чистой форме?
«Истинная».
Так что мне есть что сказать.
На протяжении многих веков вы спорили о том, что такое истинная любовь. Кто-то считает, что это когда счастье другого человека для тебя важнее собственного. Другие говорят, что это когда не можешь представить мир без своего партнёра.
По моему мнению, истинная любовь проста. Это любовь, в которой не лжёшь самому себе.
В глубине души Фанни знала правду – она никогда по-настоящему не любила Себастьяна. Он подарил ей домашний очаг. Стал для неё успокоением. Когда они встретились в Салониках у Белой башни, оба были живы, но сами толком не знали почему. Благодаря свадьбе их выживание обрело смысл.
Но этот брак был порождён трагедией, а на церемонии присутствовала смерть. Их любовь была не столько друг к другу, сколько к призракам, которые нашёптывали Фанни и Себастьяну совершенно разные вещи. Со стороны Фанни был один отец, и он говорил ей: «Живи своей жизнью». Со стороны Себастьяна же стояли три поколения, убитые в лагерях, и их голоса в голове вопили: «Отомсти за нас!».
Поэтому, несмотря на возражения жены, Себастьян всё-таки перевёз семью в Вену, чтобы работать с Охотником за нацистами.
Фанни так и не простила его за это.
Она ненавидела Австрию. Ненавидела свои воспоминания. Ненавидела холод. Она отказывалась учить немецкий, ходить в горы или учиться кататься на лыжах. Фанни посвящала всё своё время воспитанию Тии, вертелась вокруг дочери после школы и постоянно напоминала ей о еврейских корнях. Тиа выросла в застенчивого, умного, начитанного подростка и, прямо как собственная мать, почему-то совсем не осознавала, насколько она красива. Тиа часто спрашивала, когда они вернутся в тёплую Грецию, где можно купаться в море.
Себастьян устроился работать ночным сторожем, поэтому днём у него оставалось время на то, чтобы помогать Охотнику за нацистами просматривать списки, звонить, писать письма и искать информацию. В управлении работала небольшая группа таких же преданных своему делу сотрудников, большинство из них были бывшими заключёнными лагерей. Они курили и пили кофе. На стене висели фотографии сбежавших нацистов, сотрудники управления праздновали каждый арест или депортацию. Себастьян часто пропускал обеды и ужины с семьёй, чтобы подольше поработать с этими людьми, а когда возвращался домой, пытался рассказывать о достигнутых результатах, но Фанни запрещала это делать.
– Только не при Тиа, – сказала она.
– Наша дочь должна знать, что случилось с её родными, Фанни. Она должна знать, почему у неё нет ни бабушек, ни дедушек, ни кузенов!
– Зачем? Чтобы это преследовало и её тоже? Почему ты не можешь жить дальше? Почему ты продолжаешь говорить о нацистах, только о них? Почему ты постоянно возвращаешься к прошлому?
– Я делаю это ради всех, кого потерял.
– А как же те, кто ещё рядом?
Этот спор в той или иной форме происходил не реже раза в месяц. Себастьян считал, что его дело дарит ему смысл жизни. Фанни же была убеждена, что оно разрушает семью. Оба не хотели ссориться, но со временем этот конфликт стал единственным, что их объединяло.
По мере продвижения по службе в управлении Себастьян начал разъезжать по зарубежным городам, надеясь оказать давление на правительства и добиться от них преследования живущих там бывших эсэсовцев. Он постоянно думал об Удо Графе, о чём рассказывал Фанни, и о Нико, о чём Себастьян молчал. Хотя грехи Удо и Нико едва ли можно было назвать равнозначными, каждого из них Себастьян считал военным преступником. И надеялся наказать обоих.
Чем чаще Себастьян уезжал, тем меньше тосковало по нему сердце Фанни, и однажды, когда его поезд задержали и он пропустил церемонию вручения диплома своей дочери, Себастьян и вовсе оказался в стороне.
Тиа плакала в школьном актовом зале, а Фанни крепко сжимала её руку. Она говорила ей, что это было неизбежно, что не стоит переживать и злиться. Фанни повела дочь лакомиться мороженым, а потом поцеловала её перед сном. Когда Себастьян, уже за полночь, наконец-то вернулся домой, Фанни даже не кричала. Не суетилась. Она почти не проронила ни слова. Правда любви в том, что, когда она угасает, тебе уже всё равно. Абсолютно безразлично.
Несколько лет спустя, когда Тиа уехала учиться в университет в Израиле, Фанни достала чемодан, собрала свои вещи и сказала Себастьяну, что отправляется в путешествие. Это была суббота, Шаббат, день, в который соблюдающие религиозные ритуалы евреи не путешествуют.
Фанни было плевать. Муж стоял в дверях, скрестив руки и нахмурив брови. Фанни застегнула пальто и взяла сумку.
– Когда вернёшься? – спросил он.
– Позвоню и сообщу, – ответила она.
Но Фанни уже знала: она не вернётся. И, поскольку истинная любовь не умеет лгать, в глубине души он тоже это знал.
Венгрия. Первая остановка Фанни
Почти двадцать пять лет она мечтала узнать, что же стало с Гизеллой, которая так великодушно помогла ей во время войны. В последний раз с этой несчастной женщиной они виделись в тот день, когда «Скрещённые стрелы» схватили Фанни. Солдаты сказали, что Гизеллу казнят за государственную измену. Но Фанни хотела знать наверняка. Она вспоминала ядовитые чётки. И молилась о том, чтобы Гизелле никогда не пришлось их использовать.
Из Вены Фанни отправилась в Будапешт. Оттуда она тремя поездами добралась до деревни на холме, где жила Гизелла. Фанни почти целый день ходила по деревне, пока не узнала старую дорогу. Сколько же всего изменилось. Архитектура. Уличные фонари. Там, где прежде находился домик Гизеллы, теперь стоял большой, более современный дом, и, скорее всего, Фанни вообще прошла бы мимо, если бы на возвышенности за домом не увидела тот самый курятник.
Фанни шла по дорожке, таща свой чемодан. Она чувствовала, как учащается пульс. И думала об одном дне, когда в дом вошла седоволосая женщина, и о другом, когда её, совсем ребенка, схватили солдаты.
Фанни постучала в дверь. Открыла сиделка – коренастая женщина средних лет.
– Здравствуйте, – сказала Фанни, изо всех сил пытаясь вспомнить венгерский. – Я ищу… Когда-то я была знакома с… Раньше здесь жила одна женщина. Её звали Гизелла.
Сиделка кивнула.
– Может, вы знаете… Эм… Она ещё жива?
– Конечно, – ответила сиделка.
Фанни наклонилась вперёд, облегчённо выдохнув.
– О, слава Богу. Слава Богу. Не знаете, где я могу её найти?
Сиделка выглядела растерянной. Она распахнула дверь пошире, и Фанни увидела у камина женщину в инвалидном кресле. Правый глаз был закрыт повязкой, кожа на этой стороне лица обвисла. Когда женщина увидела Фанни, то пронзительно вскрикнула, а Фанни бросилась к ней в ноги, зарыдала на её коленях и смогла вымолвить только: «Простите, простите, простите».
* * *
«Скрещённые стрелы» приволокли Гизеллу в комнату для допросов и били за то, что она отрицала, что укрываемая ей девочка была еврейкой. Целых три недели они не позволяли ей есть, пить, отказывали в медицинской помощи, пытаясь заставить говорить. Только когда пожилой священник из церкви Гизеллы пришёл и заплатил некую сумму денег, её освободили.
Из-за побоев Гизелла ослепла на один глаз и больше не могла ходить без трости. С годами у нее начали болеть ноги, и для передвижения понадобилась инвалидная коляска. Фанни столько раз извинялась, что Гизелла запретила ей произносить слово «простите», заявив, что война принесла столько жертв, что просто остаться в живых – это уже повод для радости.
В тот первый вечер Фанни помогала сиделке с готовкой. Когда Фанни принесла тарелку с супом, Гизелла улыбнулась и сказала:
– Помнишь, как я то же самое делала для тебя?
– Никогда не забуду об этом.
– Как же ты выросла. Какое лицо. Какие волосы. А твоя фигура! Фанни, ты прекрасна.
Фанни смутилась. Она уже давно не чувствовала себя красивой.
– Я ни секунды не переставала думать о вас, Гизелла.
– А я каждый день молилась за тебя.
– Столько всего произошло… – сказала Фанни. – Так много ужасных вещей.
– Расскажешь?
– Даже не знаю, с чего начать. Я чуть не погибла на Дунае.
А потом нас заставляли несколько дней идти пешком по снегу. Ещё там был маленький мальчик…
Фанни начала задыхаться. Было стыдно даже упоминать о своих тяготах, ведь сидящая в инвалидном кресле Гизелла и сама слишком много перенесла.
– Что бы ты тогда ни пережила, – сказала Гизелла, – есть причина тому, что ты всё ещё жива.
– Какая же?
– Когда придёт время, Бог даст тебе знать.
Фанни прикусила губу.
– Почему вы были так добры ко мне?
– Милая, ещё тогда, много лет назад, я уже говорила тебе об этом. Ты была ниспослана, чтобы заполнить пустоту в моём сердце. И сегодня ты сделала это ещё раз.
Фанни улыбнулась, слёзы катились по её щекам.
– Ешьте, – прошептала она.
Гизелла отхлебнула суп из ложки.
– Прекрасно.
– Вы про суп?
Гизелла взяла Фанни за руку.
– Я про это, – ответила она.
* * *
Чтобы не затягивать нашу историю, не буду подробно описывать все счастливые моменты, которые Фанни и Гизелла разделили в следующие две недели, для каждой из них воссоединение было самым приятным событием за последние годы. Упомяну лишь один разговор, совершенно невинный, но бесповоротно изменивший ход нашей истории.
Фанни лепила на кухне клёцки, вспоминая, как они с Гизеллой делали то же самое много лет назад. Делала тесто из дрожжевой муки и творога и раскатывала его.
– Когда вы построили новый дом? – поинтересовалась Фанни.
– Ой, очень давно, – ответила Гизелла.
– У вас так уютно.
– Спасибо.
– А почему вы оставили курятник?
Гизелла улыбнулась.
– На случай, если ты вернёшься и будешь искать меня.