Элиан вошла вслед за ним в дом и подождала, пока он наденет джинсы и футболку. Звезды поблескивали на небе, словно миллиарды неисполнившихся желаний. Элиан расхаживала по комнате с таким видом, будто ей здесь было тесно.
И вот на Кубе победил народ, победила революция. Ее победа означала поражение американских ультраправых и их ставленников, она поставила под угрозу судьбу присутствия на всем континенте и влияние США в регионе. Победа Кастро - удар и по счетам! А на все это реагируют однозначно - в атаку! Те, кто планировал высадку кубинских контрреволюционеров в бухте Кочинос, были так или иначе связаны с финансовыми группами, которые имели денежный, то есть реальный, интерес в возвращении Гаваны [Кубинская революция запретила в первых же своих декретах наркоманию, проституцию и азартные игры.
— Вот, возьми, — она протянула ему мощный полевой бинокль. — В тех местах очень живописно даже по ночам.
Она вывела его из дома и пошла по извилистой тропинке, которая скрывалась в траве между склонами. Слышался звон цикад, неумолчно певших на разные голоса.
Элиан и Майкл пересекали долину. Элиан взяла с собой фонарик, но луна и звезды светили так ярко, что он оказался не нужен. Они принялись подниматься в горы, которые уже не одно тысячелетие высились здесь над морем.
Социалистическое государство Куба внесло весомый вклад в борьбу с международными центрами преступного бизнеса. Вот один из примеров. Поздней осенью 1982 года кубинские морские пограничники, патрулировавшие у берегов провинции Пинар-дель-Рио, задержали в своих территориальных водах американскую яхту. На ее борту оказался груз наркотиков. За несколько дней до этого яхта снялась с якоря в одном из портов Колумбии и шла в американский штат Флорида, давно уже ставший опорной базой торговцев \"белой смертью\".
Взобравшись на сто пятьдесят футов, путники присели отдохнуть. Майкл достал бинокль и оглядел окрестности. Мир, залитый лунным светом, казался окаменевшим, плоским, гранитно-твердым, но при этом сказочно прекрасным. К восхищению великолепием природы примешивалось изумление, которое постепенно охватывало человека при мысли о том, сколь краток людской век по сравнению с жизнью Земли.
Контрабандисты, пересекавшие Карибское море, арестованы на Кубе не впервые. Начиная с 1970 года за нелегальный провоз наркотиков задержаны 36 судов и 21 самолет. Из общей численности \"трудившихся\" на их борту экипажей в 230 человек 77 - граждане США. Флоридская мафия занимается переброской наркотиков из Южной Америки в США. Она превратила доставку \"зелья\" в крупнейшую отрасль экономики своего штата с ежегодным оборотом в двенадцать миллиардов долларов.]. А за такое стоят насмерть: история империалистических войн иллюстрирует это положение со всей очевидностью. Но раньше мафия не влезала так глубоко в поры законного бизнеса.
Здесь, в этом плоском, бесцветном, необитаемом мире, думал Майкл, волей-неволей приходится смиренно признать величие вселенной.
— Ну, что ты там увидел? — поинтересовалась Элиан.
Теперь мафия стала гигантской \"с ц е п л е н н о с т ь ю ф и н а н с о в ы х и н т е р е с о в\". Страшная цепочка: секретные плантации наркотиков; курьеры, провозящие в чемоданах с двойным дном товар; бизнесмены, именуемые \"распространителями\"; законные миллионеры мафии, вкладывающие \"героиновые деньги\" в банки; президенты строительных фирм, строящие на эти деньги игорные дома в Лас Вегас, заводы по производству искусственного молока для младенцев (миллиарды долларов прибыли, женщина должна хранить фигуру, \"кормление грудью - вандализм прошлого века\"!); председатели наблюдательных советов кинобизнеса (порнофильмы); директора крупнейших авиационных компаний (мафия нуждается в своих людях на транспорте).
— Себя, — ответил Майкл.
И т а к д а л е е.
— Ах, если бы зеркало могло поведать то, что нам необходимо знать о самих себе... — протянула Элиан.
(А сколько представителей системы являются членами наблюдательных советов всех этих концернов, банков, компаний?! \"Свобода, понял, свобода\" - так поется в одной озорной песне: не в бровь, а в глаз, нет?)
Когда провалилась высадка контрреволюционеров в бухте Кочинос, надо было думать о будущем. Кубинская революция доказала свою жизнестойкость: народ был готов сражаться за социализм с оружием в руках, \"родина или смерть\" не столько лозунг, сколько констатация факта.
Она долго, как-то странно, пристально глядела на Майкла.
Сейчас пока невозможно сказать, кто именно выдвинул идею убить президента. Того президента, который не смог вернуть Гавану ее прежним владельцам. Того президента, который первым за океаном повернул к реальности в оценке новой структуры мира. Это, именно это, дало ему популярность. И разные ультра были заинтересованы в том, чтобы убрать Кеннеди. А ведь они ныне п р о р о с л и вместе с мафией в С и с т е м у.
«Словно пытаясь вобрать в себя его естество, — пронеслось в мозгу Майкла. — Поглотить его душу...»
Убив Кеннеди, можно было - по замыслу политических стратегов - повернуть американцев к вечной ненависти против русских и кубинцев - \"русский\" Освальд руководил \"кастровским\" комитетом.
Наконец Элиан заговорила.
Стоило Роберту Кеннеди - накануне выборов - повторить, что он в случае избрания на пост президента потребует санкций против мафии, как появился полубезумный Сирхан Сирхан и прогрохотали выстрелы в ресторане отеля \"Амбассадор\".
— Когда я была маленькой, то каждый раз перед сном я читала одну и ту же молитву. Меня научил ей в раннем детстве друг моей матери. Он велел произносить эту молитву, только когда я буду одна, и никому не говорить, что я ее знаю. Даже маме. Вот какая она: «Да» — это желание. «Нет» — мечта. Я иду по жизни только с этим — с «нет» и «да». Господи, сделай так, чтобы я могла сохранить в тайне мои желания и мечты, а когда-нибудь стать сильной-сильной и вообще обойтись без них\".
...Утром того трагического дня я был в Лос-Анджелесе, в штаб-квартире \"Бобби\", и говорил с Пьером Сэленджером, бывшим \"шефом печати\" Джона Кеннеди, который тогда руководил кампанией по выборам Роберта.
Лунный свет окутал ее серебристым покрывалом. Холодные голубоватые оттенки плясали на волевом лице. Оно вдруг стало бесцветным и одновременно как бы зарядилось энергией — так бывает при ярком монохроматическом освещении.
В огромном здании творилось нечто совершенно невообразимое: шум, крики, смех, бесконечные телефонные звонки; девочки раздавали пластинки с песнями, сочиненными в честь будущей победы \"Бобби\"; молодой негр подарил мне целлулоидную шляпу с портретами Кеннеди: \"Бобби вил вин!\" - \"Бобби победит!\" было выведено под портретами Роберта.
— Майкл! — сказала Элиан. — Я совершала ужасные поступки.
Сэленджер смотрел на это веселое безумие с усталой улыбкой: спать во время турне Роберта приходилось по три часа, да и то в кресле самолета, неловко согнувшись.
— Все мы делали в своей жизни что-нибудь постыдное, Элиан. — Майкл отложил бинокль.
- Кеннеди победит? - спросил я. - Вы убеждены в этом?
— Такого ты не делал.
- На шестьдесят процентов, - ответил Пьер.
Майкл приблизился к ней.
- Почему не на восемьдесят?
— Но тогда зачем ты так поступала?
- Ну, такое в Америке невозможно.
— Потому что боялась, — сказала Элиан. — Боялась, что если вообще ничего не сделать, меня захлестнет хаос. Помнишь тот черный холст? Я боялась остаться никем.
В тот же вечер я вернулся в Нью-Йорк и был приглашен Кронкайтом, телеобозревателем Си-би-эс, на его программу: старый ас журналистики давал свой синхронный анализ вероятии президентских \"праймериз\". Он, наблюдая за телерепортажем с \"праймериз\" в Лос-Анджелесе (а соперник опережал Кеннеди на несколько пунктов), сказал:
— Но ты же умница, — возразил Майкл, — Ты умная, ловкая и сильная. — Майкл улыбнулся и добавил: — И очень красивая.
- Ерунда. Бобби победит. Он войдет в Белый дом, он о б р е ч е н на это.
Ее лицо оставалось бесстрастным. Майклу хотелось, чтобы Элиан улыбнулась.
— Короче говоря, — сказала она, — я совершенство.
— Я этого не утверждал.
Мы расстались с Кронкайтом в двенадцать: он обрушился в кресло, и девушка начала снимать с него грим. В американском телевидении все настоящее - телефон звонит по правде, а не трещит будильник за кулисой в руках у ассистента; работают ЭВМ, а не зажигаются цифры, подготовленные декораторами; вот только ведущий н е п р а в д и в о загримирован.
— О нет, утверждал! И ты в этом не одинок. Сколько я себя помню, окружающие всегда твердили, будто я истинное совершенство. От меня этого требовали. Так что у меня просто не оставалось другого выхода. Я не могла, как обыкновенная женщина, сложить с себя эту ответственность. Это страшное бремя буквально лишило меня детства. Я всю жизнь была взрослой, Майкл. Была, потому что знала: в противном случае вся моя жизнь пойдет насмарку.
- Американцы не любят старых, некрасивых мужчин, - объяснил Кронкайт. Ведущий обязан быть э т а л о н н ы м, ничего не поделаешь.
Майкл глядел на нее, и в душе его зарождались гнев и печаль. Он жалел Элиан и негодовал на тех, кто взвалил на ее плечи бремя лжи.
Мы попрощались и разъехались: он - домой, я - в гости к приятелю.
— И ты действительно в это верила? Она кивнула.
В пять часов утра к нам позвонил Дмитрий Темкин, наш старый друг. (Помните песню \"Грин хилз\"? Музыку к фильму \"Сто мужчин и одна девушка\"?)
— И до сих пор верю. Ведь в конце концов именно это служит оправданием моей жизни. Что я без этой ответственности? Ничто. Снова хаос. А я не в силах вынести хаос.
- Только что убит Кеннеди.
Майкл покачал головой.
Приятель сел к машинке, я поехал на Си-би-эс. Кронкайт уже был здесь. Его трясло. Он сел на свое место - незагримированный, седой, с мешками под глазами.
— Нет, ты вовсе не ничтожество. — Он протянул ей руку. — Ладно, пошли.
- Когда же кончится этот ужас? - спросил он Америку. - Когда? Неужели мы никогда не научимся ценить и беречь Человека?
Казалось, прошло очень много времени, прежде чем ее пальцы коснулись его руки.
Я вышел на улицу в семь часов. Люди шли сосредоточенно, обменивались улыбками, останавливались возле витрин, толпились около табачных киосков словно бы ничего не произошло этой ночью, словно бы не погиб тот, кому они так аплодировали пять часов назад.
* * *
Господи, подумал тогда я, неужели новые скорости сделали мир таким равнодушным? Или же система г о н к и за миражем удачи делает всех черствыми друг к другу, взращивает эгоцентризм, какого еще не знало человечество? Или же здесь, среди грохота и гомона, категория с л у ч а й н о г о сделалась некой закономерностью повседневности?
— Итимада — болван, — хмыкал Удэ, доложив о том, как обстоят дела. Он стоял в телефонной будке на окраине Байлуки. Лицо его было в вулканической пыли. — У него были обширные планы. Они не касались вас.
Жестокое было то утро в Нью-Йорке, жестокое, до самой горькой безнадежности жестокое.
Удэ то и дело поглядывал в сторону машины, где на полу лежала связанная Одри с кляпом во рту.
Я вспомнил тогда ресторанчик ВТО на Пушкинской, ноябрь, потоки дождя на стеклах, веселое наше застолье и тишину, мертвую тишину, которая настала, когда кто-то, войдя с улицы, сказал тихо:
- Товарищи, убили Кеннеди.
— Он нанял двух туземцев, чтобы они разыскали документ Катей. Но я вышел на них. Бумаги у них не было, и они не знали, у кого она. Однако я выведал у них, что хотел оставить сыну Филипп Досс. Темно-красный витой шнурок. Вам это о чем-нибудь говорит?
Разошлись все вскорости, никто не пил. Оплакивали не президента США, нет, оплакивали отца двух малышей, Жаклин, которая стала вдовой, оплакивали человеческое горе...
Масаси на миг задумался.
Я не унижу себя утверждением, что-де, мол, \"русские добрее американцев\"; нет, просто наши основополагающие идеи добрей.
— Нет.
И никто меня не упрекнет за эти слова в пропаганде исключительности, ибо я сказал то, во что верю, то есть правду...
— Жадность превращается в глупость, как еда — в дерьмо, — глубокомысленно заявил Удэ. — Глупость сделала Итимаду уязвимым. Причем не только я смог до него добраться — это было бы еще полбеды. Нет, он стал уязвимым для итеки!(Удэ имел в виду европейца, Майкла Досса.) И этот итеки пробрался в его хваленое поместье!
...А в Мессине, где я должен был сдать \"фиатик\", все обошлось. Приемщик даже не заглянул в багажник. Я, однако, сказал ему:
— А тебе не приходило в голову, — спросил Масаси, — что толстяк Итимада, вполне возможно, хотел встретиться с Майклом Доссом? Как ты думаешь, почему он знал, куда отправить гавайцев на поиски витого шнурка? Очевидно, ему сообщил это по телефону Филипп Досс.
- Обидно, что вы не даете инструмент.
— Мне это не приходило в голову, — протянул Удэ.
Приемщик ответил по-итальянски:
— Тебе известно, где сейчас Майкл Досс?
- Но парле инглезе.
— Да. У Элиан Ямамото.
Нет так нет, еще лучше. Сосед по купе объяснил мне:
— Правда? — равнодушно переспросил Масаси. Удэ удивило, почему столь невероятная новость нисколько не заинтересовала Масаси. — Я хочу, чтобы ты переправил его сестру Одри ко мне в Японию.
- Живи сам и давай жить другим. Если все машины, сдающиеся в аренду, будут оснащены запасными баллонами и набором инструментов, то что же делать фирме \"автосос\"? Объявить себя банкротом? Или нанять мафиози, чтобы вынудить компанию по аренде предлагать машины с дефектом?
— Это будет непросто, — сказал Удэ. — И Майкл Досс тут шныряет, и федеральные службы по уши влезли в расследование столкновения в доме Итимады. Я связан по рукам и ногам.
Сосед достал из чемоданчика маленький приемник, выдвинул антенну, нашел радио Палермо. Передавали музыку - нежную, г у с т у ю, солнце и тепло, томление и ожидание было в ней.
— Не беспокойся. Я пришлю мой личный самолет. В аэропорту все будет подготовлено. Ее переправят в ящике, в грузовом отсеке. Тебе это не в диковинку, ты десять раз так переправлял людей. Но я смогу добраться на самолете до Мауи только через восемь часов.
- Каприччиозо по-сицилийски, - сказал сосед, - мелодия безмятежного утра. Вам нравится?
— Мне нужно время на подготовку.
Назавтра я прилетел в Москву. И хотя багаж разгружали куда как дольше, чем в Риме, и отсутствовали тележки, и надо было на себе тащить чемодан, пишущую машинку, хурджин и ящик с книгами, и таксист не подкатывал к тебе, а неторопливо и оценивающе спрашивал, не нужно ли мне ехать на вокзалы, я испытал блаженное, огромное, несколько расслабленное ощущение счастья.
— Хорошо. Я позвоню в несколько мест и свяжу тебя кое-с кем из моих людей на местах. Где они тебя найдут?
Нужно ли объяснять - почему? Особенно после \"путешествия по мафии\"?
Удэ сообщил Масаси название бара, в котором он был, когда выслеживал гавайцев.
Думаю, объяснения не потребны.
— Это в Вайлуку, — объяснил он. — Они поймут. Сейчас еще рано, и там закрыто, поэтому скажите им, что я пока посижу в пивнушке через дорогу. — Удэ немного подумал и добавил: — Да, и передайте им, что мне нужно оружие.
...Я никак не мог предположить, что спустя два года мне придется столкнуться с деятельностью одного из подразделений мафии, с теми, кто торгует и укрывает похищенные произведения мировой культуры, - лицом к лицу.
— Они достанут все, что тебе понадобится, — заверил его Масаси. — Тебе удалось выяснить, кто убил Филиппа Досса?
Глава,
— Это был не Итимада.
в которой рассказывается о знакомстве с Георгом Штайном из Штелле, достойным гражданином ФРГ
— Я тебя не об этом спрашивал.
1
— Я не знаю ответа на ваш вопрос, — сказал Удэ. — Как мне поступить с Майклом Доссом?
...Я понял, что это не просто журналистский п о и с к, когда Карл Вольф высший генерал СС, обергруппенфюрер и начальник личного штаба Гиммлера - долго не спускал с меня своих прозрачных, чуть ли не белых глаз, а потом быстрая улыбка тронула его сухой рот:
— Майкл Досс может интересовать нас только в том случае, если документ Катей у него, — сказал Масаси. — Пусть он получит красный шнурок. Он поможет нам понять, насколько тот важен. По-моему, совершенно очевидно, что Майкл Досс — единственная ниточка, ведущая к документу.
- Нет, нет, господин Семенов, я не любил рейхсминистра Розенберга и старался не иметь никаких дел - ни с ним, ни с его окружением... Я не очень-то верю, что он осуществлял реквизиции в музеях России, мне сдается, что это пропаганда победителей. Отто Скорцени прав был, когда говорил мне о той тотальной лжи, которая распространяется о так называемых нацистских зверствах... Ничего, правда восторжествует рано или поздно... Ну, а теперь давайте перейдем к ответам на ваши конкретные вопросы: я не боюсь правды, наоборот, я ее жажду.
— А я думаю, это пустая трата времени, — возразил Удэ. — Я уверен, что документ Катей сгорел в машине вместе с Филиппом Доссом.
...Второй раз я понял, что поиск культурных ценностей, похищенных в наших музеях, архивах, библиотеках, не простое дело, когда человек, который передал мне документы о п р о д о л ж а ю щ е м с я и поныне \"культурном бизнесе\", курируемом мафией, лег в клинику на обследование и попросил меня связаться с ним через пять дней, и я позвонил к нему, а мне ответили:
— Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал, — рявкнул Масаси. — Делай, как приказывают!
- Он умер, да, умер, кто бы мог подумать, такая жалость, совершенно неожиданный инфаркт миокарда.
— Документ Катей — это теперь самое главное, да? — спросил Удэ. — Я слышу в вашем голосе нетерпение. Но это не вы торопитесь. Это Кодзо Сийна торопится. Документ Катей — это священная реликвия Дзибана, а не ваша. По-моему, Кодзо Сийна уже стал новым оябуном Таки-гуми.
Ничего этого я, понятно, представить себе не мог, когда Иван Семенович, один из советников нашего посольства в Бонне, после моего приезда, - надо было открыть корреспондентский пункт \"Литературной газеты\" - предложил:
— Заткнись! — вскричал Масаси. — Ты снова будешь жрать свои грибы! Ты решил, что уже возвысился?
- Слушай, сегодня возвращается на Родину заведующий бюро ТАСС Александр Урбан, товарищи собрались проводить его, едем с нами, а?
— Нет, — печально сказал Удэ, ибо понял, что выбора нет: перед ним только один путь. — Но я все вижу яснее, чем вы или Кодзо Сийна. Я могу позабыть про документ Катей, могу свыкнуться с мыслью, что он утрачен безвозвратно. У меня не вызывает сомнений, что сейчас реальную угрозу для вас и Таки-гуми представляет Майкл Досс. Он пошел по стопам своего отца. Филиппу Доссу удавалось не допускать вас к власти, пока жив был ваш отец. И, проживи он подольше, он бы вас погубил.
И мы поехали, и было это за два года до того, как меня взяли в кольцо молодые полицейские на улицах ночного Бонна, и было у Александра Урбана весело и дружески, и он, протянув мне текст, отпечатанный на телетайпе, сказал:
— Или я его.
— Вы не думаете, что Майкл Досс постарается довершить дело, начатое отцом?
- Прочти, старик, может, пригодится на будущее...
— Дао, — произнес Масаси, — учит нас, что мудрец не лезет вперед, а, став позади всех, обнаруживает, что он оказался в самой выигрышной позиции.
В его корреспонденции (\"тассовка\", говорим мы) было написано: \"Об исчезнувшей Янтарной комнате и ее поисках написаны тома, однако последняя глава, видимо, еще не закончена. Розыски этого всемирно известного сокровища продолжаются. Все больше фактов свидетельствуют о том, что Янтарная комната находится на территории ФРГ. Еженедельник \"Цайт\" недавно опубликовал большую статью, в которой рассказывалось об ограблении нацистами оккупированных территорий СССР и других стран в годы второй мировой войны. Там сообщалось о Янтарной комнате, ее поисках и о благородной деятельности гражданина ФРГ Георга Штайна из Штелле, что под Гамбургом, который вот уже двенадцать лет занимается розыском сокровищ, украденных гитлеровскими фашистами. Много лет подряд он упорно ищет следы Янтарной комнаты.
— Какое мне дело до Дао? — с нескрываемым презрением произнес Удэ. — Дао — учение для стариков, которые слепы и глухи к тому, что творится вокруг них.
- Анализ документов СС, - рассказал Г. Штайн, - свидетельствует, что Янтарная комната, вероятнее всего, была запрятана гитлеровцами в соляных шахтах\".
— Законы Дао всемирны, — напомнил ему Масаси.
Решение ехать в Штелле к Георгу Штайну пришло, понятное дело, немедленно, однако поначалу надобно было купить машину и снять дом для корпункта \"ЛГ\". Купить машину - дело простое, занимающее от силы день-два. Фирма сама оформит документы, получит тебе номер, зарегистрирует машину, сообщит нужные данные в полицию и бургомистрат, застрахует, - время здесь имеет товарную ценность, им надобно дорожить. А вот снять квартиру куда как сложно, особенно в Бонне и его окрестностях: город маленький, а жителей, особенно из-за границы, - множество. Цены на пристойные квартиры очень высоки.
— Даосизм умер.
...Словом, купив \"форд\", переговорив с несколькими посредническими фирмами по поводу квартиры-бюро для \"ЛГ\", обсудив возможности аренды коттеджа с Иоахимом Енеке, одним из наиболее крупных агентов по аренде жилья, я решил отправиться в Гамбург.
Э, нет, подумал Масаси. Это твоей ум мертв.
...Сначала снег был мелким, сыпучим, нормальным январским снегом, но потом с Северного моря потянуло теплом и хлопья снега сделались громадными, будто в конце ноября у нас на Красной Пахре. Прекрасная дорога на Гамбург перестала быть прекрасной, все машины сбавили скорость; начали то и дело вспыхивать моргающие красные тормозные огни - авария. А потом скорость, не ограниченная в ФРГ, упала со 160 до 70 километров, и колонна машин показалась мне неким змееподобным, страшным существом, связанным незримыми нитями.
— Пока еще ты член моего клана, — сердито сказал он. — И ты будешь подчиняться своему оябуну.
Все это так, но вот вопрос, подумал, повесив трубку, Удэ, кто мой оябун?
Я понял, что к Штайну мне попасть трудно, тем более не зная толком дороги; кое-как выбрался из этого давящего, безмолвного, цельнотянутого потока машин, свернул на шоссе местного значения, остановился возле маленького кафе, зашел, спросил чашку чая, поинтересовался у хозяина, как лучше добраться до Штелле. Тот долго думал, потом крикнул жене на кухню:
* * *
- Ты не помнишь, к Штелле надо сворачивать возле пятого светофора или около седьмого? Та ответила:
Теперь тропинка сделалась совсем крутой. Майкл, понимавший, что за спиной у него огромная пропасть, шел очень осторожно. Вокруг росли такие толстые деревья, что видимость в любом направлении была не больше одного фута. Тем не менее Элиан поднималась на вершину быстро и уверенно. Она оказалась права. Подъем был долог, и Майкл начал раскаиваться в том, что они это затеяли. Его внутренняя тревога прошла, он очень устал, тело болело.
- Там объезд. Надо свернуть во второй переулок, проехать двести пятьдесят метров, потом свернуть еще раз налево, до первого светофора, затем уже направо...
Наконец Элиан остановилась. Повернувшись к нему, она указала рукой на горы. Майкл увидел впереди узкое ущелье, которое, словно гигантский клинок, рассекало скалы. Вход в ущелье как бы охранялся двумя огромными глыбами. Это были блестящие наплывы лавы — той самой, что много веков назад поднялась с океанского дна, и в результате этого катаклизма родились горные хребты.
- Вы только скажите, в каком направлении ехать, я сам доберусь...
Увидев глыбы, Майкл вздрогнул.
Хозяин не понял:
Неужели это действительно фигуры пригнувшихся воинов? — мелькнула у него мысль при виде глыб.
- То есть как это - \"в каком направлении\"? Я должен объяснить вам не направление, а точный путь, мой господин; на \"направлении\" вы сожжете бензина на пять марок, не меньше... Нет, во всем должен быть порядок. (\"Орднунг мус зайн\" - самое распространенное выражение у немцев среднего и старшего поколения.) Итак, вы едете до второго перекрестка, сворачиваете, далее проезжаете двести пятьдесят метров, еще раз крутите налево... Одну минуту, простите... Габи, а сколько метров надо проехать после второго поворота?
Он подошел поближе, чтобы выяснить, скульптуры это или нет, но убедился, что глыбы никто не обрабатывал. Это была их природная форма, несколько подчеркнутая эрозией. Они напоминали человеческие фигуры.
- Не более ста пятидесяти, - ответила с кухни невидимая мне Габи.
— Это путь богов, — прошептала Элиан. Но когда Майкл попытался войти в ущелье, она его удержала.
- Так вот, проедете сто пятьдесят метров; на углу увидите лавку герра Шнитце, скобяные изделия, поделки из бронзы, маски из гуми; затем останавливаетесь у светофора, не вздумайте выезжать на красный, полагая, что в деревне нет полиции, - а на самом деле они подлавливают нарушителей, как охотники коз... Затем проезжаете еще четыре светофора и лишь потом поворачиваете налево...
— Погоди! — сказала Элиан и скрыласьз а деревьями. А вернулась с гирляндами. Одну она сразу повесила себе на шею, другую — Майклу.
- Там тоже объезд, - сказала с кухни Габи. - Надо ехать по указателям, их всего четыре.
— Это листья ти, -сказала она. — Гавайцы считают это растение священным, потому что его очень любили древние боги. Эти венки надевают кахуны, когда приходят сюда. Листья ти защитят нас.
- Понятно, да? - спросил хозяин. - Ориентируясь на указатели, вы выедете к кирхе, а это уже Штелле. Кого вы там ищете?
— От чего? — спросил Майкл.
- Господина Георга Штайна...
Но Элиан уже шла мимо странных каменных стражников по тропинке богов.
- Хм... Слышишь, Габи?
* * *
- Слышу, - сухо ответили с кухни.
- Это тот самый Штайн, который вывозит за границу наши ценности? - спросил хозяин. - Простите, а вы - подданный нашей республики?
— По-моему, самое главное в разговоре, — сказал в телефонную трубку Удэ, — это то, что остается за скобками. Что делает на Мауи Элиан Ямамото? Тем более в компании Майкла Досса?
- Нет.
- Газетчик?
Кодзо Сийна молча размышлял. Дело в том, что Элиан была дочерью Митико, и он терялся в догадках, с какой стати дочь Митико якшается с Майклом Доссом. Сийне была не по вкусу мысль о том, что на Мауи без его ведома что-то творится.
- Да.
— А ты что по этому поводу думаешь? — наконец спросил Кодзо Сийна.
- Ага... Ну что ж, у нас свобода печати... От кирхи вы повернете направо, мимо большого сарая, и улица налево будет той, которую вы ищете.
— Я не доверяю Масаси, — моментально ответил Удэ. Сийна не знал, как отнестись к его словам. Может быть, в ответе Удэ больше эмоций, чем разума? Эмоциям Сийна не верил. Они окрашивали все, словно светофильтры, надетые на объектив фотоаппарата.
\"Мело, мело по всей земле, во все пределы...\"
Лучше, чем у Пастернака, не скажешь. Только у него еще горела свеча, и было двое, рядом, вместе, близко, было \"скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья\", а у меня был руль в руках, свет фар, одиночество, и тихая снежная лавина, опускавшаяся с неба, как в плохом кино конца тридцатых годов, и враз изменившееся лицо гостеприимного хозяина, услыхавшего о Штайне, а ведь поначалу он так заботливо объяснял мне дорогу...
— Когда я сказал Масаси об Элиан, он отреагировал очень странно, — продолжал Удэ. — Слишком небрежно, словно ему не терпелось перевести разговор на другую тему. У меня создалось впечатление, что ему известно о ее пребывании на Гавайях.
(Первые недели я мучился с этим \"первым светофором, вторым, пятым светофором\", я ж привык к исчерпывающему взмаху руки: \"Езжай прямо, не ошибешься!\" Как-то в Краснодарском крае, помню, ночью, остановил на дороге двух парней - никаких указателей, понятно, не было и в помине. Спросил, как проехать на Гривенскую. Парни удивились: \"Да кто же не знает, как проехать в тую станицу?! Мимо дома Карпухи, которая пироги печет и самогоном угощает, у ней кровель новый, потом через реку и напрямую!\" Нельзя терпеть, когда попусту жгут десятки тонн бензина в поисках села, городка, улицы! Ни одного указателя вы у нас не увидите, свернув с главной трассы! Ни одного!)
Что ты затеял, Масаси? — подумал Кодзо Сийна.
...В Машене, маленьком ганзейском городке, я остановился на ночлег в уютном отеле, - светофоры, мои ориентиры для поворотов, не работали, все занесло снегом; на улицах не было ни души; машины, словно замерзшие звери, приткнулись вдоль тротуаров; ни тебе грохочущих расчищающих путь тракторов, ни скребков дворников - огромная, шуршащая тишина... Поздно ночью прогрохотали два танка - видимо, власти подключают к борьбе с заносами бундесвер, иначе трагедия - дороги парализует, а здесь, в ФРГ, не рельсы решают проблему снабжения магазинов и ритм работы предприятий, но именно безукоризненные дороги.
— Ты выяснил, кто убил Филиппа Досса? — спросил он.
...Утром я проснулся затемно еще, подошел к окну и обомлел - все исчезло в торжественном, медленном, нереальном снегопаде; улица - по слабым огням фонарей - лишь просчитывала желтым пунктиром во мгле, которая, однако, делалась все более и более серой, низкой, давящей, и в этой хляби можно было уж разглядеть огромные снежные бугры - машины засыпало за ночь так, что их можно было принять за горки для дошколят.
— Пока еще нет.
(Я так и подумал тогда - \"дошколят\", и стало вдруг мне горько оттого, что никто и никогда не сможет здесь точно перевести слово \"дошколенок\", со всей заложенной в нем нежностью - как личностной, так и государственной. Чем больше люди пытаются упростить язык - в целях ли экономии времени, быстрейшего ли обмена идеями в век НТР, - тем язык делается сложнее и с т р а ш н е е, сказал бы я. Например, англичане сконструировали некий \"бэйсик инглиш\", то есть язык, состоящий всего из 800-1000 слов, зная которые можно свободно разговаривать и читать газеты и журналы. Но на этом новом \"базисном\" нельзя сказать: \"курица высидела яйцо\"; для того чтобы передать эту простейшую информацию на \"базисном\" языке, фраза должна быть построена следующим образом: \"Домашняя птица женского рода обязана потратить определенное время для того, чтобы на свет появился птенец\".)
— Продолжай выяснять, — велел Сийна. — Что же касается Майкла Досса, то поступай, как тебе прикажет Масаси. Пусть Майкл Досс получит красный шнурок. Я думаю, Масаси прав: итекиприведет нас к документу Катей.
2
...Я позвонил к Штайну из Машена, он еще раз просчитал количество светофоров и расстояние от одного до другого, подтвердив таким образом правильность ориентиров, данных мне накануне незримой Габи и ее мужем, сказал, что ждет меня и готов к разговору - самому подробному.
Значит, подумал Удэ, Сийна тоже не чувствует, что Майкл Досс представляет для них угрозу. Но ведь ни Сийна, ни Масаси не видели его в действии, — тут же напомнил себе он. — Для них он только итеки,иностранец.
Десять километров до Георга Штайна я одолевал чуть ли не час. Все радиостанции ФРГ полны сенсационными сообщениями об авариях на дорогах, заносах, трагедиях в горах - такого снегопада не было чуть ли не полвека... Под аккомпанемент этой хорошо поданной радиотревоги я добрался до Штайна. Типичная двухэтажная крестьянская постройка, яблоневый сад в снегу, большой, красного кирпича сарай, и сам хозяин на пороге: в гольфах и толстых носках, на ногах - тяжелые бутсы; лицо изранено, улыбка - открыта и неожиданна, рукопожатие крепкое, дружеское...
Но Удэ и сам знал, что нужно делать в подобном случае. Майкл Досс был слишком опасен, чтобы оставить его в покое. Он был умен и непредсказуем. И знал симпо, стратегию обмана.
Фрау Штайн зовут Элизабет, она басиста и громкоголоса, сразу же пригласила к кофе.
- Хорошо, что вы приехали в такой снегопад, полиции не с руки ехать за вами следом, - улыбнулась она, и эта веселая открытость сделала знакомство с семьей легким и надежным: самые счастливые люди на земле - люди без комплексов; они живут уверенно и надежно в самой, казалось бы, трудной ситуации.
Удэ принял решение. Он решил не подчиняться Кодзо Сийне и Масаси. Здесь он должен сделать свой собственный выбор. От подобных решений зависела жизнь и смерть, и Удэ уже знал, что ему предпринять, еще тогда, когда наблюдал за Майклом Доссом.
- Итак, начнем с того, что мне уже удалось сделать, - продолжил Штайн. Как и во всяком поиске, элемент случайности невероятно высок. Тем не менее я пытаюсь прежде всего уповать на порядок, а порядок будет лишь в том случае, если я получу максимум информации о третьем рейхе, о тайных \"депо\" для складирования ценностей, о грабежах оккупированных территорий. Двенадцать лет работы в архивах увенчались удачей: нам с Элизабет удалось установить место хранения ценностей, принадлежавших Псково-Печорскому монастырю. При поддержке графини Дёнхоф, владелицы еженедельника \"Цайт\", и ряда членов бундестага эти ценности были возвращены законному владельцу, сумма достаточно велика, сотни тысяч марок, если не больше. Я был удостоен ордена русской православной церкви, чем весьма - как человек верующий - горжусь. Затем мне удаюсь установить местонахождение похищенных нацистами материалов из Смоленского областного архива, за что мне были вручены золотые часы от Института марксизма-ленинизма, чем я также высоко горд.
Его нужно убить!
* * *
- А с чего все началось? - спросил я.
- Мне трудно ответить однозначно...
Они вынырнули из полной темноты в яркий лунный свет. Горы казались плоскими, двухмерными, острыми, словно лезвия ножей; все было видно так отчетливо, что даже дух захватывало.
- Все началось с того, как нацисты расстреляли сестру и отца Георга, сказала фрау Штайн.
На дереве над их головами запела какая-то ночная птица, а потом улетела прочь, расправив могучие крылья. Майкл успел заметить рожки на ее голове и горящие желтым пламенем глаза. Что это? Сова?
- А может быть, отсчет пошел с того дня, когда я оказался на фронте, задумчиво отозвался Георг Штайн, - и воочию увидел, что такое война, кровь, ужас, безысходность.
Он решительно поднимается со стула, движения у него моложавые, крепкие; выходит в соседнюю комнату, манит меня за собою.
— Аккуратнее, — предупредила Элиан. — Смотри, не сходи с тропинки. — Она указала на голый участок скалы, подвергшийся сильному выветриванию, так что в скале образуется водопад. А в сущности, как сейчас, этот отрезок пути бывает опасен, потому что скала становится скользкой.
- Вот, - говорит он, обводя руками стенные шкафы, - здесь собрано более пятидесяти тысяч микрофильмированных документов о гитлеровцах и о русских сокровищах, вывезенных ими в рейх. У меня нет автомобиля, но у меня есть уникальный аппарат, который дает мне возможность читать самые испорченные документы, а ведь опыт работы с архивами привил мне мой покойный отец, поскольку он был одним из руководителей торгово-промышленной палаты Кенигсберга... А моя сестра работала с Янтарной комнатой, когда та была доставлена в Кенигсберг...
Майкл нагнулся и провел пальцем по голой скале.
...Мы допили кофе, Штайн зажег свет, отчего снегопад сделался совершенно нереальным, театрализованным; в комнате стало темнеть, хотя день только-только начался.
— А что тут произошло? — спросил он.
- Итак, вернемся к самому началу, - сказал Штайн. - А началом все-таки следует считать тот день, когда я вернулся на пепелище и оказался совсем один на белом свете: отец - расстрелян, сестра, двадцати одного года, расстреляна... Они были связаны с участниками антигитлеровского заговора графа Штаффенберга, неоднократно встречались с членом оппозиции Гёрдлером, обсуждали с офицерами-заговорщиками приказы министра восточных оккупированных территорий Альфреда Розенберга о вывозе русских ценностей в рейх... Меня от расстрела спасло лишь то, что я был на фронте, - гестапо уничтожало всех членов семей из числа тех, кто решился поднять руку на жизнь \"великого фюрера германской нации\"... А ведь это было летом сорок четвертого, когда каждому было ясно, что поражение неминуемо, Красная Армия вышла к границам Германии, позади были и Сталинград, и Курск, и прорыв блокады Ленинграда, и крах под Минском... Рейхом правили безумцы, логика исключалась из всех сфер общественной жизни; царствовало истерическое кликушество \"рейхспропагандиста\" Геббельса, настоянное на животном национализме, слепой вере в гений фюрера и на бездоказательной убежденности в победе германского оружия. До сих пор трудно понять, что случилось с народом: люди видели, что перед ними сидит кошка, но достаточно было Геббельсу прокричать, что это не кошка, а собака, как все начинали громко убеждать друг друга в этом же, и только ночью, чаще всего во время бомбежек, да и то немногие, находили в себе мужество признаться, что все-таки кошка есть кошка, а никак не собака...
— Это зависит от того, во что ты предпочитаешь верить, — откликнулась Элиан. — Гавайцы рассказывают, что тут разыгралась великая битва, и победители сбросили своих врагов со скалы.
- Ты отвлекаешься, - заметила фрау Штайн, налив нам еще по одной чашке кофе, - журналисты любят конкретность и однозначность.
Майкл вытянул шею, стараясь заглянуть как можно дальше, а потом отошел от высохшей чаши водопада.
- Смотря какие, - обиделся я за журналистов.
- Такие, как графиня Марион Дёнхоф, не любят однозначности, - поддержал меня Георг Штайн, - потому что, дорогая, когда мы с тобой начинали поиск, в этой стране почти все были однозначными сторонниками \"холодной войны\". Без поддержки директора газеты \"Цайт\" Дёнхоф мы бы просто-напросто не смогли начать работу. Она не только дала нам рекомендательные письма, не только помогла с микрофильмированием архивных документов, но несколько раз просто-напросто заступалась за меня перед далеко не безобидными правительственными учреждениями: отнюдь не все поддерживали и поддерживают саму идею нашей работы.
— По гавайским преданиям, — продолжала Элиан, — в самом начале, когда водопад только образовался, он был красен от крови воинов.
- Ах, мужчины всегда правы, - улыбнулась фрау Штайн, - заклевали бедную женщину. Но самое начало работы Георга я все-таки должна отнести к концу сороковых годов, когда он узнал о клятве его отца и сестры: \"Сделать все, чтобы награбленное нацистами было возвращено законным владельцам\". А для этого надо было иметь хоть какую-то материальную базу. И Георг начал работать на ферме моего отца - как обычный крестьянин. И он работал так до конца шестидесятых годов, когда мы смогли собрать денег, чтобы начать наш поиск.
— И ты в это веришь? — спросил Майкл.
- Верно, - согласился Штайн. - Но формальным толчком к моей работе послужила маленькая заметка, опубликованная в \"Цайт\", о том, что поиски Янтарной комнаты продолжаются. Я отправился в Гамбург, к знакомому адвокату, и тот свел меня с графиней Дёнхоф. Я рассказал ей о клятве моих отца и сестры. Она пообещала свою помощь и, надо сказать, ни разу не отступила от данного слова. И тогда мы с Элизабет начали.
- Ах, Георг, - сказана фрау Штайн, - ну при чем здесь я?! Ты начал, не надо скромничать - начал ты!
— Не знаю. Это же не моя родина. Но я чувствую здесь источник силы. Его все чувствуют. Это нельзя отрицать.
- Дорогая Элизабет, я благодарен за столь щедрую оценку моего труда, но без тебя поиск не продвинулся бы ни на дюйм! Все в этом мире зависит от подруги, которая рядом: либо это единомышленник, уверенный в тебе и правоте твоего дела, либо комплексующий, мятущийся человек, не понимающий тебя, больше обеспокоенный реакцией окружающих на себя, чем твоим делом. В первом случае ты победитель, чем бы ни кончилась схватка, ибо двое - это двое, это один плюс один, то есть м н о ж е с т в о; во втором случае нужны нечеловеческие усилия, чтобы продолжать дело; с г о р а н и е невероятно быстро, грядет усталость, отчаяние. Словом, если бы не ты со мною рядом - во всем и всегда, - я бы отступил: при нацистах меня сломали в первый раз, и потребовалось пятнадцать лет, чтобы, как писал Чехов, вытравить из себя раба, а второй раз подняться не дано никому. Воистину, история повторяется дважды: первый - трагедия, второй фарс. Словом, сначала я поработал в архиве журнала \"Цайт\" и остановился на крохотной, набранной петитом заметке о том, что в библиотеке университета в Геттингене обнаружены \"некие\" балтийско-ганзейские архивы. Путного ответа на вопрос, какие это архивы, я получить не смог, мне лишь намекнули, что связаны они с Пруссией. Поиски п о д х о д о в к \"прусско-балтийской\" проблематике привели меня в Западный Берлин: там существует вновь созданный \"архив прусской культуры\". Я погрузился в изучение материалов, благо было рекомендательное письмо из Гамбурга, и обнаружил, что в Геттингене, в так называемых \"балтийских архивах\", хранятся какие-то документы из советских городов Тарту, Таллина, Новгорода и Смоленска, - всего восемнадцать тысяч дел! Я запросил власти: действительно ли часть русских архивов находится у нас?
На ее лицо падали ночные тени. Казалось, чьи-то пальцы трогают Элиан за щеки, пробегают по шее. Холодный звездный свет мерцал в ее черных глазах, и они казались поразительно большими. Ветер трепал длинные волосы девушки, и они беспрестанно вздымались и опадали, словно крылья ворона.
Мне ответили, что русские архивы в описях не значатся. Тогда я купил в архиве США тридцать тысяч копий документов о рейхсминистре Розенберге. Исследование этих документов доказало: архив из Смоленска, представляющий огромную историческую ценность, был вывезен Розенбергом. Работая в Геттингене, я встретил друга моего отца, кенигсбергского архивариуса Форстройтера. Он помог отснять четыре тысячи дел из другого русского архива. Это уже доказательство. Это был, как ни странно, первый реальный подступ к тайне Янтарной комнаты.
У Майкла вдруг возникло ощущение, что до сих пор он по-настоящему не замечал Элиан. А сейчас как бы открыл для себя ее образ, увидел его, словно на полотне художника; эта звездная ночь, это удивительное место, заряженное энергией, помогли ему понять, какая же есть Элиан на самом деле.
- Вы обнаружили следы в этих архивах?
Майкл прикоснулся к ней и почувствовал, как бьется ее сердце. Ему вдруг показалось, что у них один пульс, что водопад как бы связал их воедино, и они растворились друг в друге. Сердце Майкла широко распахнулось, и ожесточение, броней защищавшее его душу, вмиг исчезло — так соскальзывает со змеиного тела, старая, отмершая кожа.
- Нет. Но ведь сначала надо заявить себя. Это у нас приложимо к любому делу. Я заявил себя, обнаружив архивы, которые до той поры прятали. Мне приходилось к р а с т ь с я к тем документам; я поначалу говорил архивариусам, что увлечен темой средневековых уголовников; только такая наивная хитрость открыла мне дела одиннадцатого - восемнадцатого веков, в том числе в архивах ганзейских городов. Ко мне привыкли, работать стало спокойнее, и я начал искать не только \"уголовные дела\" из вывезенных Розенбергом архивов, но и такие, например, бесценные вещи, как грамоты об основании городов, документы из Нарвы, и не только оттуда; главной удачей была находка гитлеровских документов о том, куда были вывезены ценности Псково-Печорского монастыря.
— Элиан... — выдохнул Майкл, но она разорвала возникшую было связь, отдернув руку и отодвинувшись от него.
- Георгу очень помогли средневековые уголовники, - вздохнула фрау Штайн, они стати нашими добрыми сообщниками.
- В моей работе важно уметь ждать, - улыбнулся Штайн. - Не все уголовники еще исчезли... Я не сразу сообщил о своей находке. Зафиксировав найденные документы, я написал федеральному министру, попросив дать информацию о Янтарной комнате. Мне ответили, что такого рода документами министр не располагает и никаких архивных дел ни из Кенигсберга, ни из других русских городов в архивах ФРГ не значится. Лишь после этого я организовал передачу ценностей Псково-Печорского монастыря в СССР. Редакции ряда наших журналов дали материалы: \"Штайн делает благородное дело, он смывает с немцев грязь Розенберга\".
— Нет, — прошептала Элиан. — Ты на самом деле не хочешь меня.
- А через несколько недель после этого из архива города Фрайбурга Георг получил письмо: \"Мы готовы помочь вам в поисках Янтарной комнаты\", - добавила фрау Штайн.
Нависшая над ними скала отбрасывала такую густую тень, что создавалось впечатление, будто Элиан стоит без движения, будто истукан.
...К тому времени Георг Штайн имел уже в своем архиве немало материалов, связанных с Янтарной комнатой. Он прослеживал день за днем судьбу этого бесценного произведения искусства. Постепенно в его голове складывалась версия.
...Итак, в ноябре 1942 года Янтарная комната была доставлена грабителями в Кенигсберг. Архивариус Форстройтер помог Штайну получить памятку кенигсбергского архитектора Хенкенсифкена, в которой было сказано, что вплоть до февраля 1944 года Янтарная комната хранилась в юго-восточном флигеле замка, на третьем этаже. В феврале 1944 года случился пожар в залах, где была развернута выставка вермахта: пламя бушевало чуть не всю ночь. После этого Янтарную комнату поместили в подвал, начали готовить к эвакуации; там она хранилась вплоть до самого сильного налета союзников, до 30 августа 1944 года.
— Как ты можешь знать, чего я хочу? Майкл скорее не увидел, а догадался, что на лице Элиан промелькнула ироническая усмешка.
- Но она могла погибнуть во время этого налета? - спросил я.
— Поверь, что я не зря говорю тебе это, Майкл. Ты не хочешь меня... или весьма скоро не захочешь. И никто не захотел бы.
- Нет, - убежденно ответил Штайн. - Существуют два очевидца. Первый архитектор Хенкенсифкен, который отвечал за ремонт замка после бомбежки: он показал под присягой, что видел Янтарную комнату в подвале после налета; второй человек - профессор Герхард Штраус, он живет ныне в ГДР. Единственное, что погибло, - так это зеркала Янтарной комнаты, все остальное цело. Из разрушенного замка Янтарную комнату передислоцировали в подвал церкви Нойросгернекирхе, а уже оттуда ее мученический путь лежал в третий рейх.
- Как вывезли комнату? Кто? Когда? - спросил я.
- Я же говорю - моя работа тренирует выдержку, надо уметь ждать. Поэтому я переброшусь к своей поездке в Советский Союз, когда был приглашен для передачи открытых мною ценностей русским. Работники музея в Пушкине дали совет. \"В Кенигсберг, - сказали они, - вывезена не только Янтарная комната; люди Розенберга вывезли бриллианты, изделия из золота, жемчуга, много живописи, коллекции фарфора. Часть этих предметов, как мы слыхали, мелькнула потом в Швейцарии. Это - один путь поиска. Второй путь связан с коллекциями янтаря, хранившимися в Кенигсбергском университете. Если где-либо появится след этих коллекций - значит, поиск надо продолжать таким образом, чтобы выяснить, кто и когда переправил этот янтарь в рейх\".
...И снова начались поиски. В архивах ФРГ Штайн сумел выяснить, что во время бомбежек ящики с коллекциями изделий из янтаря, принадлежащие университету, были спрятаны в том же подвале там же, где хранилась наша \"комната\". На этом след обрывался. Куда они исчезли, кто их потом вывез, неизвестно. Волна публикаций в прессе кончалась, наступила тишина, а потом в некоторых газетах раздались хорошо сработанные голоса: \"Он же фантазер, этот Штайн, один раз ему повезло с ценностями Пскова, но это, видимо, его первая и последняя удача\".
— Но почему? Что в тебе такого уж страшного?
...Пять лет назад в Геттингене было закончено строительство нового здания геологического факультета. Когда студенты начали перебираться туда, они перетащили и покрытые пылью ящики, хранившиеся среди прочей рухляди в подвалах старого университета. Ящики были грязные, тяжелые, перетаскивали их с трудом, а когда вскрыли, то там оказалась коллекция янтаря.
Элиан поежилась.
Вызвали Штайна. Он тщательно изучил экспонаты и дал заключение, что все эти изделия принадлежали Кенигсбергскому университету.
Потом нашлись еще две янтарные коллекции - тоже из Кенигсберга. Следовательно, по всем законам логики, и Янтарная комната была вывезена из того же самого подвала в Кенигсберге, где хранились эти коллекции университета.
— Я безобразна.
- Когда я стал пристально исследовать историю эвакуации коллекций из Кенигсберга, выяснилась примечательная подробность: в Геттингене работал профессор фон Андрэ, одинокий старик, который порой даже ночевал в аудиториях. Правда, мне понадобилось время, чтобы доказать: этот \"несчастный\" профессор раньше жил в Кенигсберге, имел там виллу, был деканом факультета Кенигсбергского университета, но при этом состоял в СС, имея ранг полковника, то есть штандартенфюрера, истинный \"старый борец\", убежденный нацист!
— Нет. Ты очень красива.
Он-то и оказался летом 1945 года в английской зоне оккупации Германии, в Нижней Саксонии, неподалеку от Геттингена - там, где расположена соляная шахта \"Б\" \"Виттекинд\", возле Фольприхаузена. Именно в этой шахте начиная с 1938 года были размещены тайные склады боеприпасов германского вермахта. Затем, когда налеты союзников усилились, был получен приказ эвакуировать в эту и другие шахты наиболее ценные университетские библиотеки и архивы. Сюда, например, были перевезены почти все книги из Геттингена. А начиная с 1944 года нацисты стали свозить сюда ценности, награбленные в Советском Союзе.
Мертвенная неподвижность Элиан стала просто невыносимой.
- Существует документ, подписанный неким эсэсовцем 15 января 1945 года. Текст звучит так: \"Акция, связанная с Янтарным кабинетом, завершена. Объект депонирован в \"В. Ш.\". А иначе, как \"Виттекинд шахт\", эти две буквы не расшифровать...
- Не слишком ли категорично? Можно ведь подставить и другие слова, нет?
— Я помню тот день, — медленно произнесла она, — когда осознала, что у моих родителей нет друг для друга теплого слова. А потом, как-то ночью, выяснилось, что они и любовью никогда не занимаются. Вскоре после этого я поняла, что они не любят друг друга. И задумалась: а меня-то они любят или нет?
Действительно, министр \"восточных территории\" рейхсляйтер Розенберг создал специальный \"айнзацштаб\" для вывоза ценностей из оккупированных государств Европы, засекретив, а временами и закодировав наиболее ценную информацию.
В \"айнзацштабе Розенберга\" работало 350 экспертов по искусству, библиотекари, архивариусы; \"эксперты\" носили форму вермахта и подчинялись генералу Герхарду Утикалю, фанатичному национал-социалисту: в апреле 1944 года, за тринадцать месяцев до краха, он составил докладную записку, в которой наметил \"вывоз в рейх картин, библиотек и архивов Великобритании после того, как вторжение на остров закончится неминуемой победой Германии\".
Элиан вздохнула.
Именно этот-то \"айнзацштаб\" и занимался грабежом наших культурных ценностей. Говорят, что лишь одно из подразделений этого штаба хауптарбайтгруппе \"Митте\", дислоцировавшееся в 1944 году в Минске, вывезло 4 миллиона советских книг!
— Я решила, что они не могут меня любить, что ни один из них не способен испытывать чувство любви. И мне стало ясно, что наша семья распадется, если я не вмешаюсь. Помнишь, я говорила тебе о грузе ответственности? Я делала все, что было в моих силах, пытаясь сохранить нашу семью. Моим родителям было так глубоко наплевать друг на друга, что я постоянно пребывала в ужасе: вдруг кто-нибудь из них уйдет и семья распадется? Что тогда будет со мной? Я не могла себе этого вообразить. А если в ночных кошмарах и видела подобные сцены, то меня охватывал неизъяснимый ужас.
Один из ближайших сотрудников Розенберга, \"старый борец\" Арно Шикеданц, разработал план организации тайников для награбленных ценностей - \"объекты торга\" надо было надежно укрыть, дав \"ключ\" к сокровищам лишь узкому кругу \"посвященных\".
Поэтому вся моя жизнь была направлена на сохранение нашей семьи, на то, чтобы не дать моим родителям разойтись. Я стала как бы контрольным датчиком. У меня не было другого выхода. Я много лет подряд жаждала удержать моих родителей от разрыва, как голодный жаждет пищи. При этом гастрономический аппетит я потеряла. Это было своего рода помешательство. Но именно оно помогало мне жить. В конечном итоге я контролировала развитие событий и понимала, что, пока в состоянии это делать, все будет в порядке. Мой отец нас не бросит, мама не увезет меня. Все будет хорошо.
В апреле сорок пятого Шикеданц застрелился.
Элиан засмеялась, у Майкла от ее смеха похолодело внутри.
Тайна ушла вместе с ним.
- Согласны включиться в поиск? - спросил Штайн, откинувшись на спинку кресла. - Если \"да\", то я подробно остановлюсь на целом ряде пунктов, где требуется срочная помощь. Если \"нет\", то допьем кофе и расстанемся по-приятельски.
— Но было ли все хорошо? — продолжала Элиан. — И да, и нет, я выжила, наша семья не распалась. Но я была совершенно безумной.
- Да.
- Что ж, хорошо. Но вы должны отдать себе отчет, что мною периодически интересуется тайная полиция, хотя я не предпринимал ни одного противозаконного шага.
— А теперь? — Майкл наконец обрел дар речи. — Разве это до сих пор не кончилось?
- Каждое действие Георга соответствует нормам конституции, - добавила фрау Штайн, - мы очень следим за тем, чтобы не подставиться под удар недоброжелателей.
— Нет, кончилось, — сказала Элиан. — И я уже в своем уме.
Фрау Штайн отошла к стене, включила приемник, нашла станцию, которая передавала музыку; супруги переглянулись. Штайн благодарно улыбнулся жене, подвинулся ближе ко мне, продолжил:
— Что бы ты про себя ни рассказывала, я не изменю своего мнения о тебе, — сказал Майкл.
- Далее... В результате тех поисков, когда я выяснил, где находятся материалы Смоленского архива, мне попались документы о том, что часть ящиков с русской живописью, вывезенной из картинных галерей Харькова и Киева, хранилась во Франконии, в замке Кольмберг, который принадлежал бывшему послу Германии Фореджу, а потом был продан его сыном Эрлом некоему Унбехавену, из гестапо. Бургомистр района, где расположен этот замок, господин фон Мош, хоть состоит в христианско-демократической партии и казалось бы, должен считаться правым, на самом деле осуществлял аресты гитлеровцев после войны, проводил денацификацию и, noзнакомившись со мною, когда я решил отправиться в Кольмберг для переговоров с Унбехавеном, сказал: \"Снимаю шляпу перед человеком, который рискнул продолжать борьбу против этих мерзавцев\" Узнав, что я намерен переночевать в замке, превращенном ныне Унбехавеном в гостиницу и музей восточной культуры, фон Мош пытался отговаривать меня: \"Слишком рискованное дело, там - нацисты\". Я стоял на своем, ибо, по документам Розенберга, в Кольмберг было привезено много русских картин. Разговор с Унбехавеном дал мало, но что-то дал, ибо я показал ему письмо от Штрауса, да-да, Франца Йозефа Штрауса, я - это тоже моя хитрость - послал ему запрос о культуре, и тот ответил мне, поскольку я рассчитал время - начиналась предвыборная кампания, а в эти месяцы надо быть демократичным и бороться за каждый голос, а имя Штрауса у людей старшего поколения в Баварии и Франконии пользуется огромной популярностью, оно словно бы гипнотизирует собеседников. Именно это и случилось с Унбехавеном: он передал мне для ознакомления ряд описей картин, которые были в замке во время войны. Утром фон Мош прислал в Кольмберг полицию - боялся за мою жизнь. С тех пор туда мне путь заказан. А в замок надо съездить, посмотреть музей, поговорить с людьми в округе, собрать возможно больше информации. Готовы? Но, понятно, не как русский: Унбехавен просто-напросто не станет говорить с вами.
— Моя душа умерла.
- По-английски он понимает?
- Да. Там расквартировано несколько американских дивизий...
— Не понимаю.
- Он понимает английский очень хорошо, - заметила фрау Штайн.