– Мы получили монетный двор, а епископа не получим. Такова жизнь. Он встал и заковылял в холл, поддерживаемый с двух сторон слугами. Капталь был уже там, в сопровождении пары вездесущих оруженосцев и нового лейтенанта, только что прибывшего из Галле, – сьера де Рохана. Все трое были крупными мужчинами, с головы до ног закованными в броню.

– Это, по мнению короля, и есть рыцарь? – вопросил Рохан, когда Рэндом проходил мимо.

Купец остановился. Повернул голову и, мило улыбнувшись первому воину короля и его другу, уточнил:

– Вы подразумеваете под этим оскорбление, сэр?

– Воспринимайте как пожелаете, – выпалил галлеец.

Прихрамывая, Рэндом шагнул вперед и приблизил свое лицо почти вплотную к лицу молодого человека.

– То есть теперь вы намекаете, что боитесь высказать свои мысли?

Сьер де Рохан залился краской.

– Я хочу сказать, что не в моих правилах беседовать с ничего не значащими выскочками низкого происхождения.

Рэндом вытянул руку и довольно грубо дернул собеседника за бороду.

– А я думаю, вы просто испугались, – рассмеялся он. – Вызовите меня на дуэль, когда мне станет чуть лучше, или заткнитесь и ступайте домой. – Купец снова одарил капталя улыбкой. – Надеюсь, я ясно выразился.

Лейтенант потянулся за кинжалом, но де Вральи перехватил его руку.

– Сэр Джеральд лишился ноги, совершая ратный подвиг, которому позавидовал бы любой из нас, – сказал он. – Так что держи себя в руках.

– Я убью его! – вскричал Рохан.

Из соседнего зала появился Гастон д’Альбре, сеньор Э, и вклинился между молодым галлейцем и купцом, не думавшим отступать. Он поклонился Рэндому, тот в свою очередь ответил поклоном и заковылял прочь.

– Нас ждут тяжелые времена, – посетовал он мастеру Пиэлу.

В ДЕСЯТИ ЛИГАХ К СЕВЕРУ ОТ АЛЬБИНКИРКА – СЭР ДЖОН КРЕЙФОРД

Сэр Джон был без доспехов.

Он бродил по берегу небольшой речки в старых, сплошь покрытых заплатками чулках и котте, которую десять лет назад купил у одного фермера. Непонятного цвета, чуть светлее меха амбарной мыши, и слишком жаркой для последних деньков уходящего лета.

Ночью шел дождь, и на листьях прибрежного папоротника блестели капли воды. Их окрасило пламя восходящего солнца, и они стали похожи на крошечные драгоценные камни, сияя герметическим огнем на фоне темных прозрачных вод реки, медленно текущих мимо.

В правой руке сэр Джон держал удочку длиной около трех с половиной метров. С нее свисала леска из конского волоса в полтора раза длиннее удилища, на конце болтался крючок с пучком птичьих перьев. Двигался сэр Джон очень осторожно, словно человек, охотящийся на оленя или кого-то более опасного. При этом он не сводил глаз с водяных самоцветов на листьях папоротника. Его душа переполнялась радостью на несколько десятков ударов сердца. Затем драгоценности снова становились обычными каплями воды, поскольку восходящее солнце постоянно меняло угол падения света.

Пробираясь по невысокому гребню у самой кромки воды, он увидел валун, отмечавший его излюбленное место рыбалки. Запястье рыцаря задвигалось так же изящно и искусно, как при ударе мечом. Мушка, взлетев прямо у него над головой, опустилась за спину, а сам рыболов, почувствовав нужное натяжение лески, резко бросил удилище вперед. Леска размоталась, будто с барабана, а мушка без единого всплеска легла на неподвижную толщу темных вод, словно фея, забирающая душу в обмен на жизнь.

Едва он перевел дыхание, которое затаил, сам того не осознавая, как из глубины, окруженная темно-зеленым и радужным сиянием, взметнулась поистине гигантская рыбина, схватила свою добычу и снова исчезла в толще воды…

Сэр Джон распрямился и приподнял кончик удилища, глубже загоняя крючок в живую плоть.

Форель сопротивлялась. Она скрылась из виду, потом полностью выскочила из воды. Пожилой рыцарь на лету перевернул рыбину, стараясь не дать ей обрушиться полным весом на сплетенную из конского волоса леску. Он ощутил возросшую тяжесть и шагнул вправо, как если бы сражался с безжалостным противником, сбив форель с курса и слегка развернув ее, чтобы она не смогла снова уйти под воду с помощью своих плавников. Форель перевернулась на бок, и он резко дернул удочку.

В один миг сэр Джон вытащил рыбину на берег, в следующий – придавил ее левой ногой, затем обнажил рондельный кинжал и стукнул плоским диском навершия по задней части ее головы, мгновенно прикончив.

Насвистывая незатейливую мелодию, пожилой рыцарь извлек драгоценный рыболовный крючок, выкованный искусным кузнецом, и внимательно проверил целостность лески. Потом он достал еще один нож из ременной петли на сумке и разрезал форель от хвоста до жабр, большим пальцем выпотрошил и бросил кишки в речку.

Не успели они утонуть, как нечто схватило их огромным зеленым клювом и утащило на глубину.

Рука сэра Джона непроизвольно опустилась на рукоять меча. Не прошло и шестидесяти дней, как он очистил поля к югу от Альбинкирка от последних ирков, и новые поселенцы только начали прибывать. Но все равно ему было как-то неспокойно.

«Это просто кусающаяся черепаха», – заверил он сам себя.

Однако по мере того, как солнце всходило над горами и лесами, сэр Джон пришел к мысли, что кусающаяся черепаха, выдра, бобер и даже форель – такие же порождения Диких, как ирк, боглин или тролль.

Он посмеялся над собой, закинул первую за сегодня рыбину в сеть-мешок, привязал его к колышку и осторожно погрузил в воду, чтобы не проворонить, если черепаха вознамерится украсть его добычу. У него было копье. При необходимости он всегда сможет ее убить.

– Обожаю Диких, – громко сказал сэр Джон.

И снова закинул удочку.



Поместье Мидлхилл никогда не было большим, по сути, его содержали только ради обслуживания одного-единственного рыцаря. Так продолжалось уже девяносто лет. Хелевайз Катберт стояла у руин своей сторожки, прижав язык к зубам, чтобы не разрыдаться, а ее младшая дочь подошла к дому гораздо ближе, чем она сама за многие годы.

Рыцари ордена Святого Фомы утверждали, что люди могут, не опасаясь, вернуться в свои дома на севере. За возвращение им хорошо заплатили инструментами и зерном. Хелевайз посмотрела на свой особняк, который теперь больше смахивал на череп недавно убитого человека – камни почернели из-за пожара, а некогда изумрудно-зеленый сад был завален разорванными гобеленами и ошметками белья. Стекла, купленные вместе с рамами в Харндоне и являвшие собой особую семейную ценность, были разбиты; огромная дубовая дверь валялась на земле, а сквозь ее маленькое зарешеченное оконце пробивался росток боярышника.

За ней стояли еще двадцать женщин. Все вдовы. Их мужья погибли, защищая Южную переправу, Альбинкирк и города поменьше к югу и западу от него: Хоксхэд, Кентмир, Сорейс.

В общем вздохе женщин слышались похоронные причитания.

Наконец Хелевайз взяла себя в руки и подняла с земли котомку. Она улыбнулась дочери, и та вернула ей улыбку с жизнерадостностью, столь присущей девятнадцатилетним.

– Не откладывай на завтра то, что можно починить сегодня, – заметила женщина. – Сама собой работа не сделается.

Ее дочь Филиппа помотала головой – ночной кошмар любой матери – и выдавила:

– Как скажешь, мама.

– По-твоему, лучше сдаться? Год или два работы, и мы снова встанем на ноги. Или же мы можем отправиться в Лорику, где Катберты будут считать нас бедными родственниками. Там со временем ты станешь так и не вышедшей замуж тетушкой.

Филиппа посмотрела на свои ноги, к слову, довольно красивые. На шнурках ее обуви висели бронзовые наконечники, блестевшие при ходьбе. Девушка улыбнулась собственным мыслям.

– Полагаю, мне бы это не слишком понравилось, – сказала она, подумав кое о ком из парней в Лорике. – К тому же мы все равно уже здесь. Так что давай работать.

Следующие несколько часов оказались почти такими же скверными, как те, когда они спасались бегством, а старый сэр Хьюберт собирал мужчин поместья сражаться с ордой боглинов. Филиппе он запомнился угрюмым пожилым человеком, не умевшим ухаживать за женщинами. Тем не менее именно он обрушился на чудовищ со своим боевым топором и удержал дорогу. Она помнила, как обернулась и увидела, как взлетает и падает его орудие.

В тот день ее взгляды на то, что может быть полезным в мужчинах, подверглись, как сказала бы мать, «основательным переменам».

Дженни Роуз, еще одна девушка ее возраста, наткнулась на первые останки тел и не закричала. Этим женщинам уже не хватало сил на крики, зато остальные собрались вокруг нее и погладили по рукам, а старуха Гвин протянула ей кружку бузинного вина. Затем они все принялись разбирать груду костей и хрящей. Кости боглинов в одну кучу для сжигания, другие…

Все, что осталось от их мужей, братьев и сыновей. И даже от дочерей. Их плоть обглодали начисто. В каком-то смысле это немало облегчало задачу. Филиппа ненавидела очищать ловушки от мышиных трупов – таких мягких и все еще теплых. Сейчас все казалось не настолько ужасным, хотя это были кости знакомых ей людей. По меньшей мере одни останки принадлежали парню, с которым она целовалась и не только.

Лишенные плоти, все они выглядели одинаково.

Позже этим же днем в яблоневом саду женщины обнаружили вторую груду костей. К тому времени Филиппа уже настолько к ним привыкла, что оставалась хладнокровной. Или так она полагала, пока Мэри Роуз, сплюнув, не посетовала:

– Опять эти навозные кучи.

Она снова сплюнула, но не в знак презрения, а пытаясь сдержать рвоту.

Филиппа, Мэри и Дженни были самыми молодыми, поэтому на них постоянно взваливали наиболее тяжелую работу. Все они вдоволь намахались лопатами, а Филиппа еще и училась обращаться с топором, хотя от этого на ее руках оставались мозоли, которые вряд ли понравятся парням из Лорики. Если она вообще когда-либо туда вернется.

Когда солнце перевалило далеко за полдень, ее мать позвонила в колокол – чудовища не тронули действительно ценные вещи, как поступили бы воры и мародеры. Филиппа спустилась с холма, на котором раскинулся яблоневый сад. Под водосточным желобом главного дома стояла целая бочка с дождевой водой, и девушка вымыла в ней руки.

На губах Дженни Роуз заиграла улыбка.

– У тебя красивые руки.

Филиппа улыбнулась в ответ.

– Спасибо, Джен. Хотя боюсь, скоро это изменится, и наверняка в худшую сторону, а не в лучшую.

Мэри Роуз тоже остановилась у бочки и погрузила руки в воду.

– Расскажи, какие были парни в Лорике? – без тени стыда спросила она.

– Мэри Роуз! – воскликнула ее сестра.

– Полагаю, такие же, как и везде, – произнес новый голос.

Возле угла дома стояла высокая стройная женщина, одетая в черный монашеский хабит с крестом ордена Святого Фомы поверх него. Она улыбнулась девушкам.

– Симпатичные, забавные, злые, гордые собой, глупые, хвастливые и замечательные, – продолжила монахиня. – Ты Филиппа? Твоя мать волнуется.

Все три девушки одновременно присели в реверансе. У Дженни и Мэри он вышел крайне неуклюжим: сельский священник – не самый лучший учитель. Филиппа присела значительно глубже, с прямой спиной, ноги в правильной стойке.

– Сестра?

У монахини была красивая улыбка.

– Пойдем, – позвала она.

– Научи меня делать так же, – шепнула Дженни.

На ужин их ждали ветчина с сыром и свежий хлеб. Должно быть, его привезла с собой из крепости монахиня. Мельница в Грэквейт-кросс превратилась в обугленные руины, а в городках вокруг Альбинкирка хлеба, особенно свежего, не бывало неделями.

Во дворе поместья стояли отличная верховая лошадь и мул.

Сама монахиня вызывала неподдельный интерес – по ее виду нельзя было сказать, благородных она кровей или нет. Для знатной дамы она выглядела какой-то слишком крупной. Густые каштановые волосы распущены, губы чересчур пухлые, и во взгляде больше властности, нежели подчинения. Но Филиппа ею безмерно восхищалась.

Ее приезд подействовал на собравшихся женщин ободряюще. Казалось, она не замечала уныния, охватившего их всех. Кроме продуктов, она привезла семена для поздней высадки. Мула же оставила для пашни, пока из крепости не пришлют быков.

– Полагаю, вы нашли много останков, – без обиняков заметила монахиня, не разыгрывая притворное сочувствие.

– Почти все мужские, – пояснила Хелевайз. – Но пока мы не разыскали тело сэра Хьюберта. Думаю, я узнаю его по бригантине.

– Я видела, как он сражался, – неожиданно для самой себя заявила Филиппа. – Видела его топор. Лично мне он никогда не нравился, и я не слишком с ним любезничала. – Ее голос надломился. – А он погиб, защищая нас.

Монахиня понимающе кивнула.

– Трудные времена меняют нас всех, и подобные перемены выходят далеко за рамки нашего скудного сознания, – сказала она. – Но благодаря им мы постигаем самих себя.

Она нахмурилась, затем посмотрела вверх.

– Давайте помолимся, – предложила монахиня.

После молитвы они продолжили трапезу в относительной тишине. Доев свою порцию, гостья поднялась.

– Как помоем посуду, давайте похороним погибших и проведем службу, – сказала она.

Филиппа, никогда не отличавшаяся особой набожностью, сильно удивилась, насколько глубоко задели ее сердце тихие молитвы монахини, ее искренняя мольба о царствии небесном для душ безвременно ушедших и проповедь. Все это тронуло не только ее, но их всех и послужило примером, как они должны верить в Бога.

Закончив, монахиня улыбнулась и расцеловала каждую женщину в обе щеки. Затем она подошла к куче костей мертвых боглинов. Они не источали никакого запаха и не гнили, как останки людей, – для того чтобы их покрытые плотной кожей остовы и тяжелые хитиновые панцири обратились в прах, требовалось время.

– Господь сотворил Диких точно так же, как он сотворил и людей, – произнесла гостья. – Хоть они и были нашими врагами, мы молим Тебя забрать их к себе.

Монахиня обратила лицо к небесам, закрыла глаза и нарисовала в воздухе крест; куча костей тут же превратилась в песок.

Двадцать женщин на миг перестали дышать.

– День еще в самом разгаре, – сказала сестра. – Теперь займемся семенами?



Сэр Джон рыбачил слишком долго.

Он наловил и прикончил более десяти фунтов форели, может быть, немного больше. Сама рыбалка удалась на славу, по крайней мере отчасти, поскольку почти все остальные рыбаки погибли. Он не хотел останавливаться, но солнце начало опускаться за горизонт, и старый рыцарь заставил себя вытащить леску из воды. Увлекшись ловлей, он сместился на целую милю вниз по течению от того места, где начал, – на целую милю от коня и копья, внезапно осознал сэр Джон.

Не испугавшись, но почувствовав себя крайне глупо, он достал из воды свой улов и зашагал в обратном направлении вдоль берега. Последние лучи летнего солнца светили все еще ярко, окрашивая все вокруг в красный цвет, а дикая местность, казалось, не таила опасности. Однако сэр Джон был достаточно стар и опытен, чтобы не поддаться на подобную уловку. Двигался он быстро, стараясь не шуметь.

Он прошел уже четверть расстояния до коня, когда что-то насторожило его – какое-то движение, а может быть, звук. Он замер, затем очень медленно опустился на землю.

Старый рыцарь долго лежал, не шевелясь, наблюдая, как солнце опускается все ниже и ниже. Потом встал и быстро зашагал по тропе. Вдоль каждой реки пролегали такие тропинки – вытоптанные либо людьми, либо Дикими. И пользовались ими как одни, так и другие.

Оказавшись на расстоянии выстрела из лука от своего скакуна, сэр Джон залез на дерево, чтобы осмотреться. Стервятников вокруг не наблюдалось, но слышалось непрекращающееся шуршание, удаляющееся на юг. Дважды он уловил отдаленный треск, свидетельствовавший о крупном животном, удиравшем, позабыв о скрытности. До наступления темноты оставался всего час.

Зацепившись руками за сук, сэр Джон раскачался и спрыгнул с дерева, проклиная растянутые плечевые мышцы, возраст и предстоящую завтра боль. Старый рыцарь чуть задержался, поднимая мешок с рыбой с земли рядом с деревом.

К его неимоверному облегчению – он даже не осознавал, насколько был обеспокоен, – его конь был сильно напуган, но не превратился в закуску для боглинов. Оседлав крупного верхового скакуна, которому так и не удалось стать настоящим боевым конем, сэр Джон выдернул тяжелое копье из развилины дерева, где оставил его еще на рассвете.

– Я идиот, – громко сказал он, нарушив тишину вокруг.

Хоть им и удалось разбить армию Диких, в лесах все равно таилось много опасностей. Он поступил крайне глупо, оставив коня одного. Немного постояв рядом с ним, чтобы успокоить, старый рыцарь вдел ногу в стремя, с усилием вскочил в седло и повернул к дому.

В двухстах футах перед ним молодая олениха стрелой вылетела из-за деревьев на поляну. Она была слишком юна, чтобы соблюдать осторожность, и развернулась прямо в его сторону, впервые увидев человека на лошади.

Следом за ней из чащи выскочило полдюжины боглинов. Один из них устремился на поляну, но вожак замешкался – стройная темная фигура как раз напротив света. Сэр Джон даже не сразу осознал, что именно он видит. Боглин был вооружен копьеметалкой[13].

Дротик вылетел из копьеметалки со скоростью стрелы и попал юной оленихе в круп. Она споткнулась и упала, брызнула кровь. Но ужас и безудержная решимость придали ей сил, и животное поднялось и бросилось вперед – прямо на рыцаря.

Коленями сэр Джон ощутил, как занервничал его скакун. Старина Джек не стал боевым конем потому, что постоянно шарахался во время поединков на ристалище, и он не изменил своей привычке и сейчас.

– Всегда найдется другой способ победить, – пробормотал рыцарь, опуская копье.

Олениха увидела коня и попыталась свернуть, но ноги подвели ее, и она растянулась на земле. Боглины тут же набросились на добычу.

Сэр Джон пришпорил скакуна, и мерин выскочил на поляну из-за старого дерева.

Олениха завопила. Один боглин распорол ей брюхо и вытаскивал кишки, другой вцепился крестообразной суставчатой пастью в ляжку животного. У их вожака, помимо копьеметалки, имелся длинный нож. Чудовище пронзительно взвыло и выдернуло дротик из тела умирающей оленихи.

Старый рыцарь не успел бы затоптать его копытами, а перспектива оказаться на пути у летящего дротика без доспехов его не радовала, поэтому он привстал в стременах и метнул копье – ярд стали на конце шести футов ясеня. Бросок вышел посредственным, тем не менее, вращаясь в воздухе, копье попало в голову боглина, и тварь пронзительно закричала.

Сэр Джон обнажил меч.

Старина Джек опустил голову, мчась во весь опор прямо на тело мертвой оленихи.

«Силы небесные! Я мщу за мертвого оленя», – пронеслось в голове у рыцаря, когда он резко осадил скакуна. Четверо боглинов были мертвы. Из раны вожака, сбитого с ног спешно брошенным копьем, с бульканьем вырывалась жидкость: так всегда бывало с этими мелкими тварями при ранениях – их внутренние жидкости вытекали из отверстий в панцире, будто под давлением.

Одного монстра не хватало.

Конь резко метнулся в сторону и взбрыкнул, едва не сбросив седока, – сэр Джон повернул голову и увидел, как вымазанное калом существо появляется из брюха оленихи, в брызгах крови и обрывках мышц. Его когти потянулись к человеку.

Старина Джек лягнул тварь – задней левой, затем задней правой. Сэр Джон едва удержался в седле, пока его насмерть перепуганный конь втаптывал в землю боглина, панцирь которого отлетел и теперь валялся неподалеку.

Рыцарь позволил мерину выпустить пар. После этого им обоим значительно полегчало.

Потом сэр Джон проверил свою рыбу.



День клонился к вечеру, монахиня и мать Филиппы возились на кухне. С наступлением темноты девушка тоже пришла туда помочь. Чистые дымоходы главного дома и кухни были задачей первостепенной важности, поэтому Хелевайз и монашка договорились немного отложить ужин.

В дымоходах свили гнезда птицы, а в колпаках над ними поселились еноты. Филиппа посчитала уборку более приятным занятием, нежели разбирать останки, поэтому энергично взялась за дело. В лучах заходящего солнца они с Дженни Роуз лазали по шиферным кровлям и прогоняли метлами енотов, не желавших уходить. Зверьки оглядывались, будто говоря: «Мы всего лишь хотели кусочек курочки. Разве мы не можем подружиться?»

Далеко на севере Филиппа заметила мимолетное движение и выставила перед Дженни перепачканную ладонь.

– Тише!

– Сама тише! – возмутилась Дженни, но, увидев лицо Филиппы, замерла.

– Стук копыт, – произнесли они хором.

– Можно уже разжечь огонь, дорогая? – спросила ее мать.

– Да, но сюда кто-то едет! – крикнула ей в ответ девушка. Ее голос прозвучал пискляво.

Монахиня тут же вышла сквозь кухонную дверь и встала, уперев руки в бока, в сгущающихся сумерках. Она очень медленно огляделась по сторонам, затем посмотрела на крышу.

– Что ты видишь, Филиппа?

Девушка сделала то же самое, что и монахиня. Она медленно осмотрелась, удерживая равновесие на коньке крыши.

– Ой, – воскликнула Дженни, показывая пальцем.

У реки к западу от них замерцал крошечный огонек – розовый и красивый, затем еще один.

Феи!

– Пресвятая Дева Мария, – промолвила Филиппа, перекрестившись. – Феи! – крикнула она монахине. – У реки!

Молодая женщина вскинула руки и начертила в воздухе знак.

Стук копыт становился громче.

Феи грациозно двигались вдоль русла реки. Филиппе уже доводилось видеть этих созданий, и она любила их, хоть они и являлись символом господства Диких. По идее, восхищаться ими было грешно. Но теперь, когда она услышала стремительно приближающийся стук копыт, даже феи показались ей зловещими.

Солнце скрылось за горным хребтом на западе.

Почти сразу похолодало, подступила темнота. Филиппа, одетая лишь в кертл и сорочку, задрожала.

На дороге блеснула сталь, и стук копыт раздался совсем близко. Из темноты появился всадник. Лошадь выглядела уставшей, но мужчина был хорошим наездником. Это оказался старый человек с длинными седыми волосами, растрепавшимися на ветру, но его спина по-прежнему оставалась прямой, да и в седле он держался уверенно. Одетый как крестьянин, он тем не менее носил на поясе длинный меч. Недаром Филиппа целое лето провела среди вооруженных мужчин. Еще он сжимал копье в руке.

Человек осадил коня у руин сторожки, привстал в стременах, затем что-то сказал своему скакуну. Из последних сил мерин зашагал вперед. На какое-то время мужчина пропал из виду, потом появился снова, двигаясь по подъездной аллее между двух древних дубов.

Монахиня приветственно подняла руку.

– Доброго вам дня, мессир, – звонким голосом произнесла она.

Старик осадил коня на краю разоренного двора.

– Приветствую и вас, сестра. Не думал, что поселенцы вернутся так скоро. Готов поспорить, здесь никого не было, когда я проезжал мимо сегодня поутру.

Монахиня улыбнулась.

– Никого и не было, добрый рыцарь.

– Вы столь любезны, голубушка. Найдется ли у вас место для ночлега старику со старым конем? – поклонился он прямо в седле.

Забавно было наблюдать за ними с крыши, оставаясь незамеченной. Филиппа высоко оценила обходительные манеры обоих – они разговаривали как люди из песен о рыцарях, к слову, ее любимых. И не так, как глупые мальчишки в Лорике, которые только и делали, что сквернословили.

– Мы не можем оказать вам столь же хороший прием, как в былые времена, сэр Джон, – сказала ее мать, выйдя из кухни во двор.

– Хелевайз Катберт, глазам своим не верю! – воскликнул старый рыцарь. – Что ты здесь делаешь?

– Это все еще мой дом, – ответила мать с присущей ей резкостью.

– Ради бога, будьте осторожны, – предупредил сэр Джон. – Я убил шестерых боглинов в пяти милях отсюда, – ухмыльнулся он. – Рад видеть тебя, девочка. Как Пиппа?

Филиппа уже давно не позволяла матери звать ее Пиппой. Она догадывалась о том, кто этот человек, но никак не могла вспомнить, видела ли его раньше.

– Довольно неплохо для ее возраста. Добро пожаловать, сэр Джон. Вам необходимо выпить кружку вина.

Он спешился, ничуть не уступая более молодым, стряхнув с ног стремена и спрыгнув на землю, но чуть испортил впечатление, схватившись за поясницу.

– Здесь будет монастырь? – поинтересовался сэр Джон.

Молодая монахиня снова улыбнулась.

– Нет, сэр рыцарь. Но я навещающая сестра и объезжаю все поселения к северу от Южной переправы.

Старый рыцарь кивнул, затем взял мать Филиппы за обе руки.

– Я думал, ты отправишься в Лорику.

Женщина потянулась к его лицу и поцеловала.

– Я бы не смогла остаться там на правах бедной родственницы, тем более когда здесь у меня есть дом, – ответила она.

С улыбкой сэр Джон отступил от нее, посмотрел куда-то вдаль, потом снова на нее. Он опять улыбнулся и поклонился монахине.

– Я сэр Джон Крейфорд, капитан Альбинкирка. Еще вчера я бы сказал «вперед, и не теряйте бодрости духа», но сегодняшняя стычка с боглинами меня совсем не радует. А еще наводит на мысль, что я буду у вас в большом долгу за какой-нибудь кусок тряпки и немного оливкового масла.

Происходящее немало заинтриговало Филиппу. Ее мать вела себя как-то… странно. Встряхивала волосами, будто девчонка, – они распустились, пока она работала. А в старом рыцаре определенно что-то было, правда, трудно понять, что именно. Что-то, чего недоставало парням из Лорики.

– Я принесу вам старое одеяло, Джон, пожалуйста, оставайтесь. Здесь одни только женщины. – Даже ее голос звучал непривычно.

– Хелевайз, только не говори мне, что я случайно наткнулся на обитель дев. Я уже далеко не молод, чтобы насладиться этим, – расхохотался сэр Джон.

– Вряд ли тут отыщется хотя бы одна дева, – фыркнула старуха Гвин.

Филиппа немало удивилась, увидев, что монахиня захихикала. Исходя из ее опыта, все сестры были строгими суровыми женщинами, которые никогда не смеялись. Особенно над шутками, касавшимися секса, пусть даже в самом безобидном их проявлении.

Монахиня перестала смеяться и посмотрела рыцарю прямо в глаза.

– Не волнуйтесь, я сама о себе позабочусь, – заверила она.

– Во имя святого Георгия, вы монахиня Диких! – воскликнул он. – Сестра Амиция?

Молодая женщина присела в реверансе.

– Она самая.

Старый рыцарь засмеялся.

– Клянусь ранами воскресшего Христа, Хелевайз, я вам здесь совсем не нужен. Эта добрая сестра, возможно, перебила больше боглинов, чем все рыцари к западу от Альбина, вместе взятые. – Он улыбнулся монахине. – У меня для вас посылка в донжоне. Я обязательно перешлю ее вам.

– Посылка?

Сэр Джон пожал плечами.

– Ее месяц назад доставил гонец с востока. Отправлена из гостиницы в Дормлинге.

Монахиня залилась румянцем, а рыцарь как ни в чем не бывало продолжил:

– В любом случае, если вы намерены странствовать по моим дорогам, то буду весьма признателен за сведения о том, что вы там увидите. Дикие все еще где-то здесь, причем, я бы сказал, значительно ближе, чем год тому назад. Этим дамам очень повезло, что вы с ними, сестра. Моя помощь им не нужна!

Филиппа сильно проголодалась, поэтому они с Дженни Роуз стали проворно спускаться с крыши и не услышали, как госпожа Хелевайз очень мягко промолвила:

– Некоторым еще как нужна, сэр рыцарь.

ЗАМОК ТИКОНДАГА У СТЕНЫ – ГРАФ ЗАПАДНОЙ СТЕНЫ И ГАУЗ МУРЬЕН

Она очень долго рассматривала себя в серебряном зеркале.

Потом вздохнула.

Ее волосы оставались такими же, как в молодости, – сохранили цвет белого золота, какого можно добиться с помощью различных ухищрений или специального заклинания. Они ниспадали по спине до самых ягодиц. У нее были пышные и упругие груди, которым завидовали женщины вдвое моложе ее самой.

«И какое мне до этого дело? – подумала она. – Я ведь намного больше, чем размер груди или длина ног. Я – это я!»

Но ей было до этого дело, и весьма. Она хотела оставаться прекрасной, чтобы обольстить любого мужчину, какого только вздумается.

Она взяла подбитую мехом мантию. Снаружи веяло утренней прохладой, камины не разжигали, а гусиная кожа не пойдет на пользу ее красоте, как и сильный кашель.

Накинув на плечи мантию, женщина импульсивно сжала ладонями груди и услышала движение…

– Не сейчас, глупый! – прошипела она мужу, графу, но он схватил ее за воротник, без всякого усилия поднял и бросил на кровать, прижав сильной рукой и одновременно сбрасывая с плеч свою тяжелую мантию. – Я… Прекрати! – потребовала графиня, почувствовав на себе его тяжесть.

Он прижался ртом к ее губам.

Она извивалась под ним всем телом.

– Ты болван! Я только встала! Не мог постучать?

– Раз ты дразнишь меня этим восхитительным телом перед открытой дверью, получай по заслугам, – выдохнул граф ей в ухо.

У него были холодные ноги – он никогда не носил домашние туфли. Но его настойчивость по-своему очаровывала, а сильные руки были искусны, поэтому, когда он коленом раздвинул ее ноги, она зажала его руку, перевернула мужа на спину, словно борец, и уселась сверху. Затем чуть откинулась назад и схватила рукой его член. Супруг застонал. Она умело провела по члену ногтем, направив в нужную сторону, и оседлала его; глаза графа округлились при виде того, насколько быстро поменялись их роли. Он обхватил ладонями ее груди.

– С днем рождения, бесстыжая сучка, – прорычал он, уткнувшись лицом в ее шею.

– Что ты мне купил, дурачина? – поинтересовалась леди Гауз, пока граф пытался перевернуть ее, чтобы снова оказаться сверху. Женщина перехватила его руку и продолжала удерживать, закрыв волосами его лицо так, что он ничего больше не видел. Они оба рассмеялись. Другую руку, крепкую, словно железо, супруг положил ей на спину и стал опускать все ниже и ниже, и она застонала…

…А граф тут же оказался сверху, оскалившись, будто дикий зверь, коим он и был. Мурьен приподнял жену, баюкая на весу, пока от возбуждения не напряглись все мышцы ее спины. Графиня сомкнула ноги за ним и изо всех сил, до крови укусила за плечо. Его ногти вонзились ей в спину. Женщина выгнулась, стиснула коленями бока супруга и откинула голову, а он наклонился вперед, чтобы ухватить ртом ее левую грудь…

Они медленно скатились с кровати, полог удерживал их вес три долгих мгновения, затем порвался – правой ногой графиня уперлась в пол, и вот она уже снова сверху. Его спина прижата к холодному каменному полу, а голову граф поднял к ней, почувствовав вкус крови на ее губах, в то время как она сама ощущала этот соленый привкус…

То был момент, когда они слились воедино с Дикими. Она вливала в супруга силу. Спина графа выгнулась настолько сильно, что леди Гауз едва не свалилась с него.

Затем они кончили.

– Клянусь Христом и святыми угодниками, сучка, ты чуть не раскроила мне череп.

Графиня облизала его губы.

– Ты весь мой, – заявила она. – Я оседлала тебя, как коня. Большого боевого коня.

Граф настолько сильно шлепнул ее по голой попе, что женщина вскрикнула.

– Я шел сказать тебе, что получил письмо, – произнес он. – Подхожу к двери, а тут ты стоишь и тискаешь свои сиськи, вся такая аппетитная на вид, так бы и съел. – Он провел ладонью по левому плечу и расхохотался, увидев на ней кровь. – Черт побери, похоже, это меня чуть не сожрали. Как ты это делаешь, ведьма? Старая карга, а кроме тебя, никого больше не хочу.

– Сегодня пятьдесят, – заметила леди Гауз, проведя рукой над его плечом и применив крошечное заклинание. Рана тут же закрылась.

Граф встал и пробежался ладонью по ее ноге до самой ягодицы, и она довольно мурлыкнула.

– Письмо подождет, – прорычал он, толкая ее обратно.

– А ты не слишком стар для таких развлечений?

Час спустя они восседали на тяжелых стульях в большом зале их замка. На ней было теплое платье из синей шерсти, мягкой как бархат, усеянное золотыми звездами, вышитыми придворными дамами; он – в сине-желтом одеянии дома Мурьенов из морейского атласа. Оба уже в летах; большая часть его темно-русых волос и борода поседели. Граф походил на хищного орла, а она – на орлицу. Они часто смотрели друг на друга, постоянно соприкасаясь руками, как два человека, которые только что занимались любовью и никак не могли прийти в себя.

Тикондага, один из величайших замков Альбы, являлся ключевым форпостом и могучей твердыней на пути Диких. Возвышаясь на четыре сотни футов над лесом и господствуя над озерной бухтой с выходом прямо в Великую реку, замок считался неприступным как среди людей, так и среди Диких. Холодные гранитные стены высотой в шестьдесят футов, массивная надвратная башня, три концентрических кольца стен и поистине огромный донжон, нижний этаж, вырезанный прямо в толще горных пород, – все это представляло собой настоящее чудо с военной точки зрения, но большую часть года жить здесь было неуютно, а зимой так и совершенно невыносимо. По утрам в конце лета повсюду веяло прохладой, поэтому все в замке носили исключительно изделия из шерсти.

В большом зале трижды в день кормили весь гарнизон – шестьдесят рыцарей и четыреста солдат с женами, любовницами или любовниками и шлюхами. Граф считал, что совместный прием пищи поддерживает преданность его людей. И тридцать пять лет руководства величайшим и опаснейшим регионом Альбы не изменили его взглядов. Посему завтрак подавали одновременно для почти пятисот человек: кашу, чай, ячменные лепешки, густые топленые сливки, джем и сидр. Когда он принимал благородных гостей, их угощали более изысканными блюдами, но сам граф Западной стены предпочитал простую пищу, правда, в больших количествах, и пользовался славой щедрого лорда даже в Галле. Его люди ели с аппетитом.

Некогда у Стены стояло шесть замков и шесть лордов правили Севером. До этого они числились легатами далекой империи. А еще раньше, когда камни в основании крепости еще не успели состариться, в этом зале восседала сама императрица.

Но времена изменились, и предки графа вступили в борьбу за господство над Севером по обе стороны от Стены. За последнее столетие Мурьены добились власти за счет Южного Хурана, располагавшегося на другом берегу реки, а также восточных и западных лордов, номинально являвшихся их союзниками или близкими родственниками.

Сам граф завершил начатое, уничтожив род Орли в результате ряда побед в важных сражениях в лесах и решающей осады Сен-Жана, некогда мощнейшей крепости у Стены. Молодой и полный решимости, при магической поддержке своей жены он разгромил Орли, захватил Сен-Жан и сровнял его с землей, а всех представителей рода – мужчин, женщин, детей – и даже слуг сжег на кострах. То была настолько полная победа, что старый король даже не стал утруждать себя посулами грядущей расплаты, а молодой, будучи родным братом супруги графа, не собирался чинить ему препятствий. Старый король выиграл великую битву при Чевине без помощи Мурьенов и умер вскоре после нее. А молодой монарх никогда не пытался подчинить себе Север.

Какое-то время ходили слухи, что кому-то из наследников Орли удалось выжить. Однако Мурьен лишь презрительно смеялся и закатывал их памятники, равно как и их крестьян, в каменистую землю. Пока его сыновья взрослели, никто не оспаривал его главенство в качестве владыки Севера.

Леди Гауз потянулась, словно кошка, выставив напоказ соблазнительную ножку в чулке, отчего ее супруг зарычал. Она принялась за небольшую стопку ячменных лепешек, затем ловким движением языка слизнула малиновый джем с ложечки, скользнув взглядом по своему мужу.

– Прекрати, ведьма! У меня работа, – захохотал он.

– Что там с письмом? – поинтересовалась графиня. – Работа? У главного самца Севера? Ты ведь не работаешь.

– В Хуране начались междоусобицы между кланами, вот-вот разразится война. Сэссаги становятся все сильнее, а хуранцы слабеют, это мое дело. До меня дошел слух, что морейцы среди…

Леди Гауз взяла себе еще лепешек.

– У морейцев всегда были свои люди среди хуранцев. Это вполне логично, ведь у них общая часть Стены.

– Женщина, если ты будешь уплетать столько лепешек каждое утро, твои бедра станут как колонны этого зала, – пошутил граф, заметив ее аппетит.

– А если бы ты, грубиян, был таким же стройным, как я, посудомойки охотнее прыгали бы в твою постель.

– Так же, как их ухажеры прыгают в твою, сучка? – огрызнулся Мурьен.

– Полагаю, старый конь борозды не портит, – заявила она, и он чуть не поперхнулся сидром.

Граф покачал головой.

– И почему только я тебя люблю, самовлюбленную и хвастливую чародейку?

Леди Гауз пожала плечами.

– Думаю, тебе нравятся сложные задачи, – ответила она и махнула своему третьему сыну – Анеасу, ожидавшему ее приказаний у помоста. Он был ее любимцем – всецело покорный, очаровательный, отличный поединщик и талантливый бард.

– Да, матушка?

– Нам пора заняться воспитанием этого долговязого бастарда, – заявил граф. – Пресвятая дева, он уже слишком взрослый, чтобы торчать у нашего стола. Давай отошлем его к Тоубрею.

– Ты говорил, все сыновья Тоубрея – развратники и содомиты, – мягко заметила леди Гауз.

Мурьен обильно полил медом Диких кусок свежего хлеба с толстым слоем сливочного масла и жадно съел его, перепачкав бороду и руки. И она почувствовала едва уловимые следы магии.

– Говорил! Их Майкл… Просто мелкий безобразник! Сбежал из дома! Если бы мой сын сделал такое… – Он пожал плечами и замолчал.

Ее прекрасные фиалковые глаза сощурились.

– Твой сын именно это и сделал, болван, – язвительно заметила графиня.

Он нахмурился.

– Вы слишком ко мне суровы, мадам. – Граф чуть привстал. – Да и был ли он моим? Вообще хоть кто-то из них мой? – пробормотал он.

Не сводя с него глаз, она откинулась на спинку стула.

– Четвертый малость на тебя похож – внешностью и вкусами, как у свиньи.

Он снова расхохотался и шлепнул ее по бедру.

– О боже, мадам.

– О черт, ты имеешь в виду.

– Я не стану богохульствовать вместе с тобой. Вон посланник с письмом от Гэвина.

Письмо от второго сына не могло оставить ее равнодушной. Она плотнее закуталась в мантию, оставив тем не менее достаточно обнаженной плоти, чтобы графу и всем другим мужчинам, сидящим за первыми тремя рядами столов, было на что посмотреть. Затем поманила пальцем незнакомца – привлекательного человека средних лет в простом красном жупоне и высоких черных сапогах.

– Какие новости из южных земель, мессир? – поинтересовался граф.

Ему понравилось, что у его сына был доступ к королевским гонцам. Наверное, мальчишка добился большого расположения у монарха.

Гонец поклонился.

– Пятнадцать дней я добирался через горы, милорд граф. Слышали ли вы о сражении на юге?

– Десять дней назад сюда прибыл другой гонец, но еще раньше меня известила настоятельница Лиссен Карак, – ответил Мурьен. – Знаю, что внушительные силы сэссагов перешли через Стену далеко на западе – что, боюсь, за пределами досягаемости моих патрулей.

– Сэр Гэвин отправил меня от подножия гор недалеко от Дормлинга, чтобы сообщить вам это, а также передать, что чародей Шип проиграл в битве при Лиссен Карак и сэр Гэвин считает, что он отступил на север. Некоторые из его друзей, обладающие даром ясновидения, ощущают то же самое.

– Шип? – переспросил граф.

– Не называйте его по имени! Имя призывает, – вмешалась леди Гауз, теперь само внимание. – Я разыщу его позже. Когда-то его звали Ричард Планжере. Давно, когда мы с ним были в нежных отношениях.

Ее супруг удивленно приподнял бровь – лет эдак двадцать назад с их нежными отношениями было покончено в течение первых пятнадцати минут наедине.

– Это просто такое выражение, – уточнила леди Гауз.

Гонец выглядел так, словно был готов провалиться сквозь каменный пол.

– Как там мой сын? – поинтересовалась графиня.

– Превосходно! – ответил посланник. – Он снискал себе славу в бою. Ваш сын получил ранение во время великой битвы при Феллс, но все же продолжил сражаться с боглинами у подножия крепости.

– Да? Какое именно ранение? – мягко осведомилась она.

– Он получил серьезное ранение, но магистр Гармодий…

– Жулик и позер, да? – Казалось, ее глаза засверкали.

– Лорд Гармодий исцелил его… Хоть и с некоторыми осложнениями. – Гонец достал футляр с письмом.

– Старый шарлатан. А как поживает моя добрая подруга – настоятельница Лиссен Карак? – спросила леди Гауз, наклонившись вперед, при этом ее платье чуть распахнулось.

Гонец облизал губы и посмотрел ей прямо в глаза.

– Она погибла. Во время сражения.